Андрей Валентинов 
Око Силы. Третья трилогия. 1991–1992 годы

Око силы – 3

«Око силы. Третья трилогия. 1991-1992 годы»: ЭКСМО; Москва; 2001
ISBN 5-04-008621-0
Аннотация

Незабываемый 1991 год… Наивные молодые люди спешат к бетонным стенам Белого дома, чтобы защитить российскую демократию. Но защищаться приходится им самим. Молодой историк Николай Лунин и его друзья, сами того не желая, сталкиваются с одним из секретов государственной власти. Преступившим невидимую черту нет пути назад. Трудно выжить, еще труднее – победить тех, кто почти целый век незримо правит страной…
Третья трилогия знаменитого романа Андрея Валентинова впервые выходит в авторской редакции. «Око Силы» – тайная, спрятанная от нас история XX века.

Андрей Валентинов
Око Силы
Третья трилогия
1991–1992 годы

Книга седьмая. Преступившие

Двадцатая ночь месяца августа года Белой Козы, от Рождества же Христова 1991-го, подходила к середине. Она была жаркой и душной, и Столица, сжатая железными клиньями танковых дивизий, вплотную обступивших город и уже рассекших его в нескольких местах, так и не перевела дух. Вторые сутки люди стояли против людей, броня – против брони, и непреклонная воля – против другой, столь же непреклонной. 
Но эта ночь должна была стать последней. Воля, двигавшая танки к центру города, готовилась нанести завершающий удар по все еще не сдавшемуся врагу. Противостояние подходило к финалу, и где-то в тиши и уюте огромного белого здания на Калининском люди в зеленых мундирах с золотыми погонами уже вынесли приговор. Он не подлежал обжалованию: противник, занимавший другое гигантское здание на противоположном конце этого же проспекта, такое же белое и еще более высокое, был обложен со всех сторон. Невдалеке от Столицы, надежно защищенные радарами и ракетными установками, грели моторы десятки боевых вертолетов. Стальная саранча не боялась врага. Еще час – и ночь загудит винтами не знавших поражения машин, тьма над Белым Домом осветится недолгим, но ярким огнем, и танкам останется только не спеша перемолоть траками кашу человеческих тел. Люди в зеленых мундирах нетерпеливо посматривали на часы. Рассвет, победный рассвет, был уже близко. 
Но вот внезапно в тиши одного из кабинетов нервно звякнул телефон, и чей-то далекий голос сообщил тому, кто уже подписал приговор Президенту и всем, кто вторые сутки прикрывал собою бетонные плиты Белого Дома, нечто такое, отчего разом зазвонили десятки других телефонов, тихий шепот сменился криком, а уверенность в победе – растерянностью и страхом. Случилось нечто, чего не могли предусмотреть люди в зеленом, несмотря на опыт, на мощь электроники и на свое кажущееся всезнание. С северо-востока, от серых, покрытых вечным лесом вершин Урала, на Столицу двинулся новый нежданный противник, справиться с которым не могли даже стальные осы с полным боекомплектом самонаводящихся ракет. 
На Столицу шел грозовой фронт. Он появился словно ниоткуда, его не заметили всезнающие военные метеорологи, раскинувшие сеть станций от моря Лаптевых до опаленной солнцем Кушки, его проглядели даже спутники, хотя спутники ничего не могли упустить. Фронт возник внезапно, двинувшись на Столицу с чудовищной, невероятной даже для грозы скоростью. Казалось, некая Сила, превосходящая все другие в сотни раз, решила вмешаться в ход катившегося к финалу действа. 
Тучи надвигались, накрывая собой небольшие поселки у окружной дороги, затягивая небо над уже готовыми взлететь вертолетами, и неслышно наваливаясь на город. На миг духота стала непереносимой, но вот ударили первые капли нежданного дождя, и Столица впервые за эти дни свободно вздохнула. 
Приговор не был приведен в исполнение. Белый Дом стоял, по-прежнему почти безоружный против окружавших его стальных колонн, а люди в зеленых мундирах лихорадочно искали другое решение, надеясь еще переиграть то, что так и не состоялось, что было нарушено и сломлено кем-то, еще более могущественным, чем вся стальная мощь, окружившая замершую в ожидании Столицу. 

Глава 1. Белый Дом

Келюс сгорбился на неудобном металлическом стуле, тщетно пытаясь заснуть. Стул явно не был предназначен для ночного отдыха, но выбирать не приходилось – в комнате на всех не хватало даже стульев. Спать хотелось невероятно, но Келюс все-таки с куда большим удовольствием спустился бы вниз, где глухо гудела гигантская толпа, окружавшая Белый Дом. Однако покидать комнату ни он, ни остальные не имели права.
Первый день в Белом Доме прошел почти незаметно. Все было внове и как-то нестрашно, скорее напоминая очередной митинг – только трибуной теперь служила броня бронетранспортера. Ораторы, как обычно, сменяли друг друга, наконец появился Президент, бросивший в толпу несколько коротких жестких фраз. Келюс аплодировал вместе со всеми, привычно посмеиваясь над президентским аканьем и подсчитывая знаменитые «шта-а-а», разносившиеся над площадью. Однако с наступлением темноты настроение изменилось. У бетонных стен осталось не более трех сотен добровольцев, не было ни оружия, ни теплой одежды, а в ближайших переулках уже гудели танковые моторы.
Келюс остался. Пересиживать ночь в теплой квартире у настроенного на волну «Свободы» радиоприемника было попросту стыдно. К тому же его не держало то, отчего не вышли на площадь другие: родители, семья, работа. В свои двадцать семь Келюс был волен выбирать дорогу сам.
Впрочем, его ждал дед. Но старик, полный тезка – Николай Андреевич Лунин – в эти дни стоял по другую сторону бастионов, с теми, кто окружил танками Белый Дом и поднимал в воздух вертолеты, готовясь размазать Келюса и его товарищей по бетонным плитам набережной. Дед тоже был свободен и сам сделал свой выбор.
…Лунин-старший оставался последним и единственным из всех известных Келюсу родственников. Они жили вдвоем после того, как десять лет назад родители Николая погибли в рухнувшем над Гималаями самолете по пути в Дели, где отец работал советником посольства. Дед почти не менялся, хотя возраст его приближался к девяти десяткам, и Келюсу порой становилось не по себе при мысли, что он живет под одной крышей с современником русско-японской войны и большевиком доперекопского призыва.
Сам Келюс вышел из партии еще весной, что, собственно, и обеспечило ему полную свободу в последующие месяцы. Руководство института, где Лунин-младший преподавал историю, уволило его почти мгновенно, сославшись на счастливо подвернувшееся сокращение штатов. Николай пожал плечами, не став искать защиты ни у друзей-демократов, ни у деда, грозившегося надеть свои награды за три войны и отправиться искать правды в серый Вавилон Центрального Комитета. Возвращаться на работу не хотелось. Келюс читал газеты, с недоверчивой усмешкой просматривал телевизионные новости и ждал неизбежного – того, что и случилось в этом августе.
Итак, Лунин-младший не ушел, и первая, страшная и безнадежная ночь пощадила тех, кто вместе с ним редкой цепочкой прикрывал подъезды Белого Дома. Наутро же, когда стало ясно, что обошлось, площадь вновь наполнилась народом. Замелькали видеокамеры суетливых репортеров, снова выступал Президент, еще более резко и зло кидая в толпу свои знаменитые «шта-а-а». Появились крепкие неразговорчивые офицеры в пятнистых камуфляжных куртках, прогрохотало и замерло посреди площади несколько танков под полузабытыми трехцветными штандартами, и Николая впервые накормили горячим обедом. Защитников делили на отряды, баррикады срочно укреплялись бетонными плитами, а ближе к вечеру прошел слух, что скоро начнут выдавать оружие. Офицерам запаса было велено собраться у одного из подъездов, после чего последовал приказ подняться в одну из бесчисленных комнат Белого Дома и ждать распоряжений.
Так Келюс очутился на неудобном железном стуле. Несколько раз в комнату заходили офицеры в пятнистых куртках, вызывая то одного, то другого из резервистов, но до Николая очередь все не доходила.
…Он все-таки задремал, но быстро проснулся, почувствовав, что кто-то вошел. Николай открыл глаза, мотнул головой и вскочил. Перед ним стоял Генерал, тот, кто руководил обороной Дома – высокий, широкоплечий, в своей уже примелькавшейся десантной куртке без погон. Не очень соображая спросонья, Лунин поспешил на всякий случай назвать свою фамилию и звание – старший лейтенант, – которым втайне от своих интеллектуальных знакомых немного гордился. Слово «запаса» он предпочел опустить.
– Я вас, кажется, знаю, товарищ старший лейтенант? – негромко поинтересовался Генерал.
– Так точно, – отчеканил Келюс. – Избирательная кампания. Был в группе поддержки!
Генерал задумался, затем, похоже, вспомнив, улыбнулся.
– Стрелять умеешь?
Генеральское «ты» немного покоробило, но Лунин тут же одернул себя, поспешив заверить, что стрелять обучен, хотя в последний держал в руках автомат два года назад.
– Хорошо. Пошли!
Генерал повернулся и направился к двери. Николай поспешил за ним, чуть не столкнувшись у входа с кем-то в пятнистом камуфляже, явно из числа генеральской охраны. Втроем они двинулись куда-то вглубь бесконечных, плохо освещенных коридоров. Генерал шел впереди, Келюс и некто в камуфляже – следом. Случайный спутник оказался необычным. Вначале Келюс принял его за узбека или казаха, но затем, присмотревшись, мысленно окрестил его «Китайцем», хотя и на китайца тот явно не походил – разве что разрезом узких глаз. Парень был невысок, но крепок и явно видал виды. На Лунина он даже не смотрел, и тот уверился что Китаец скорее всего телохранитель.
Свернув в очередной коридор, они оказались перед металлической дверью, которую охранял высокий усатый парень в синей куртке. Ствол автомата тут же дернулся в сторону пришедших.
– Со мной! – пояснил Генерал, и «калаш» опустился.
– Свободен. Автомат отдашь ему, – последовал кивок в сторону Лунина. – Иди отдыхай. Спасибо!
Парень в синей куртке молча передал Николаю автомат и два рожка патронов, пожал руку Генералу, улыбнулся и направился к выходу. Келюс, принявшийся рассовывать рожки с патронами по карманам куртки, случайно, боковым зрением, заметил, как Генерал указывает Китайцу на парня в синем, а тот кивает в ответ. Даже не кивает – слегка опускает веки…
Впрочем, размышлять о смысле этой пантомимы не было времени. Генерал поинтересовался, помнит ли Лунин караульный устав, затем задумался, зачем-то вновь оглянулся…
– Станешь тут. Задача: к двери никого не подпускать, кроме Президента, меня и его.
Уточнений не последовало, но Келюс понял, что Генерал имеет в виду все того же Китайца.
– Из комнаты без меня или его никого не выпускать. Если выйдут с оружием, бей без предупреждений. Вопросы?
Вопросов Лунин решил не задавать, хотя мало что понял. Генерал, привычным движением поправив автомат на плече Николая, вновь подумал…
– Слушай! Тут могут появиться парни в черном – один или несколько. Ты их узнаешь – у них морды красные. Главный там – майор Волков, Всеслав Волков. Увидишь – бей сразу, даже если они из комнаты выйдут. Ясно?
Келюс вновь предпочел не переспрашивать. В конце концов, почему бы в охраняемой комнате не прятаться красномордым парням в черном с майором Волковым во главе?
Генерал ушел, а Китаец, внимательно взглянув на Лунина, неслышно проскользнул в охраняемую дверь. Николай поудобнее пристроил автомат на плече и приготовился скучать.
Минут десять было тихо. Затем дверь отворилась, на пороге появился давешний Китаец, причем не один. Рядом с ним был некто в темном балахоне, который Келюс вначале принял за дождевик. «Дождевик», однако, был из черной ткани, да еще с капюшоном, почти полностью скрывающим голову. Лишь на миг Лунин сумел разглядеть странное пепельное лицо, покрытое глубокими морщинами, маленькие раскосые глаза и решил, что здесь собрались одни китайцы…
«Или не китайцы? – задумался Николай. – Таких недавно Сенкевич в „Клубе кинопутешественников“ показывал. Тибетцы, что ли? Вот бином!» 
…Слово «бином», часто употребляемое Келюсом и вслух и про себя, свидетельствовало о глубоком недоверии к математике, с которой он рассорился еще в средней школе.
Оба китайца (тибетца?) постояли несколько минут у двери, затем тот, что помоложе, кивнул Николаю, показывая, что старика должно пропустить. Келюс не возражал, и тот неслышными мелкими шагами скрылся в глубине коридора, Китаец же вернулся в странную комнату.
Еще минут через десять вдалеке послышались тяжелые шаги. Лунин собрался было взять автомат наизготовку, но из полумрака коридора показался Президент. Рядом с ним семенил старик-тибетец. Николай невольно сглотнул и стал по стойке «смирно». Президент улыбнулся улыбкой человека, которому приходилось делать это весь день без всякой на то охоты, протянул Келюсу руку, после чего, не сказав ни слова, скрылся за дверью.
«Все ясно! – решил Лунин, забрасывая автомат за спину. – Узел связи!»
Все действительно стало ясно – кроме красномордых бандитов с майором Волковым во главе. Их-то по связи не передашь, а подземный ход в многоэтажной громаде не построишь. Да и старик в балахоне мало походил на оператора ВЧ.
Вскоре дверь вновь открылась. Послышался громкий голос Президента, но на пороге показался не он, а совсем другой человек. Келюсу стало жарко – он узнал незнакомца. Тому нечего было делать в Белом Доме. В эти минуты он должен был находиться не здесь, а там, где готовилась атака и скапливались танки…
Лунин не без удовольствия направил ствол автомата в сторону странного визитера, решив взять его в плен. Человек, место которому было явно не здесь, при виде оружия испуганно дернулся, прижавшись к стене. Николай уже составлял про себя историческую фразу, пытаясь избежать анахронического выражения «враг народа», когда из комнаты вышел Президент и, уяснив ситуацию, успокоительно махнул широкой ладонью. Автомат пришлось опустить, Президент, улыбнувшись Лунину уже по-настоящему, взял побледневшего гостя под руку и повел по коридору вглубь здания. Глава государства шагал широко, и пришельцу приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Николай невольно почесал затылок и решил ничему не удивляться.
На какое-то время все стихло. Примерно через полчаса из комнаты вышел Китаец и быстро направился туда, куда ушел Президент. Келюс даже бровью не повел. В этот момент он героически боролся с искушением выкурить сигарету, хотя и помнил, что на посту курить не положено. Рука уже лезла в карман, но тут в совсем рядом послышались приглушенные голоса. Загадочная дверь приоткрылась, из комнаты выскочил старый тибетец, попытавшись загородить собою проход, но его достаточно невежливо отпихнули. На пороге появились новые гости.
Тут уж сомнений быть не могло. Николай, наведя ствол прямо на дверь, гаркнул: «Стой! Ни с места!» Перед ним, с недоверием и опаской поглядывая на автомат, застыли шесть генералов в полной форме. У одного на погонах неярко блеснули шитые золотом звезды, и Келюс узнал того, кто утром выступал по телевидению с требованием капитуляции Белого Дома.
– Нам к Президенту! – громко, хотя и несколько неуверенно заявили «большие звезды», но Келюс лишь повел автоматом в его сторону, для убедительности передернув затвор. Мелькнула и сгинула мысль, что придется стрелять в людей – впервые в жизни.
Генералы принялись совещаться. До Лунина долетело: «штатский» и «вот сволочь!» Затем «большие звезды» попытались начать переговоры:
– Товарищ солдат!..
– Старший лейтенант! – процедил Лунин. – Стоять на месте, бином. Стрелять буду!
Трудно сказать, что подействовало больше – звание или «бином», но гости тут же замолчали. Николай же, несколько очумевший от происходящего, ожидал теперь всего – даже майора Волкова с ротой головорезов в черном.
Сзади послышались шаги. Келюс на всякий случай прижался к стене, но из глубины коридора показался старый тибетец, а следом спешил Генерал. При виде его «большие звезды» засуетились, торопливо поправляя мундиры, но тот поморщился и гаркнул: «Вон!» после чего добавил несколько истинно народных слов. Через секунду в коридоре остались лишь Лунин и Генерал – старый тибетец поспешил в таинственную комнату вслед за незадачливыми гостями. Генерал буркнул: «Крысы!», бросил Николаю: «Молодец!» – и поспешил обратно.
Лунин, почти уже разучившийся изумляться, рассудил, что «большие звезды» решили поторговаться с Президентом, почуяв, что пахнет паленым. Вопрос лишь, как они оказались в комнате на восьмом этаже? Келюсу представилась вертолетная площадка на крыше Белого Дома, соединенная винтовой лестницей с таинственной комнатой. Затем воображение разыгралось, и он занялся составлением плана подземных тоннелей, соединенных с комнатой сверхсекретным лифтом для обслуживания которого почему-то требовались исключительно тибетцы.
…Генерал возвратился очень быстро, прошел за дверь и через несколько секунд вернулся вместе со стариком.
– Пост сдашь мне, – велел он Лунину, потом забрал автомат, пожал руку и приказал возвращаться в комнату с металлическими стульями. Уходя, Николай слышал, как Генерал и тибетец о чем-то шепчутся. Келюс, вспомнив странную пантомиму, сопровождавшую предыдущую смену караула, рассудил, что речь теперь идет о нем самом. Эта мысль почему-то не доставила ему ни малейшего удовольствия.
В комнате отдыха Келюс застал изрядную суету – трое офицеров в пятнистых комбинезонах записывали резервистов в какие-то списки. Лунин поспешил присоединиться к остальным и оказался в группе, направляемой к путепроводу № 2, куда уже приближалась механизированная колонна.

На улице лил дождь. Плаща у Николая не было, а воевать под зонтиком он счел ниже своего достоинства. Впрочем, зонтика ему тоже не предложили. Келюс решил героически терпеть, тем более что в подобном положении оказались сотни других добровольцев, да и дождь потихоньку слабел.
Они стали кордоном поперек путепровода. Парень в штатском, но с неистребимой военной выправкой отдавал приказы; откуда-то сзади подносили куски брезента и бутылки, измазанные липкой маслянистой жидкостью. Это было все, что добровольцы могли противопоставить броне и пушкам. Лица терялись в темноте, и при редких вспышках света Николай долго не мог найти ни одного из знакомых. Внезапно он заметил усатого парня в синей куртке, которого сменял на посту. Лунин с некоторым удивлением сообразил, что почти начисто забыл о двух часах, проведенных у странной двери. Возникающие ниоткуда генералы и Президент рядом со стариком-тибетцем казались теперь персонажами голливудского триллера. Главное решилось не в темных коридорах, а здесь, на мокром асфальте.
Николай вспомнил, что давно хотел покурить. Оглянувшись вокруг и не заметив ни у кого из соседей зловещей бутылки, он достал сигареты…
– Сгорим, однако!..
Это произнес его сосед – очень высокий парень в военном плаще с капюшоном. Келюс присмотрелся: под плащом у парня топорщилась бутылка явно не с минеральной водой.
– Как выйдет, – отозвался он, на всякий случай отодвигаясь. – Кысмет, бином!
– Кысмет! Вот, елы, два года прослужил, а такой пакости не видел!
Лунин, подождав несколько секунд и убедившись, что бутылка самовозгораться не собирается, осмелел и вернулся на место.
– Это они в 41-м придумали, – пояснил он, вспомнив читанное еще в студенческие годы. – Гранат и базук не было, вот и учудили. «Молотовский коктейль»! А вообще-то говоря они… гм-м… порою и сами… того.
– Язви в карету!.. – протянул парень, осторожно поправляя бутылку в кармане плаща. – А ты здесь со вчерашнего?
– С полудня, – с достоинством ответил Келюс. – А ты?
– Не-а, я лишь два часа, как из Тулы приехал. У знакомых был, а тут заваруха. Я, как узнал утром, что отбились, решил и сам…
– Келюс, – представился бывший преподаватель. – Хотя вообще-то Николай.
– Фрол, – в свою очередь назвался парень. – Хотя вообще-то Фроат.
Рука Фрола оказалась раза в два шире, чем у Лунина, да и пожатие вышло хотя и вежливым, но чувствительным.
– Ты что, иранец?
– Не-а, не иранец, – вздохнул Фрол-Фроат. – Русский я – по паспорту. По паспорту все мы русские…
– Точно, – согласился Келюс. – Я вот, украинец, а то и вообще, караим.
– А я думал, француз, – засмеялся парень. – Келюс, это вроде из «Королевы Марго»?
– Из «Графини Монсоро». В детстве прозвали – потому что Коля. А ты из какого романа?
– Про нас романы не пишут, – с некоторой грустью заметил Фрол. – Я – дхар, мы с Урала.
– А, малые, малочисленные, – понял Лунин, всматриваясь в своего нового знакомого. На чукчу или эвенка тот определенно не походил. Типичный русак, правда скуластый, а так – хоть сразу под Рязань.
– Малочисленные – это точно. А насчет малых, так какие, елы, мы малые? У нас средний рост метр девяносто пять. Я, считай, недоросток.
– А сколько? – осторожно спросил Николай, прикидывая, что Фрол выше его на целую голову.
– Метр девяносто один, – печально констатировал тот. – Недобрал. Батя мой, считай, под два метра.
– Да-а…
– А я тут китайца видел, – между тем сообщил дхар. – Интересно, наш он или ихний?
– Старый? В балахоне? – Лунин сразу вспомнил странную комнату.
– Не-а, молодой.
– В камуфляже?
Китаец, если Фрол не ошибся и не напутал, был уже третьим, кто имел отношение к странном комнате. И все трое оказались практически в одном и том же месте.
– В камуфляже, – кивнул дхар, и Николаю отчего-то стало не по себе.
Между тем толпа заволновалась. Откуда-то сбоку вынырнул штатский с военной выправкой и тут же прозвучало: «Колонна на подходе». Проспект был по-прежнему пуст, но, вслушавшись, Келюс уловил глухой гул, а через минуту вдали замигали отблески фар – по проспекту шли бронетранспортеры. Издали машины казались игрушечными, словно из набора оловянных солдатиков. Но постепенно «бэтээры» приближались, вырастая на глазах. Здесь, в городе, они смотрелись как-то дико, ненормально. Может быть поэтому машины казались огромными, куда большими, чем на самом деле.
– Ну, елы, приехали, – прокомментировал Фрол. – Они приехали, а мы, в карету, приплыли!
По толпе передавались последние приказы. Было велено не бежать, стоять на месте, а в случае атаки использовать брезент для смотровых щелей. Про бутылки с «коктейлем» ничего пока сказано не было.
Колонна приближалась не спеша, а метрах в пятидесяти от толпы сбавила ход до минимума.
– Сейчас станут, – пообещал Лунин, очень желая этого.
Машины действительно остановились. Бронетранспортеры стояли с задраенными люками; моторы продолжали работать, и от машин шел удушливый запах горелой солярки. Впереди «бэтээров» замерли два гусеничных чудовища – боевые машины пехоты, направив стволы своих коротких пушек прямо на людей. Николай явно не к месту вспомнил, что в армии БМП называют «братской могилой».
– Сейчас убалтывать будут, – предположил Фрол, в очередной раз вынимая из кармана зловещую бутылку.
– Не трогай, – попросил Келюс, с опаской наблюдая за соседом. – Ты… плащ испачкаешь.
– А он не мой, – равнодушно отреагировал дхар. – Выдали – казенный. О, гляди, вылазит! Сейчас матюгальник возьмет…
Последнее относилось к офицеру в черном комбинезоне, появившемуся из люка «братской могилы». Он действительно взял мегафон, стал на броню и прокашлялся. Толпа засвистела.
– Внимание! – гаркнул мегафон. – Согласно приказу коменданта города мы должны двигаться этим маршрутом. Немедленно освободите проезжую часть! Повторяю…
Свист усилился, из толпы вылетели несколько пустых бутылок, со звоном разбившиеся о борт БМП. Офицер вздрогнул, переступил с ноги на ногу.
– Я ж вам русским языком!.. Товарищи! У меня приказ! Вы что, не понимаете?!
Очередная бутылка разбилась прямо у ног говорившего, свидетельствуя об окончании переговоров. Офицер, напоследок гаркнув в микрофон нечто совершенно недипломатичное, скрылся в люке, и через минуту моторы головных машин зарычали.
– Ну все! – решил Фрол, взвешивая в руке «молотовский коктейль». – Сейчас, елы, попрут.
– Спрячь, – посоветовал Лунин. – Они еще в войну поиграют.
Фрол подумал и последовал совету. Моторы, порычав немного, взревели, и машины двинулись вперед. Толпа попятилась, но устояла. Ряды сомкнулись, те, кто стоял впереди, уже не прячась, готовили куски брезента.
Николай не ошибся. Пока это еще была «игра в войну» – не доезжая метра до первой шеренги, «бэтээры» остановились, обдавая толпу ревом и удушливым сизым дымом. Чей-то плащ накрыл смотровую щель одной из машин. Чудовище дернулось, подалось назад, а затем внезапно рванулось прямо на людей.
По рядам прошелестело: «Бутылки!». Первые ряды распались, на какой-то миг вокруг ослепленного монстра образовалась пустота, но затем несколько смельчаков взобрались на броню. Упала сбитая ударом лома антенна, сразу два плаща накрыли перископы. Машина еще раз взревела и остановилась.
Кто-то крикнул: «Ура!», и почти одновременно лязгнули гусеницы – обе «братские могилы» двинулись вперед. Одна за другой разбились о броню несколько бутылок, на этот раз уже не пустых, черная жидкость потекла по бортам…
– Не горят! – закричал Келюс, отступая вместе с Фролом перед самым носом одной из «бээмпэшек».
– Ниче, загорится, елы! – пообещал дхар, отходя в сторону и пропуская бронированный передок машины. «Братская могила» неторопливо наступала, и тут Фрол коротким, неуловимым движением качнул бутылку на ладони и почти не размахиваясь, метнул. Лязг гусениц и шум толпы заглушили звон стекла. Николай решил было, что дхар промахнулся, но через секунду над кормой машины высоко вверх взлетело темно-желтое пламя.
– В мотор! – радостно завопил Келюс. – Ты накрыл двигатель!..
– Учили, в карету его! – пожал плечами Фрол. – Эх, «калаш» бы сюда…
Через минуту горели уже четыре машины. Открывались люки, экипажи выскакивали на броню. Первый выстрел раздался так неожиданно, что Лунин даже не сообразил, что произошло, но вот ударила автоматная очередь, затем другая… Солдаты били по толпе сверху, стоя на броне, спрятаться было негде, отбежать – тоже. Сзади уже стреляли в ответ – у кого-то нашлось нечто посерьезней брезента и бутылок. Вдруг совсем рядом с Николаем мелькнуло освещенное неровными отсветами пламени знакомое лицо. Келюс узнал Китайца, но удивиться не успел – горящий БМП вздрогнул, дернулся и начал разворачиваться. Кто-то крикнул, несколько человек попыталось вскочить на броню, но с соседней машины дали несколько очередей. Двое добровольцев упали, остальные соскочили вниз, «братская могила» остановилась поперек шоссе и вдруг, лязгнув гусеницами, пошла вперед, прямо на Лунина. Фрол, отнесенный в сторону толпой, оказался в безопасности, а Николай, словно завороженный, застыл перед приближающимся монстром. Лобовая часть машины была уже в каком-то метре, когда он наконец очнулся и одним прыжком оказался в стороне. Но тут совсем рядом мелькнуло знакомое лицо с раскосыми глазами, и сильный удар бросил Лунина назад, прямо на теплую влажную броню. Николай успел подумать, что надо выставить вперед руки, услыхал близкую автоматную очередь… Удара он почти не почувствовал. Перед глазами мелькнул край борта, покрытого грубой зеленой краской, блеснул яркий свет, такой неуместный среди ночи, глазам стало больно…

Очнулся Келюс от боли. Открыв глаза, он увидел над собою темное, покрытое низкими тучами небо, провел рукой по лицу, поднес к глазам, отдернул – кисть оказалась в крови.
– Не дрейфь, Француз, не твоя, – услыхал он знакомый голос. – Че, сильно болит? Двигаться можешь?
– Могу, наверное, – неуверенно предположил Лунин, приподнимаясь и с трудом соображая, что рядом с ним Фрол, а вот «Француз», не иначе, он сам. От первого же движения проснулась боль, и Николай еле нашел в себе силы, чтобы осмотреться. Он лежал на асфальте у стены путепровода. В нескольких метрах бурлила толпа, горели бронетранспортеры, но здесь было тихо. Фрол сидел рядом, как-то странно сгорбившись. Келюс присмотрелся: руки и лицо дхара были в крови.
– Запачкал тебя, пока волок, – сообщил Фрол и, скривившись, перехватил левую руку правой. – Стал тебя из-под гусениц вытаскивать – зацепило, язви в карету! И ведь, елы, сзади били. Не иначе – свои.
Лунин вспомнил лицо Китайца, толчок в спину, но смолчал. Говорить об этом не хотелось.
– У тебя бинт есть?
– Да откуда, елы? – удивился тот. – Я ведь не аптека! Ниче, отдышусь – двинем.
– Кровь… – начал было Николай, но Фрол лишь поморщился:
– Не пропаду. На мне, елы, как на собаке. Уже почти перестало.
Келюс решил не спорить и вновь огляделся. Метрах в десяти возле самой стены несколько человек возились вокруг кого-то неподвижного. По тому, как они суетились, Лунин понял, что помощь уже опоздала. Он кашлянул, пробуя голос…
– Эй, сюда! Здесь раненый. Скорее!
От группы отделился офицер в камуфляже. Увидев Фрола, он растерянно произнес «ага» и достал из кармана индивидуальный пакет.
– Не надо, – буркнул дхар, вставая. – Носилки ищи, командир – парень башкой ударился. Я и сам доберусь.
Николай попытался было возразить, но волна боли вновь захлестнула его, пришлось закусить губу, чтоб удержать крик. Офицер исчез, но через минуту вернулся вместе с несколькими добровольцами в штатском. Откуда-то появились носилки. Пока Келюса укладывали, боль озверела, начав пульсировать так, что глаза застлала желтая пелена. Лунин услыхал, как Фрол отказывается от помощи, уверяя, что дойдет сам. Затем Николая подняли и понесли в противоположную от места боя сторону мимо неподвижно лежавшего у стены человека. Келюс скосил глаза и увидел парня в синей куртке. Несмотря на залитое кровью лицо, Лунин сразу узнал его. Похоже, эта ночь оказалась несчастливой для всех, кто охранял странную дверь на восьмом этаже Белого Дома.

Окончательно Николай пришел в себя в каком-то коридоре. Он лежал на матраце, рядом, тоже на матраце, сидел Фрол, левая рука которого висела на перевязи, а перед ним расположился старик в белом халате. Он неторопливо водил ладонями над плечом Фрола, что-то тихо приговаривая.
«Экстрасенс», – решил Келюс, и ему стало интересно. Экстрасенсов он встречал часто, но в больницах сталкиваться с ними еще не приходилось. Лунин прислушался, но ничего не понял – старик говорил на совершенно непонятном языке. Николай, овладевший в университете джентльменским набором историка – английским, французским со словарем и латынью в избранных цитатах, все же мог поручиться, что слова не принадлежали ни одному из европейских языков. И тут, к изумлению Келюса, Фрол ответил на том же наречии, засмеялся и начал что-то рассказывать. Слова казались чем-то знакомыми, но услышав нечто вроде «дхар-ат гел асни гха», Лунин наконец, догадался:
– А, дхары всех стран! – произнес он, приподнимаясь и пытаясь сесть. Голова по-прежнему болела, но двигаться было все же можно.
– Наше вам мерси! – с достоинством ответствовал Фрол. Человек в халате повернулся и с интересом взглянул на Николая. Того так и подмывало спросить: «Доктор, доктор, я умру?», но тут ему вновь стало худо. Пришлось опуститься на матрац и закусить губу, что сдержать стон. Доктор сочувственно посмотрел на Лунина, покачал головой и медленно провел ладонью над его лицом. Николай ощутил, как боль сразу утихла и отступила. Он снова мог вздохнуть полной грудью.
– Ничего, воин Николай, – произнес старик, неспешно водя руками над его головой. – Сейчас пройдет…
Келюс хотел спросить, не сотрясение ли у него, но заколебался, не зная, как обращаться к старику. Доктор не походил на обычного врача из районной больницы. Даже лицо его казалось необычным. Большие, близко сидящие глаза почти не мигая смотрели из-под седых бровей, русая с проседью бородка была аккуратно подстрижена, но не это было главным. Странный врач был… каким-то не таким, особенным. «Эмигрант, что ли», – мельком подумал Лунин и как можно непринужденно произнес:
– Профессор, что у меня с э-э-э… черепушкой?
Старик улыбнулся, и Николай вдруг понял, что неизвестный врач очень стар, может даже старше его деда-большевика.
– Цел ваш сосуд скудельный. Однако же удар был преизряден, посему главою зря не вертите и в речах обильны не будьте. А профессором меня величать не по чину. Зовите, ежели охота станет, Варфоломеем Кирилловичем…
– Но мы победили?
Келюс сам не понял, кому задал вопрос, а потому не удивился, услыхав два ответа:
– Но пасаран, Француз! – Фрол показал правой – не раненой – рукой знак «V». – Отбились, язви в карету! Теперь не сунутся.
– Сила победила силу, – задумчиво произнес старик, отвечая то ли Лунину, то ли собственным мыслям. – И ко благу ли сие, покуда неведомо…
– Варфоломей Кириллович, вы что, толстовец? – поразился Келюс и даже привстал с матраца.
– Учение графа Толстого, воин Николай, – серьезно ответил старик, продолжая водить ладонями над лицом Лунина, – не сводится отнюдь к подставлению левой щеки вослед за правой. Оно глубоко и весьма нравственно, однако же одобрить его не могу, ибо в основе оно нецерковно, а посему – неплодотворно. Что же касаемо победы, то воин Фроат прав. Сегодня все кончится. Во всяком случае – пока…
– А откуда вы дхарский знаете? – не унимался Келюс, сообразив, что старик назвал Фрола его настоящим именем.
– Сие нетрудно, – Варфоломей Кириллович твердой рукой остановил попытавшего приподняться Лунина. – Друг мой отец Степан служил в земле Пермской и Югорской, что ныне Коми-республикой прозывается. Он писал мне о дхарах. Заинтересовался ими и я, грешный. Язык их непростой, но не труднее прочих…
«Ну, конечно! – осенило Келюса. – Он же священник, бином! Как же я сразу не понял?»
Он хотел было спросить и об этом, но как-то не решился. Между тем Варфоломей Кириллович велел «воинам Фроату и Николаю» лежать смирно после чего удалился.
– Серьезный дед! – рассудил, дхар, а затем, перейдя на шепот, добавил: – Пока не вернулся, скажу… Слышь, Француз, а ведь тебя под «бээмпэ» пихнули. Свои, елы!
– Знаю, – так же тихо ответил Лунин. – Китаец… Он, наверное, и того парня, что у стены. Помнишь?
– Ну, гад! – скрипнул зубами Фрол. – Добраться бы…
Николай пожал плечами. В то, что до Китайца легко добраться, не верилось. Скорее, верилось в противоположное.
В коридоре зашелестели шаги. К молодым людям приблизилась стайка девиц в белых халатах, сопровождаемая пожилым врачом со стетоскопом в нагрудном кармане. И тут Келюс окончательно уверился, что Варфоломей Кириллович – не врач или, по крайней мере, не совсем обычный врач. Во всяком случае, медсестры и служитель Эскулапа так и не смогли объяснить, кто же оказал Лунину и Фролу первую помощь. По мнению доктора со стетоскопом, ночью в горячке боя вместо медпункта их отнесли в этот коридор, и кто-то, не из числа врачей Белого Дома, пытался их лечить. При этом доктор то и дело поглядывал на окровавленную рубашку Фрола и качал головой, из чего со всей очевидностью следовало, что с огнестрельными ранениями он сталкивается далеко не каждый день.

– …Ну, и долго мы будем здесь валяться? – поинтересовался Келюс, с удовольствием затягиваясь сигаретой.
Они лежали в переоборудованном под госпиталь медпункте Белого Дома. За окном был вечер. Двоих тяжелораненых, попавших сюда ночью, еще утром увезли в больницу, и в медпункте вместе с молодыми людьми оставался только милиционер, подвернувший прошлым вечером ногу. Страж порядка то и дело ковылял на здоровой конечности к телефону, ведя длительные переговоры с супругой.
– А по мне – хоть сейчас рванем, – пожал плечами Фрол. – Я уже, почитай, здоровый. Только идти некуда. Не в Тулу ж, елы, на ночь глядя ехать!
Рана Фрола действительно затягивалась на глазах, изрядно удивляя врачей. Дхар, еще раз заявив, что на нем все заживает как на собаке, категорически отказался ехать в больницу. У Келюса дела шли похуже – боль почти исчезла, но слабость приковывала к койке, мешая двигаться.
…Они уже успели побывать героями дня, дав интервью дюжине корреспондентов, прорвавшихся в медпункт несмотря на запреты врачей. К Лунину и его товарищу то и дело забегали какие-то весьма солидные люди, жали руки и неискренними голосами справлялись о здоровье. На минуту зашел Президент, поздоровался, но о здоровье спрашивать не стал, поинтересовавшись лишь, не нужна ли помощь. Фрол и Келюс промолчали, зато милиционер тут же начал рассказывать про свою однокомнатную «хрущевку», в которой уже десятый год живет его семья. Президент, не дослушав до конца, рассеянно кивнул и удалился. К вечеру все успокоилось. Радио сообщило о полной победе и капитуляции врага, победители занялись делом, и раненых наконец-то оставили в покое. И сразу стало скучно.
– Вот что, – решил Николай. – Посплю часок, потом поедем ко мне. У меня четыре комнаты и один дед, если его, конечно, не арестовали за большевизм. Не ночевать же здесь, в самом деле! Разбудишь?
– Угу! – пообещал Фрол. – А знаешь, Француз, лихо этот старик по-дхарски говорит! Даже я так не умею. Я было подумал, он дхар…
– Полиглот, бином, – рассудил Лунин и почти сразу же отключился.
…Келюса редко мучили кошмары, и снов он не боялся. Даже в самом глубоком забытьи Николай чувствовал, что все это не по-настоящему, а значит всегда можно проснуться. Поэтому, увидав себя в полутемном, освещенном странным желтоватым светом, коридоре, он не испугался – это было не страшнее, чем случившееся минувшей ночью. Но вдруг Николая начал пробирать озноб. Он понял – сейчас произойдет непоправимое, и ему не убежать, не проснуться. Келюс успел подумать, что виною всему – контузия, но тут прямо из стены появился Китаец. Он шел развинченной странной походкой, широко улыбаясь, но глаза оставались при этом холодными и какими-то неживыми. Келюс хотел закричать, но голос не слушался, а ноги словно приросли к полу. Николай вдруг понял: это не сон, просто его не смогли добить ночью, и теперь нашли здесь…
И тут чья-то рука протянулась между ним и врагом. Высокий человек в сверкающей золотой парче шагнул вперед, знакомый голос произнес: «Не бойся, воин Николай!» Странный старик, которого он принимал то за врача, то за священника, махнул рукой, и Китаец, скаля крупные острые зубы, стал отступать, пока не растворился в серой штукатурке стены.
На сон не кончился. Келюса обдало ледяным холодом. Из той же стены появилось несколько коренастых фигур в черных куртках. Они не бежали, не шли, а плыли по воздуху, медленно, не касаясь пола. Впереди всех двигался высокий крепкий мужчина с очень красивым, но красным, словно набухшим кровью, лицом. «Черные куртки» скалились и подмигивали, в руках плясали автоматы, и Николай успел подумать, что теперь даже Варфоломей Кириллович не в силах ему помочь. Но старик в золотых ризах вновь поднял руку в запретительном жесте, красные лица исказились страхом, плавный бег замедлился, и враги начали таять, исчезая в полумраке. «Не бойся, воин Николай!» – вновь услыхал Келюс, но тут стены дрогнули, сырой смрад пополз по подземелью, штукатурка, медленно кружась, начала опадать на пол. Лунин понял – на этот раз спасения нет. Он оглянулся, но Варфоломей Кириллович исчез, а сила, от которой – Николай чувствовал это – нет и не может быть защиты, приближалась, еще невидимая, но уже смертельно опасная… Он собрал все силы, закричал, дернулся – и открыл глаза, увидев рядом с собою Фрола.
– Ровно час, – для убедительности дхар показал циферблат. – Ну че, Француз, делаем ноги?
– Я кричал? – Келюс быстро встал с кровати. Как ни странно, сон помог, слабость отступила.
– Кричал? – удивился Фрол. – Нет, спал, как убитый, только побледнел чего-то. Ну что, в карету его, сматываемся?
– Всенепременно! – улыбнулся Николай.
Страшный сон уходил куда-то прочь, и теперь Лунина куда больше заботило другое: отпустят ли эскулапы, и как встретит их его твердокаменный дед.

Глава 2. Тайны уходящих

Лунину-старшему исполнилось восемьдесят девять. Ему везло в жизни: в 20-м, когда болезнь задержала молодого комиссара в госпитале, и он не попал под Перекоп, где легла костьми вся его дивизия; в конце 30-х, когда нарком Лунин уцелел в ежовской мясорубке, перемоловшей его друзей. Повезло и в том, что Николай Андреевич умудрился дожить до Мафусаилового возраста, ничем серьезным не болея и даже не пользуясь бесплатными путевками, полагавшимися ему как многолетнему члену Центрального Комитета, бывшему министру и ветерану партии с семидесятилетним стажем. Впрочем, сам Лунин-старший не считал себя везучим, пережив однополчан, друзей, брата, исчезнувшего в 37-м, сыновей, а главное – дело, которому посвятил жизнь. В тот день, когда танки ворвались в Столицу, у старика в последний раз вспыхнула надежда. Но те, кто пытался спасти идеалы его жизни, действовали настолько трусливо и бездарно, что уже к вечеру первого дня противостояния Николай Андреевич, махнув рукой, выключил старую «Спидолу». Назавтра он, не выдержав, вновь включил приемник, надеясь на чудо. Под утро, узнав о неудаче штурма, Лунин-старший аккуратно поставил «Спидолу» на место, выпил крепкого чаю и сел в кресло у двери. Все было кончено. Старику оставалось одно: ждать внука, ушедшего защищать его врагов, – непохожего, чужого, с которым он уже давно перестал даже спорить. Он ждал Келюса всю ночь и все утро, почти не вставая и ни о чем не думая.

Келюс и Фрол, не без труда вырвавшись из цепких рук медработников, убедились, что больше никому не нужны. На площади у опустевших баррикад кипел митинг, раскрашенные девицы и столь же раскрашенные юноши хрипели под электрогитары песню про Андреевский флаг, чуть дальше стояла ровная шеренга танков, перешедших после прошлой ночи на сторону Президента. Общественный транспорт не ходил, а денег на такси как назло не осталось: Николай потратил их на сигареты, а дхар добирался из Тулы на последние рубли. Идея попросить машину у руководства была отвергнута, и они уже решили не спеша прогуляться по Столице, но тут им повезло. В толпе на площади Николай и Фрол столкнулись с одним из тех, кто навещал их в госпитале. Популярный артист, ныне ставший министром, не получил еще достаточной государственной закалки, а потому не только сразу же признал их, но тут же, ни о чем не расспрашивая, усадил в свою «Ладу», выяснив лишь, куда ехать.
Лунин жил в огромном сером Доме на Набережной, где когда-то обитала столичная знать, а ныне доживали свой век отставные бонзы. В доме, конечно, было полно молодежи, начисто забывшей или вовсе не знавшей его истории, но Николаю все же порой становилось не по себе при виде гигантского фасада, сплошь увешанного мемориальными досками. Выбитые в камне имена превращали фешенебельное жилище в колоссальный склеп, населенный тенями когда-то властвовавших, затем преданных, убитых, а ныне забытых всеми.
Квартира деда, где некогда обитала большая семья, от которой теперь остались старик и его внук, находилась на четвертом этаже. Этажом ниже много лет назад жил брат Лунина-старшего, двоюродный дед Келюса. Об этом человеке в семье обычно молчали, а если и говорили, то глухо и странно. Все было проще, если б младший брат деда честно сложил голову в застенке, как и сотни других обитателей Дома. Но таинственный двоюродный дед, весело улыбавшийся со старых фотографий, не погиб – исчез. Николаю порой казалось, что он где-то здесь, в лабиринтах гигантского здания. Он даже видел его в детстве – такого же молодого, в кожаной куртке и кепке, с небольшой острой бородкой, как на фотографиях. Но на все вопросы родители, а потом и дед, отмалчивались, и Николай, не веривший в привидения и прочую мистику, надеялся, что старик когда-нибудь расскажет ему и об этом.
Лифт не работал, и Келюс с Фролом начали не спеша подниматься по широкой лестнице. Между вторым и третьим этажами у Николая закружилась голова, его закачало и чуть не бросило на холодные ступени. Дхар подхватил его здоровой рукой и, несмотря на слабые попытки сопротивления, поволок наверх. Делал он это почти не напрягаясь, и Келюс имел еще один повод позавидовать своему новому знакомому. У высоких, обитых черной кожей дверей, Фрол аккуратно прислонил Лунина к стене и нажал кнопку звонка.
Старик открыл почти сразу. Он без всякого удивления посмотрел на дхара, на его перевязанную руку и куртку в засохшей крови, затем, словно зная все наперед, шагнул за порог, придержав рукой Келюса, пытавшегося шагнуть навстречу.
– В голову?
– Ерунда! – по возможности весело ответил тот. – Ушиб, то есть травма… В общем, здравствуй, дед. Мы победили!
– Я Фрол, – попытался вмешаться в разговор дхар. – Мы с Николаем…
– Заходите, – прервал его Лунин-старший. Вдвоем они взяли Келюса под локти и повели в прихожую. Ноги у старика уже начинали отказывать, но сила в руках еще оставалась. Вскоре Лунин-внук был благополучно уложен на диван в большом кабинете, где по стенам висели портреты Основоположников.
– Лунин Николай Андреевич, – представился старик. – Дед этого врангелевца. Фрол… простите?
– Соломатин Фрол Афанасьевич. Мы с Николаем… Ну, в общем…
– «Скорую» вызвать, товарищ Соломатин? – вновь перебил старик.
– Ну что ты, дед! – вмешался Келюс, поудобнее устраиваясь на диване. – Сразу товарищем обзываешься. «Скорой» не надо, ты бы лучше чаю сообразил. А еще лучше – кофе.
– Николай Андреевич, зовите меня по имени, – несколько смущенно предложил дхар. – «Скорой» и вправду не надо, мы как раз из госпиталя.
– Его на самом деле зовут Фроат, – сообщил Келюс, закуривая сигарету. – Он из древнего и великого народа дхаров, репрессированного в годы культа личности.
Дед никак не отреагировал на эту реплику, еще раз внимательно посмотрел на Фрола, потом на внука, покачал головой и сел в кресло.
– Валидол, – шепнул Николай, хорошо знавший старика, – на письменном столе…
– Не надо, – возразил Лунин-старший. – Я так посижу. Фрол… или Фроат, как лучше?
– Все равно, – махнул рукою дхар. – Как больше нравится.
– Так вот, Фроат. Расскажите, пожалуйста, что с вашей рукой, и что у этого защитника Зимнего с его… Даже не знаю, как назвать эту часть тела…
Фрол постарался рассеять опасения Николая Андреевича, упомянув о госпитале и об экстрасенсе Варфоломее Кирилловиче, для убедительности добавляя неизменное «в карету». Дед слушал молча, не открывая глаз, затем вновь покачал головой и, с трудом поднявшись, направился на кухню варить кофе.
– Силен, – заметил Келюс. – Фрол, взгляни, много на столе валидола осталось?
– Одна штука, – сообщил дхар, – и две пустые упаковки, елы.
Кофе пили на кухне. Николай, заявив, что уже выздоровел, добрался туда без посторонней помощи и с удовольствием принялся смаковать ароматный напиток, доставляемый знакомыми деда прямо из Бразилии. Его попытка поведать обо всем случившемся была пресечена в корне, и рассказывать было велено дхару. Фроат, в нерешительности почесав затылок, принялся не особо складно, с упоминанием «елы» и той же «кареты», излагать события прошлой ночи, сбиваясь, путаясь и все более смущаясь. Но старик слушал очень внимательно, то и дело подливая Фролу кофе и качая головой.
– Ясно, – констатировал он, когда дхар, наконец, выговорился. – Раскололи армию… Недурно им историю партии преподавали! Ну что, рады? За Корнилова, за родину, за веру?
– Ну, дед! – не выдержал Келюс. – Во-первых, не волнуйся. А во-вторых, что ты о Врангеле, да о Корнилове? Мы же не белогвардейцы!
– А кто? – глаза старика блеснули.
– Мы за свободу, – не особенно уверенно ответил внук.
– А ваш этот… Президент?
– Он… он тоже за свободу, – еще менее уверенно сообщил Келюс.
– Стыдись! – отрезал дед. – Историк, а мелешь чушь! Это гимназисты были за «свободу», и то недолго. Сразу ставь вопрос – какой класс стоит у власти! Эти, твои… Они-то знают, да вам пока не говорят…
– Ага! – загорелся внук. – Лучше, значит, танки, колхозы-совхозы, Гулаг, Афганистан и ГПУ?
– Еще не знаю, – мотнул головой Лунин-старший. – Пока не с чем сравнивать. Хотя могу догадываться. Трое уже погибли, вас, раненых, по сути, бросили. Мы своих раненых не бросали.
– Нас не бросили, – вяло возразил Николай. – К нам даже Президент заходил… И телевидение…
– Бросили! Итак, снова победа на крови – как раз то, в чем нас обвиняли. При штурме Зимнего мы потеряли тоже немного – шестерых. Лиха беда начало! Безоружные люди против танков – красиво и безопасно… тем, кто за их спинами. И хорошо, если те трое в самом деле погибли в бою, а не как-нибудь иначе…
Внук порывался возразить, но вдруг вспомнил окровавленное тело в синей куртке и промолчал.
– Все! – заключил дед. – Переодеваться и отдыхать. Фроат, я дам вам чистую рубашку, эту надо постирать. Я тоже полежу, не хочу быть четвертым в этом списке… победителей.

Весь следующий день Лунин-внук отдыхал, стараясь поменьше двигаться и ограничив свою активность телевизором и газетами. Эйфория победы, захлестнувшая эфир, как ни странно, не очень радовала. Фрол также провел весь день в квартире, изрядно скучая и то и дело порываясь выйти на улицу. Рана полностью затянулась, оставив лишь розовое пятно на коже, что поразило врача, вызванного старшим Луниным. Келюс также чувствовал себя вполне сносно, если не считать головокружения и легкой слабости.
Ближе к вечеру деду позвонили по телефону. Старик, выслушав чей-то долгий рассказ, накинул пиджак и вышел, обещав вернуться через минут через двадцать. Отсутствовал он, однако, больше двух часов, и Келюс начал уже волноваться, вспоминая, захватил ли старик валидол. Но дед вернулся внешне спокойный, пояснив, что был в гостях в соседнем подъезде. Пройдя в кабинет, он долго сидел за столом, о чем-то размышляя, затем позвал внука.
– Келюс, – начал он, кивая Лунину-младшему на кресло. – Надо поговорить.
Начало Николаю отчего-то весьма не понравилось.
– Я не прошу тебя давать честное пионерское, комсомольское или белогвардейское слово. Но если мы не сохраним кое-что в секрете, то без головы останемся оба – и ты, и я…
Лунина передернуло. Он понял, что дед не шутит – и тут же вспомнил лицо Китайца.
– Несколько часов назад один человек уже погиб. Он участвовал в… очень важном деле. Я бы с удовольствием не вмешивал тебя, но мы живем вместе, и об этом знают.
Николай Андреевич замолчал, переводя дух. Келюс потянулся к валидолу, но дед покачал головой:
– Не стоит… Несколько месяцев назад в Центральном Комитете был разработан план эвакуации наиболее секретных документов на случай, подобный нынешнему. Вчера поступил приказ, но человек, занимавшийся этим делом, был убит.
Келюсу снова вспомнился Китаец – и неподвижное тело в синей куртке.
– Он выпал из окна. Видимость самоубийства, он даже записку оставил… Но это не самоубийство, Келюс. У него были все связи, и теперь операция под угрозой. Завтра ваши будут штурмовать Центральный Комитет. На квартиру другого товарища, руководившего, так сказать, резервной линией, был налет, он ранен. Какие-то бандиты в черных куртках…
– Группа Волкова? – невольно вырвалось у Келюса. Старик взглянул удивленно, и внук поспешил пояснить:
– Мне о них Генерал рассказывал – опасался, что они могут ворваться в Белый Дом. Так что они не наши, а ваши.
– Может быть, – спокойно отреагировал Николай Андреевич. – Сейчас время измены. Большой измены, Келюс! А Волков… Если это тот Волков… Не удивлюсь!.. Итак, операция сорвана, но самые важные документы – несколько десятков папок – мы все же вынесли. Решено рассредоточить их по нескольким местам. На военном языке это называется «россыпью». Кое-что будет у нас дома. Я рискую своей и, к сожалению, твоей головой, но иного выхода нет. Конечно, если ты будешь последователен, то можешь позвонить прямо в Белый Дом. Наши в свое время приветствовали подобные начинания. Ваши, вероятно, не будут оригинальны…
Николай решил возмутиться, но передумал.
– Но хоть заглянуть в эти чертовы папки можно? – поинтересовался он.
– Заглянешь, – пообещал дед. – Надо же знать, за что рискуем! Но не думай, Келюс, ничего особенного ты не увидишь. Эти архивы надо рассматривать как мозаику – целиком. Что-что, а тайны мы умели прятать всегда…
…В два часа ночи, когда Фроат уже давно спал, Лунин-старший вышел из квартиры, вскоре вернувшись с тремя серыми папками, на которых стояли четырехзначные номера. Келюс, преодолев искушение немедленно в них заглянуть, помог деду спрятать секретный груз в наскоро приготовленный тайник – за второй ряд книг на верхней полке книжного шкафа.

Наутро Фрол взбунтовался, заявив, что превосходно себя чувствует и не желает более соблюдать больничный режим.
– И вообще, – прибавил он, допивая вторую чашку кофе, – надо по городу, елы, побродить, раз уж в Столице оказался. А то ничего интересного, кроме телевизора, и не увижу. Ведь, говорят, революция!
– Кое-что интересное вы уже видели, – невозмутимо заметил Лунин-старший. – В некотором роде, даже ощутили. А самое интересное вам не покажут.
– Но ведь действительно революция, дед! – поддержал приятеля Келюс. – Тебе, небось, в семнадцатом не мешали по улицам бегать!
– Это еще не революция, молодые люди, – покачал головой старик. – Это еще, так сказать, карнавал, игрище. Господа бояре власть делят! А вот через годик, через два, когда очереди за хлебом станут побольше, чем в «Макдональдс» – тогда пожалуй… Только выходить на улицу не захочется. Как, кстати, и мне в семнадцатом…
Фрол, оставив подобные доводы без внимания, поспешил навстречу впечатлениям, пообещав вернуться к вечеру. Николай, сославшись на головокружение, остался дома. Не хотелось оставлять деда одного и, главное, ожидалось знакомство с жуткими тайнами уходящей власти.
…Все три папки оказались подозрительно тонкими. Келюс взвесил их на ладони, предположив, что в каждой лежит не более одной – двух страниц. Он не ошибся – в первой папке, на которой стояла карандашная надпись «Спецзахоронения. 1 экз.», оказался единственный написанный от руки листок.
– А почему не напечатано? – удивился Лунин-младший. – Черновик?
– Не тому вас, видать, в университете учили, – усмехнулся дед, почувствовавший себя в привычной сфере. – Источниковедение правящей партии – наука тонкая, и не каждому доступная. Вот так-с, господа белогвардейцы!
– Не глумись, дед! – возмутился Николай. – Объясни толком, бином!
– Бином, – ответствовал старик, приходя в хорошее настроение, – вещь, внучек, математическая и точная. И насколько я помню твои школьные табели, тебе совершенно непонятная. Приятно слышать, как нынешние педагоги коллекционируют слова-паразиты!.. А что касаемо этого листка, то насколько мне известно, в рукописном виде подобные документы хранятся в единственном случае – когда их не решаются доверить машинистке… Ну, что там?
Келюс вчитался, поначалу ничего не поняв. В верхней части листка стояло: «Спецзахоронения. Список № 1». Далее следовали номера и адреса кладбищ в разных городах с указанием квартала и номера могилы. Всего было перечислено двенадцать захоронений с номерами от первого до тринадцатого.
– Второго номера нет, – заметил внук, вертя в руках непонятный список. Партийные тайны представлялись ему несколько иначе.
– Что еще скажешь? – подбодрил дед.
– Так… – напрягся Лунин-младший. – Ну, конечно, бином, это могилы жертв культа личности. Тайные захоронения!
– Одиночные захоронения, – уточнил Николай Андреевич, – причем на общих кладбищах. Значит, злодейства НКВД? А где номер второй?
– Не знаю, – честно ответил внук, еще раз поглядев перечень городов. Куйбышев, Днепродзержинск, Рыбинск, Харьков…
– С первой тайной покончено, – констатировал дед. – Ну, что там дальше?
Вторая папка имела надпись «„Ядро“ 2 экз.». Ниже стояла приписка: «Экз. № 2 передан в личное распоряжение». В чье – указано, однако, не было. Келюс взглянул на деда.
– Ох уж эти революционеры! – хмыкнул старик. – Каждому требуется спец из жандармерии, иначе утонут. Так сказать, красный буксир… Надпись эта, внучек, означает, что экземпляр передан генеральному секретарю – только он может «лично распоряжаться». Числа нет… Ага, есть, но стерто… Кажется понял – число стерли перед эвакуацией, чтобы такие, как мы, не догадались, когда сие произошло. То ли десять лет назад, то ли вчера… Ну-ка, что там?
В папке лежал также единственный лист, на котором столбиком стояли названия: «Ядро-1», «Ядро-2»… – и так до «Ядра-9». Напротив них имелись пометки, большей частью совершенно непонятные. В шести случаях стояло: «Объект № …», причем номера были двухзначные и четырехзначные. Три пометки гласили: «Хранилище № …», и номера стояли шестизначные.
– Так… – посерьезнел Николай Андреевич. – Четырехзначные номера, насколько я помню – военные объекты, двухзначные – скорее всего что-то научное. А вот «Хранилище», думаю, находится где-нибудь в Швейцарии… Что же это за «Ядро» такое, а? Что может понадобиться где-нибудь на Байконуре и одновременно храниться в Цюрихе или сейфе Московского Народного банка в Лондоне?
– Подслушивающее устройство, бином, – предположил внук.
– Или запасы коньяка, – подхватил старик. – А ну-ка, ну-ка, что это?
Келюс принес увеличительное стекло. После немалых стараний удалось разобрать полузатертую карандашную надпись, сделанную возле пометки «Ядро-7». Она гласила: «Т. Ст. Ин. Тер.»
– «Товарищ Сталин – индивидуальный террор!» – изрек внук.
– Или «Теплый Стан», – добавил Николай Андреевич.
– А ведь и вправду, – оживился Лунин-младший. – Ну, дед, молодец! Теплый Стан! Это же зацепка! Она приведет…
– К товарищу Сталину, – перебил его старик. – В порядке индивидуального террора. Давай-ка следующую…
Третья папка имела лишь архивный номер. Надписей на ней не было, а внутри оказалась сложенная вчетверо крупномасштабная карта какого-то горного района. Какого именно – понять невозможно, карта была «слепая», без единой надписи. Только в центре стояла пометка: «Объект № 1».
– Все, – подытожил дед, просмотрев карту. – Можешь прятать. Ну, как тебе наши тайны?
– Никак, – признался Келюс. – Тебя надули, дед! Это просто какое-то ненужное старье. Взяли по ошибке или в спешке. Настоящие бумаги, наверное, уже тю-тю…
– Да, конечно, – вздохнул Лунин-старший. – Из-за этого, как ты изволишь выражаться, старья, один человек уже погиб. Папки эти, внучек, отбирались не вчера и не месяц назад. Они – детонатор, без этих документов все остальное – просто макулатура. Между прочим, из архива не изъяли даже списки счетов в заграничных банках, чтобы успеть вынести эти странички. Вот и думай, юнкер.
– Поручик, – машинально поправил деда Келюс, в самом деле крепко задумавшись. Перед тем, как спрятать папки в импровизированный тайник, он достал свой «Пентакон», подаренный в давние годы отцом, и тщательно переснял все бумаги, затем пленку из аппарата, аккуратно завернул ее в фольгу из сигаретной пачки и засунул сверток в ящик с инструментами.
Фрол вернулся поздно вечером, растрепанный и возбужденный, долго пил чай, а затем, усевшись поудобнее, приступил к рассказу.
– Давай! – подначил Келюс. – Ну, елы…
– Ну, елы, – вздохнул Фрол и замялся. – Ну, в общем, Центральный Комитет брали. С утра оцепили, потом глядим – дым валит из окон. Архивы палят, в карету их! Ну мы всех и накрыли! Менты вначале дергались, не пускали, но тут как раз Генерал приехал с указом Президента. Мы и рванули. Обыск, само собой, чтоб ничего не утащили…
– Поздравляю! – прервал его Лунин-старший. – Мы тоже с обысков начинали. Верной дорогой идете, товарищи!
– Да ведь они калькуляторы выносили, елы! – возмутился дхар. – Даже лампочки выкручивать стали. Морды, я тебе, Француз, скажу! Буржуи!
– Это мы тоже проходили, – вновь вмешался старик, явно не видевший в этой эпопее повода для особого расстройства. – И это уже было. «День твой последний приходит, буржуй!..»
– А потом к госбезопасности пошли, – продолжал Фрол. – Такая толпища собралась! Памятник этому, Железному, еще ночью сломали, а мы здание оцепили – и к подъездам. Но тут, правда, опять Генерал появился и приказал, чтобы мы расходились. Ну, народ пошел памятники валить, а я решил сюда вернуться. Чего с памятниками, елы, воевать?
– Равно как устраивать обыски с изъятием лампочек, – согласился старик. – Ну-с, значит, госбезопасность уцелела, а в Центральном Комитете под шумок успели сжечь лишнее. Зато народ доволен. Это еще что!.. В семнадцатом, пока охранное отделение в Питере осаждали, провокаторы успели все архивы спалить – для пущего спокойствия. Ну, а сейчас, похоже, и стукачи еще понадобятся – новой демократической власти…
– Да ну тебя, дед! – огорчился Келюс. – Ладно, ты, как всегда, прав, но что делать было? Снова вам власть отдавать?
– Нам? – переспросил дед. – Кому именно, внучек? Да будет тебе известно, в партии существуют разные группы, и не все из них – сталинисты и людоеды. Теперь уж я и не знаю, Келюс, как из всего этого выкарабкиваться. Вот только все как-то очень похоже, какое-то дежа вю.
– Как в семнадцатом? – удивился внук.
– Именно. Можно подумать, что не только сценарий, но даже исполнители те же… Статисты и каскадеры свежие, – добавил он, иронично поглядывая на Келюса и Фрола.
Вечером, когда дед лег спать, Лунин-младший поинтересовался у дхара, не видел ли тот в толпе у Центрального Комитета Китайца. Фрол принялся добросовестно вспоминать, но так и не смог припомнить ни Китайца, ни старого тибетца в балахоне, ни парней в черных куртках.

На следующее утро дхар собирался уезжать, но Келюс уговорил его побыть в Столице еще пару дней. Втроем в квартире, где хранятся серые папки, было несколько спокойнее. Весь день приятели бродили по Столице, глядя на последствия этих бурных дней. Жизнь, впрочем, уже входила в обычное русло. Несколько пустых пьедесталов возносились к равнодушному, видевшему и не такое еще небу, на здании Центрального Комитета красовались свежие пломбы, а, в общем, все было по-прежнему. Правда, в городе поговаривали, что защитникам Белого Дома выдадут специальные удостоверения, дающие право то ли на обслуживание вне очереди, то ли на получение через полвека однокомнатной квартиры. Фрол предложил проехаться к Белому Дому, но Келюс категорически отказался, представив себе Китайца, поджидающего их в очереди за этими самыми удостоверениями.
Вечером Николай не выдержал и, оставив Фрола смотреть по коммерческому каналу очередной боевик, отвел деда на кухню и рассказал ему обо всем, что было в ту ночь. Келюс боялся, что дед, воинствующий атеист и боец с суевериями, сочтет услышанное последствиями контузии, но старик выслушал очень внимательно, а затем надолго задумался. Наконец, что-то решив, прошел в спальню, долго копался в шкафу и через несколько минут вернулся с большим свертком. Принесенное было уложено на кухонный стол и распаковано. Увидев желтую, потрескавшуюся от времени кобуру, Келюс слегка похолодел. Николай Андреевич невозмутимо извлек из нее вороненый браунинг, привычным движением разобрал оружие, проверив каждую деталь, затем принялся за сборку.
– Дед! – выдохнул Лунин-младший. – Ты чего? Посадят!
– Не дрожи, поручик! – хмыкнул старик. – Именной! У меня разрешение имеется, еще с тридцатых… Три обоймы – пока хватит… Так вот, Келюс, теперь эта штука должна быть всегда у тебя под рукой.
– Это так серьезно?
Келюс почувствовал, что здорово влип.
– Более чем. Честно говоря, меня удивляет только одно – как тебя выпустили живым? Не вышло на улице, могли бы достать в медпункте той же ночью…
– Так ведь меня же там не было! – сообразил внук. – Мы с Фролом всю ночь в коридоре пролежали, где этот Варфоломей Кириллович над нами опыты ставил! А днем в госпитале народу было полно, к тому же пресса…
– Похоже, – согласился старик. – Прошляпили, видать, очень заняты были… Келюс, мальчик, если бы ты знал, во что ввязался!
– Ну так расскажи! – оживился внук, радуясь возможности узнать все секреты сразу.
– Не могу, – медленно произнес Николай Андреевич. – Хочу рассказать, но не могу. Я давал подписку и, между прочим, честное слово. К тому же это ничего не изменит, а ты, вдобавок, наделаешь глупостей. Фроату рассказывал?
– Нет! Молчал, бином, как молодогвардеец, хотя и подмывало…
– В любом случае, – перебил дед, – вам обоим надо уехать отсюда, и как можно скорее. Фроату пора домой, впечатлений, по-моему, он уже набрался. А ты поищешь работу. В провинции, может быть, еще нужны преподаватели-диссиденты…
– А ты? – запротестовал внук. – Мало того, что у тебя эти секретные пипифаксы, так еще за мной могут прийти.
– Как-нибудь, – усмехнулся старик. – В крайнем случае, уходить недалеко. А с тобою меня могут не пропустить…
– Куда? – не понял Николай. – На конспиративную квартиру?
– Много будешь знать – вообще не состаришься, – пресек излишнее любопытство Лунин-дед. – Да-а… Не знал, что Белый Дом тоже подключили…
«Куда? – подумал Келюс. – К подземному ходу? К вертолетной площадке? И что я такого видел – комнату или тех, кто из нее появлялся?»
Подмывало продолжить расспросы, но внезапно из передней раздался мелодичный перезвон. Японский звонок извещал о чьем-то позднем визите.
– Спрячь, – Келюс кивнул на пистолет. – Я открою.
– Не спеши, – старик быстро зарядил браунинг. – Спросишь, кто. Я стану сзади. Если что – сразу падай на пол.
– Если что – падай? – не понял внук.
– Если начнут стрелять! – отрезал Николай Андреевич. – Пошли.
За дверью кто-то шумно вздыхал, переступая с ноги на ногу.
– Кто? – поинтересовался Келюс как можно более равнодушным тоном.
– Покорнейше прошу простить, – откликнулись за дверью. – Мне нужен господин Лунин Николай Андреевич.
Келюс немного помедлил, но голос отчего-то вызывал доверие, и он открыл дверь. На порог шагнул крепкий русоволосый человек годами чуть постарше Лунина. Несмотря на плохо и странно сшитый штатский костюм, в госте сразу же можно было узнать военного. Выправка, короткая стрижка, потертая полевая сумка в руке…
Вошедший, аккуратно прикрыв дверь, попытался щелкнуть каблуками серых матерчатых туфель, дернул головой:
– Полковник Корф!
Помедлив, прибавил:
– Михаил Модестович…
А затем совсем тихо и неуверенно прозвучало:
– …Барон…
– Келюс, в сторону! – внезапно произнес дед таким тоном, что внук поспешил подчиниться.
– Не двигайтесь, полковник! – продолжал Лунин-старший, направив ствол браунинга на того, кто так странно отрекомендовался. – Правую руку выше… Выше!
– Не стоит, господа, – затравленно усмехнулся Михаил Корф. – У меня в сумке две бомбы на боевом взводе. Достаточно дернуться …
– Что вам нужно? – вмешался Лунин-младший, все еще не веря, что происходящее – не сон.
– Лунин Николай Андреевич! – повторил гость. – Мне пакет отдать нужно! – неожиданно добавил он тоном, похожим на отчаяние. – У меня приказ, понимаете? Кто из вас господин Лунин?
– Вам повезло, – нашел в себе силы улыбнуться Келюс. – Здесь целых два Лунина и оба – Николаи Андреевичи. Дед, он, похоже, к тебе.
С благодарностью взглянув на Келюса, Корф облегченно вздохнул, аккуратно поставил сумку на пол, а затем, помассировав кисти рук, вновь поднял.
– Извините, господа, – теперь его голос звучал виновато. – Не смог сдержаться. Нервы. Контузия. Сегодня, думал, вообще в желтый дом попаду… Куда прикажете пройти?
Дед повел странного визитера в кабинет. Келюс и дхар, успевший к тому времени занять боевую позицию у входа, направились следом.
– Кто вам велел передать пакет? – поинтересовался Лунин-старший, усадив гостя в кресло.
– Но, господин Лунин, – растерянно произнес Корф, – я думал, вы, так сказать, посвящены… Если нет, я не имею права. У меня приказ… Строжайший! Я должен только передать пакет…
– Хорошо, – прервал его Николай Андреевич. – Но ведь кто-то же вам велел вам его сюда доставить?
– Дежурный. По телефону, – полковник вконец растерялся. – Связного почему-то не было, и мне назвали ваш адрес…
– Где назвали? – терпеливо допытывался дед, явно удивленный всей этой историей куда меньше остальных.
– Ну… в этом… Теплом Стане.
– В институте? – быстро переспросил Келюс, вспомнив загадочное «Т. Ст. Ин. Тер». «Ин.» – Институт!
– Кажется, – задумался Корф. – Хотя, признаться, не уверен… Извините, господа, это все так дико! Никак не мог добраться. Эти (как их, Господи?) таксисты требовали почему-то доллары. Хорошо, что у меня был с собою полуимпериал. В карты выиграл третьего дня у капитана Завойко…
– Ясно! – перебил Лунин-старший. – Теплый Стан, Институт Тернема. Ладно, господин барон, давайте пакет.
Корф аккуратно положил полевую сумку на стол, не спеша достал из нее две ручные гранаты с длинными рукоятками, вывернул из каждой капсюль, затем извлек большой пакет и вручил его Николаю Андреевичу.
– Здесь, на конверте, господин Лунин, – пояснил он. – Расписаться…
Старик вскрыл конверт, оставив на нем свою размашистую начальственную роспись, и, не читая, положил содержимое – два листка бумаги, исписанные рядами пятизначных цифр – в стол. Корф спрятал конверт обратно в сумку, туда же уложив обе гранаты, после чего встал.
– Благодарю вас, господа! Прошу извинить за вторжение. Пойду…
– Отставить, – отрезал Лунин-старший. – Сейчас ночь, попадете прямиком в э-э-э… полицию. Вы же без документов, как я полагаю?
– Так точно, – кивнул полковник. – Сдал при получении задания.
– Ну вот… Сейчас отправляйтесь на кухню, где э-э-э… поручик Лунин накормит вас ужином. Переночуете, а завтра отправитесь обратно. Вопросы, господин барон?
– У меня много вопросов, господин Лунин, – вздохнул гость. – Но, может, сначала ужин?
– …Слушай, ты действительно барон? – поинтересовался Фрол, покуда Келюс возился у плиты. Это было первое, что смог выдавить из себя дхар с момента появления Корфа в квартире.
– Так точно, – подтвердил тот. – Я из петербургских Корфов. А что, – полковник перешел на шепот, – здесь уже нет баронов, одни пролетарии?
– Есть, есть, – успокоил гостя Келюс, накрывая стол. – Недавно снова дворянское собрание открыли. Правда, вступительный взнос, говорят, в долларах…
– Господин Лунин… – робко начал Корф.
– Николай, можно – Келюс, – предложил Лунин-младший. – А этот молодой джентльмен – Фроат.
– Можно Фрол, – несколько смутился дхар, протягивая барону широкую ладонь.
– Очень приятно, господа, – поклонился Корф. – Меня в детстве звали Мишелем, но после того, как у одной знакомой дамы… Не решусь ее назвать… Я обнаружил стриженного английского пуделя, которого тоже звали Мишелем, предпочитаю называться, как Бог и крестный велели – Михаилом. Английский пудель, господа, представляете, экий форс-мажор! Прошу прощения, увлекся… Николай, почему тут все требуют доллары? Какая в России валюта?
– Гм-м-м… – неопределенно отреагировал Келюс. Американский шпион, за которого он поначалу принял странного барона, должен быть в курсе подобных вещей.
– Рубль у нас, – незамысловато пояснил дхар. – Только на него ни шиша не купишь. А у вас что?
– У нас… – замялся гость. – Простите великодушно, самого тянет поделится, но не могу – приказ. Вы же сами офицер, Николай. Господин Лунин назвал вас поручиком…
– Старший лейтенант, – уточнил Келюс, – запаса, конечно.
– Воевали, Николай? – оживился полковник.
– В общем-то, нет. То есть, да… Правда, всего сутки…
– Да ну, Француз, какая там война! – вмешался Фрол. – Спалили, елы, две «бээмпешки»…
– Что спалили? – не понял Корф. – Простите ради Бога, господа, я, вероятно, кажусь вам каким-то монстром. Не виноват, честное слово! Во-первых, приказ. А, во-вторых, контузия. Под Барановичами, тоже аккурат в первый день. Прибыл, принял взвод и тем же вечером угодил в санитарный поезд.
«Где это – Барановичи?» – задумался Келюс, но промолчал. Барон между тем отужинал, выпил кофе и постепенно пришел в доброе расположение духа, после чего был отправлен спать. Он не возражал, попросив лишь разбудить его в шесть утра. Лунин-младший, закрыв за ним дверь гостиной, поспешил к деду.
– Что, хорош? – осведомился тот, явно имея в виду бравого полковника. – Родственная душа?
– Да уж, бином, – согласился Николай. – Но, ради Бога, дед, что все это значит?
– Бога нет, – задумчиво молвил старик. – Впервые мне об этом сказали какие-то гимназисты году в пятнадцатом. Признаться, долго не мог привыкнуть… Не знаю, Келюс, откуда взялся господин барон. Не иначе, из нафталина.
– Или из Института Тернема, – напомнил внук, – который в Теплом Стане, и где находится этот, бином… объект «Ядро».
– «Ядро-7», – уточнил Лунин-старший. – Да, интересно получается! Основали этот институт где-то перед войной. Ведала им госбезопасность, а Тернем был там не директором, а обыкновенным зэком.
– Тернем – который электрическую музыку изобрел? – вспомнил внук. – Ну да, конечно! Демонстрировал Вождю, а тот, бином, соизволил лично «Во поле березка…» сыграть. Меломаны!
– Смешно, – кивнул дед. – Кстати, Тернем – ученик Иоффе… Когда Вождь отправился на свидание к Основоположникам на радость весьма и весьма многим, Тернем просил разрешения его воскресить. Конечно, никто и не подумал разрешать такое…
– Естественно, – поддержал Лунин-младший. – Психов нужно лечить…
– …А здоровым – промывать мозги. Промывали мозги Тернему долго. Посадили в 30-м, затем «шарашка» в Теплом Стане. Через год он был назначен главным конструктором, затем – досрочное освобождение, три сталинские премии…
– Так что, он и вправду мог воскресить этого… меломана?! – ужаснулся Николай. – Слава Богу, не разрешили! Нет, ерунда, быть не может!..
– Не мне судить, – пожал плечами дед. – С моими-то четырьмя классами и Институтом Красной Профессуры… Во всяком случае, Тернем обещал прожить двести лет.
– И как? До семидесяти дотянул?
– Сейчас ему сто, – спокойно сообщил Лунин-старший. – Он совершенно здоров и продолжает работать…
– Но барон-то откуда? – не выдержал Келюс.
– Не знаю… В письме, которое он привез – шифр, адреса на конверте нет… Вот и думай!
Келюс честно потратил полночи на рассуждения о странном полковнике. Годились две версии. Корф мог быть шпионом из потомков русских эмигрантов, а в Теплом Стане находилась явка. Правда, для разведчика подготовлен он был из рук вон плохо. Подходило и другое – загадочный Тернем воскресил офицера времен Первой мировой войны и использует его в качестве курьера. Но опять-таки, зачем? Выходила, как ни крути, форменная ерунда.
Спал Николай крепко, и будильник, поставленный на шесть утра, прозвонил явно не ко времени. Вспомнив о просьбе барона, Лунин-младший, чертыхаясь, отправился будить странного гостя. Проходя мимо кабинета, Келюс с удивлением обнаружил, что Лунин-старший сидит за столом и о чем-то размышляет, постукивая костяшками пальцев по дубовой крышке.
– Не буди его, – заметил старик, едва пожелав внуку доброго утра. – Ему некуда торопиться…

– …А? Большевики? – вскинулся барон, когда Лунин-младший тронул его за плечо.
– Они самые, – улыбнулся Келюс. – Доброе утро, Михаил.
– А-а-а! – застонал Корф. – А я надеялся, что все это сон! Господи, какая жуть… Нет, нет, Николай, не подумайте, это я не про вас…
Едва умывшись, полковник начал быстро собирать свой небогатый скарб, но Лунин-старший попросил гостя зайти в кабинет.
– Можете не торопиться, господин барон, – сообщил он без всяких предисловий. – Я только что звонил… В Теплый Стан вам пока ехать незачем. Этой ночью Институт Тернема взят под охрану и опечатан.
– Вот это да! – ахнул присутствовавший при этом Келюс.
– Но, господин Лунин… господа… – растерялся Корф. – Вы не понимаете. Мне нельзя здесь оставаться! Господи, если б вы знали!.. В конце концов, я попытаюсь прорваться…
– Работы в Институте Тернема остановлены, – покачал головой Николай Андреевич. – Что-то случилось – очень серьезное…
– Погиб! – вырвалось у барона. – Господи, застрять в Совдепии! В Большевизии! Всюду краснопузые! Комбеды, мировая революция, «чека»!..
– Опоздали, господин полковник! – не без удовольствия усмехнулся Лунин-младший.
– Как? – вскинулся тот.
– Революция у нас.
– Что-о? Опять?! – ужаснулся барон, чуть не подпрыгнув при этом известии.
– Ну, контрреволюция, – уточнил Николай. – Большевиков запретили, партию разогнали, памятники ломают… И еще флаг трехцветный вернули.
– Слава Богу! – Корф размашисто перекрестился. – Не зря, значит…
– Вероятно, из-за этой суматохи вы и не дождались связного, – заметил дед. – Революция, контрреволюция – первым делом начинается хаос.
– Да, господа, но кто же на престоле? – встрепенулся полковник.
– У нас республика, – без особой гордости сообщил Келюс. – Пока, во всяком случае. Но наш Президент – он за демократию…
– Адвокатишки! – скривился барон. – Ну, да все равно, порадовали, господа, право!.. Но что же делать? Мне надо в Теплый Стан…
– Я дам вам письмо, – решил Лунин-старший. – Отнесете сегодня же по одному адресу, там вам все объяснят подробнее. Быть может, Институт заработает в ближайшие дни…
После завтрака Фрол с Келюсом отправились по магазинами, барон же, испросив у Лунина-старшего разрешения, обложился книгами, углубившись в штудирование Большой Советской энциклопедии. Старик сел за телефон. Когда часа через два приятели вернулись, Лунин-старший по-прежнему был в кабинете, причем явно не в лучшем настроении.
– Келюс, – обратился он к внуку несколько встревоженным тоном. – Что-то там случилось. Не могу дозвониться…
– Я схожу, – предложил Николай. – Погляжу на резидента большевистского подполья. Заодно барона провожу, а то он, того и гляди, влипнет.
– Со своими бомбами, елы! – согласился Фрол. – Серьезный мужик!
Келюс получил письмо в запечатанном конверте без адреса. Адрес было велено заучить наизусть. Лунин-младший почувствовал себя настоящим подпольщиком, лишь мысль, что подполье, как ни крути, большевистское, несколько портила удовольствие. Добираться оказалось недалеко, и решено было прогуляться пешком.
Барон шел по Столице в состоянии, напоминающем транс. Келюсу и Фролу то и дело приходилось поддерживать его, дабы бравый полковник не врезался в прохожих. Время от времени Корф застывал, увидев какое-нибудь из старинных зданий, и в глазах вспыхивал огонек узнавания. При виде красных звезд над Главной Крепостью полковника передернуло, и он пробормотал что-то о бесовских пентаграммах. Николай лишь пожимал плечами, убедившись, что подготовка шпионов нынче явно не на высоте.
«Явка» оказалась в самом центре, на тихой улице, где почти перед каждым подъездом стояла милицейская будка, оберегавшая жильцов от избытка всенародной любви. Дом, указанный дедом, был немного поскромнее, меры безопасности ограничивались лишь вахтером, поспешившим загородить путь. Келюс хотел объясниться, но внезапно барон, отстранив его, взял вахтера за ворот. Тот дернулся, захрипел, а затем покорно замер.
– Пшел вон, лакуза! – процедил Корф, и в ту же секунду проход оказался свободен.
На звонок никто не отвечал. Келюс позвонил еще раз, но безрезультатно. Наконец, когда Корф уже собирался врезать по двери ногой, послышалось легкое царапанье, и перепуганный голос прошелестел, спрашивая, кто им нужен.
– Вы нужны! – буркнул Келюс, которому вся эта конспирация успела порядочно надоесть. – Я Николай Лунин, у меня к вам письмо.
– Вы не Лунин! – взвизгнули за дверью. – Не обманывайте! Я знаю голос Николая Андреевича!..
– Фу ты! – сообразил Келюс. – Непонятливый, бином… Я внук Николая Андреевича.
– А… а как звали вашу бабушку? – недоверчиво вопросили из-за двери.
– Елена Константиновна, – отчеканил Лунин-младший. – Открывайте, бином, надоело!
Дверь скрипнула и отворилась. На пороге показался пожилой, весьма упитанного вида человек с всклокоченными волосами и царапиной на пухлой щеке. Несмотря на непрезентабельный вид, Николай сразу же узнал это лицо. Размноженное фотоспособом, оно много лет подряд украшало обложки журналов и обязательные иконостасы Слуг Народа в красных уголках. Бывший Слуга Народа почти не изменился, но вид у него был не величественный, как на портретах, а растерянный, даже испуганный.
– Это ты, Коленька? – забормотал он нечленораздельной скороговоркой. – Какой большой стал! Я тебя в последний раз видел лет двадцать назад… Заходите, товарищи, извините, что тут так… Мой телефон… И не только телефон…
То, что неприятности случились не только с телефоном, было ясно сразу. В квартире все стояло верх дном. Диван, разрезанный чьей-то безжалостной рукой, демонстрировал свое ватное нутро. Келюс покачал головой:
– Бандиты или госбезопасность?
– Нет-нет, – зашептал хозяин. – Хуже! Хуже, товарищи! Бывшая группа «Бета»! Черные куртки…
– Майор Волков? – Николай невольно вздрогнул.
– Да-да… Предатель!.. Они забрали все документы. Откуда им стало известно, ума не приложу! Телефон разбили… Я бы к соседям вышел, но Волков приказал сидеть дома…
– Ясно, – перебил его Лунин, соображая, что нужно немедленно возвращаться домой. – Вот письмо. Этого… товарища, – он кивнул на барона, – нужно переправить в Институт Тернема. Он связной.
– Вот как? – заинтересовался хозяин квартиры. – А какой Канал? Первый или второй?
– Кажется, второй, – вспомнил полковник. – Позвольте представиться: барон Корф.
– Очень приятно, товарищ… господин барон, – пролепетал хозяин. – Но разве Николай Андреевич не знает? Вчера поздно вечером банда Волкова ворвалась в Институт и похитила скантр…
– Что похитила? – изумился Келюс. – Скантр?
– Ну да, «Ядро». Теперь вся аппаратура выключена. Я думал, Николай Андреевич в курсе…
– Бежим! – прервал его Келюс, обращаясь к своим спутникам.
– Думаешь… – начал было Фрол, молча слушавший странный разговор. – Этот Волков…
– Бежим! – повторил Николай. – Скорее!..

…Дверь квартиры, запертая перед уходом, теперь была приоткрыта. Барон нахмурился и достал револьвер.
– Дед! – закричал Келюс, вбегая в квартиру. Следом за ним поспешили Корф с оружием наготове и дхар, ругавший себя за то, что не догадался взять у барона одну из его гранат.
– Дед! Дед! – звал Келюс, но отвечать было некому. Старый большевик Николай Андреевич Лунин лежал на пороге кабинета, сжимая в руке браунинг. В квартире все было перевернуто, мебель опрокинута, книги сброшены с полок…
Три серые папки исчезли без следа.

Глава 3. В кольце

Тело старика уложили на диван. Ошеломленный случившимся Келюс сел рядом, глядя на восковое лицо деда, тем временем Фрол и полковник принялись осторожно осматривать квартиру. Барон тщательно исследовал дверь, линолеум в коридоре, оглядел браунинг, не без труда извлеченный из застывшей руки Николая Андреевича. Фрол бродил из комнаты в комнату, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.
– Их было трое, – заявил Корф, завершив осмотр. – Дверь не выламывали и не вскрывали отмычкой. Выходит, изнутри открыли?
– Тогда бы дед лежал у дверей, – Келюс с трудом встал и вышел в коридор.
– Однако же он успел взять пистолет, – продолжал барон. – Но так и не выстрелил…
– Осечка, – предположил дхар.
– Едва ли, – Корф вынул патроны и несколько раз нажал на спусковой крючок. – Осечка у браунинга?
– Милицию звать будем? – поинтересовался практичный Фрол. – Хотя, елы, что мы сможем объяснить?
– Ничего, – вздохнул Келюс. – И барона им предъявлять нельзя.
– Много пропало? – Корф все еще возился с пистолетом, то и дело недоуменно пожимая плечами.
– Нет, – покачал головой Лунин. – Почти ничего. Сволочи!..
Действительно, за исключением трех серых папок, письма, привезенного бароном, и нескольких фотографий из альбома, в квартире все было цело. «Пентакон» лежал, разбитый вдребезги, но пленка, спрятанная в ящике с инструментами, осталась нетронутой.
– Слушай, Француз, да объясни ты нам, – не выдержал Фрол. – Что все это значит?
– Партийные архивы, – неохотно ответил Лунин. – Дед хранил какие-то папки. И еще они взяли мои фотки – чтобы не спутать, видать… Ладно, приберем и вызовем «Скорую». Думаю, особых вопросов у них не будет. Эх, дед, дед!..

Скорбные хлопоты заняли много времени. Лишь поздно вечером, когда появилась возможность немного передохнуть, Фрол незаметно отозвал Лунина в сторону.
– Слышь, Француз, – зашептал он. – При бароне говорить не хотел. Эти, которые здесь были, они… Как бы, елы, сказать?
– Роботы? – в эту минуту Келюс не удивился бы даже боевым роботам.
– Да нет! – расстроился дхар. – Какие к шуту роботы? Это… Ну, мы их называем «ярты».
– Воин Фроат, давай-ка по порядку, – устало вздохнул Николай. – Кто это – «мы»? Кто такие «ярты»?
– Мы – это дхары. Ярты – это… Ну, не знаю. Это как у вас, русских, лешие, только хуже. В общем, Француз, я и сам в эту чепуху не очень верю, но у нас, понимаешь, есть такое чутье. Мы различаем зверей и людей не по запаху, а по… Вот, елы, слов нет!..
– По биополю, – подсказал Лунин. – Вроде, как австралийцы.
– Точно! – обрадовался дхар. – По следу в воздухе! У каждого – свой след. А у ярта – след особый, не такой, как у зверя или человека. Он, вроде, и не живой, и не мертвый…
– Ты уж прямо как чукча объясняешь, – поморщился Келюс. – Извини, Фроат, я понял. Так эти ярты – зомби, что ли?
– Зомби? – удивился дхар. – Которые по видухе? Нет, те просто мертвяки ходячие, а ярты – вроде как живые. У нас ими детей пугают. Говорят, у них красные лица…
– И черные куртки… – кивнул Лунин. – Знаешь, воин Фроат, похоже, мы все уже сдвинулись по фазе. А барон наш – не ярт?
– Не-а, не ярт. Только у него этот след, биополе который… Какой-то другой, будто на куски разорванный.
Келюс задумался, вновь вздохнул:
– Надоели мне эти тайны! Пошли-ка к нему, поговорим, бином, по душам!..
Барон уже успел задремать, но мгновенно проснулся и послушно проследовал на кухню. Все трое уселись за стол. Келюс помолчал несколько секунд и начал:
– Вот что, господа, а также товарищи и граждане!.. По-моему, пора объясниться. Влипли мы по крупному, но уехать из Столицы я не могу, и вы, Михаил, видимо, тоже. Разве что ты, Фроат…
– Не-а, не уеду, – отозвался дхар. – Такие и дома достанут. Да и втроем, елы, веселее.
– Так вот. Каждый из нас что-то знает. Сейчас я расскажу то, что видел сам. Извините, если собьюсь. День – сами знаете…
Лунин, постаравшись быть точным, изложил все, от виденного в Белом Доме до соображений по объекту «Ядро».
– В спину нам били, – это точно. И Китаец этот… – согласился Фрол, чуть подумав. – Во дела выходят! А я и не знаю, чего сказать. Я ведь дхар, да только от дхаров, считай, ничего уже и не осталось. Старики померли, язык почти забыли. Меня хоть дед учил, он грамотный был, а дядька его когда-то в университете учился, про нас книжки писал. Да когда это все было! Дядю дедова, его Родионом Геннадиевичем звали, в лагерь упекли, не вернулся, а деда и всех остальных с Урала расселили. Дед на стройку подался, а многие пропали. Стали на русских жениться. Раньше нельзя было – убивали за такое. Сказки помню: будто дхары умели в зверей превращаться, за версту все слышать. Да ну, смеяться будете!..
Смеяться, конечно, никто не стал. Фрол без особой охоты повторил то, что помнил о краснолицых яртах, а затем все поглядели на Корфа. Тот почесал затылок.
– Знаете, господа, не в обиду будь сказано, но это какой-то бедлам. И самое жуткое, что из нас троих первым к Наполеонам попаду я. Извините, лучше промолчу. Будь я лешим, вы бы мне поверили охотнее…
– Ладно, Михаил, давайте попробую сам, – предложил Лунин. – Вы – разведчик, связной, потомок русских эмигрантов. Вас переправляют по секретному каналу, вроде той комнаты в Белом Доме. После похищения этого… скантра, установка не работает. Документов у вас нет, а в посольство обращаться не имеете права. Угадал?
– Нет же, нет! – с отчаянием в голосе воскликнул барон. – Я действительно курьер. Вначале тоже думал – линия связи, этакая дыра в пространстве… Только у нас тут вообще нет никакого посольства!..
– У кого – у вас? – не выдержал Келюс.
– У Вооруженных Сил Юга России, – безнадежно вздохнул Корф. – Я бывший командир второго батальона Марковского полка, за Германскую имею Владимира с мечами и две Анны. Родился в 1891 году, сто лет назад по вашему счету… Все, можете звать санитаров, я готов!

Гвардейский поручик Корф ушел на фронт добровольно, не желая протаптывать петербургские паркеты в час, когда Империи грозит опасность. На фронте был трижды ранен, попал в плен, бежал, снова ранен. В конце 17-го, когда армия разбежалась, капитан Корф, чудом избежав самосуда озверелой солдатни, подался на Дон. Пройдя Ледяной поход без единой царапины, он получил случайную пулю год спустя, при взятии Харькова. После этого медицинская комиссия списала Корфа, только что надевшего полковничьи погоны, вчистую. Но барон, явившись в штаб главкома, наскандалил и, неожиданно для себя, оказался зачисленным в некий отдел канцелярии главнокомандующего, который, ежели верить названию, занимался транспортными перевозками.
Полковнику велели ничего не спрашивать и ничему не удивляться. Раз в неделю он заходил в обитую белым металлом камеру в подвале одного из корпусов Харьковского Технологического института и закрывал глаза. Даже сквозь веки он чувствовал невыносимо яркий свет. Затем барон открывал дверь и оказывался в большом светлом помещении, где его ждали двое молчаливых людей. Один из них обычно сидел за большим пультом, на котором мигали десятки разноцветных лампочек, другой, такой же немногословный, вручал полковнику запечатанный пакет, взамен получая то, что передавал ему Корф.
В первый раз барон разрешил себе удивиться, когда за окном светлого помещения он заметил сугробы – в Харькове в эти дни стоял теплый май. Мысль о южном полушарии Корф по размышлении отверг, тем более из редких намеков тех, кто его встречал, явствовало, что попадает он прямиком в Столицу. Затем однажды, когда человек с пакетом немного запоздал, сидевший у пульта – полковник уже знал, что его зовут Семеном – вдруг стал ругать большевиков, называя их почему-то «сталинистами» и «номенклатурщиками», а вслед за этим передал барону лист бумаги. Уже в Харькове Корф обнаружил, что это подробная карта расположения красных резервов. Там стояла пометка – август 19-го, а между тем в Харькове был еще только июнь.
…Случайно увиденная газета, которую читал Семен, окончательно убедила барона, что его безумные предположения верны. В последний его рейс связного на месте не оказалось, а незнакомый дежурный у пульта долго звонил по телефону и, наконец, назвал адрес Николая Андреевича Лунина…

– …Да, круто! – резюмировал Келюс. – Интересно, зачем нашим бонзам связь с Деникиным? Бежать к нему, бином, собрались, что ли? А может, Михаил, вы на красную разведку работаете? Есть там у вас некий Макаров – адъютант Май-Маевского. Чекист чистых кровей…
– Нет, нет, Николай! – заволновался полковник. – Наш отдел курирует сам главком! А Макаров… Знаю я Пашку – ловелас, гуляка, в картишки малость передергивает, но чтобы шпион? Ладно, мне бы вернуться поскорее, а там уж разберусь…
– Елы, а зачем возвращаться? – удивился Фрол. – Войну вы все равно проиграете, и придется тебе, Михаил, в Турцию мотать.
– И вправду, – поддержал Келюс. – У нас интереснее.
– Нет, господа, – покачал головой Корф. – Там мои друзья, а главное, та война – это моя война. Остаться у вас – вроде как дезертировать.
– Ну и чего, твое благородие, делать будешь? – поинтересовался дхар. – Запрут в Кащенку, а то и чего похуже.
– Высокоблагородие, – машинально поправил барон. – Буду искать скантр – пока не найду.
– Ну, это программа-максимум, как говаривал Вождь, – заключил Келюс. – Сейчас у нас задача более скромная, хотя и трудная.
– Да-с, – понял Корф. – Например, дожить до утра. Если уже и браунинг осечку дает! На крайний случай бомбы имеются, правда, квартиру жаль…
– Бомбы, это, конечно, – вмешался Фрол. – Только я бы еще кой-чего сделал. Дед меня учил… Только ты, Француз, не смейся!..
– Какой тут смех, – вздохнул Лунин, – заклинание, что ли?
– Да вроде… У тебя чеснок есть?
– Однако, господа, – не выдержал Корф, – вы бы еще бубен взяли!..
Фрол, завязав несколько головок чеснока в два полотняных мешочка, подвесил их над дверью, после чего замер, тихо что-то шепча на понятном лишь ему одному языке. Следом за этим он несколько раз поднял и опустил руки, как бы строя невидимую стену, затем, с сомнением покачав головой, отошел, предложив все-таки выставить дежурного. С ним никто не спорил.

Барон выбрал самое неудобное время – с трех до четырех утра. Устроившись в кресле рядом с входной дверью, он курил, листая взятый из лунинской библиотеки «Краткий курс истории ВКП(б)». Чтение весьма занимало полковника – он негромко ругался, хмыкал и даже время от времени крутил пальцем у виска. За этим занятием время шло быстро, и Корф уже собирался будить Фрола – своего сменщика, как вдруг за дверью послышались приглушенные шаги. Полковник бесшумно вскочил, сжимая револьвер, прижался к стене и вдруг почувствовал, как воздух застревает в горле – чья-то рука, пройдя сквозь дверь, стала нащупывать задвижку. Барон успел трижды ущипнуть себя, но рука не исчезла, напротив, подобравшись к задвижке, ловко ее отодвинула. Затем длинные красноватые пальцы с загнутыми ногтями потянулись к кнопке американского замка…
Дверь чуть приоткрылась, Корф, понимая, что от желтого дома уже не отвертеться, закусил губу и поднял револьвер. Но дверь, приоткрывшись на какой-то сантиметр, внезапно застыла и, несмотря на чьи-то немалые усилия, оставалась на месте. Барон вытер тыльной стороной ладони взмокший лоб, и тут рука замерла: прямо сквозь дверь начала проступать фигура высокого широкоплечего человека в короткой черной куртке. Лицо со странными светлыми глазами кривилось судорогой, яркие красные губы беззвучно шевелились… Словно во сне, ничего не соображая, Корф прицелился и нажал на спуск. Сухой щелчок – верный наган, ни разу не подводивший за все годы, дал осечку.
Швырнув бесполезное оружие на пол, Корф зажмурился и, повинуясь далекой детской памяти, сорвал с шеи образок, подаренный крестной матерью, выставив его перед собой, словно щит. В ответ послышалось злобное шипение, дохнуло холодом, рука с образком окаменела… Когда полковник поднял глаза, все исчезло. Лишь приоткрытая дверь напоминала о случившемся.
– Ты с кем воюешь, барон? – сонный Фрол, разбуженный стуком упавшего револьвера, выглянул в коридор.
– Не подходите к двери! – прохрипел пересохшим горлом Корф.
– Ага! Вот, елы, меня тут не было.
Гибким, неожиданным для его высокого роста движением, дхар прижался к стене и быстро прошел к двери.
– Надо же! – Фрол несколько раз провел руками по воздуху. – Сработало. Вот и не верь сказкам!..
Он прислушался, затем аккуратным движением прикрыл дверь и задвинул засов.
– Ушли. Иди спать, барон. Больше не сунутся. Светает, елы…
– Однако, – выдавил из себя Корф, непослушными пальцами пряча револьвер в карман. – Интересно, оба мы ненормальные, или я один?
– Да нормальные мы, елы, – успокоил дхар. – Сразу видно, что ты, Михаил, городской. У нас в деревне каждый вечер чеснок вешали и за порог – ни ногой. Так от этих хоть чеснок помогает, а вот, говорят, ежели руг-риты или февральские волки…
– Сдаюсь! – быстро проговорил Корф. – Признаю себя Наполеоном и иду спать.

Похороны были немноголюдными. Накануне Келюс обзвонил всех известных ему знакомых деда, но не более дюжины из них съехались к крематорию на Донском. Неделей раньше старый большевик Лунин удостоился бы почетного караула, венков с торжественными надписями, траурного митинга, а то и прощального салюта. Но эпоха уходила вместе с ним, и только несколько пенсионеров, таких же старых и забытых, стояли у гроба.
На поминках людей было еще меньше. Кроме Николая, последнего из Луниных, и его двух новых знакомых, за столом сидели четыре старика в немодных костюмах с длинными рядами орденских планок на пиджаках. Один из гостей, возрастом еще постарше покойного, то и дело вспоминал Польский фронт, где впервые познакомился с молодым комиссаром Николаем Луниным, ругал «проклятых демократов» и не без удовольствия констатировал, что в свое время порубал белых гадов без счета. Остальные больше расспрашивали Келюса о его делах и жаловались на времена.
У Лунина-младшего кусок не лез в горло, и за столом распоряжался барон. Старики с уважением смотрели на бравого полковника, и кто-то удовлетворенно заметил, что покуда есть такие, как товарищ Корф, дело партии не пропало. Ветеран Польского фронта согласно закивал, добавив, что Михаил Модестович напомнил ему красных командиров гражданской, которые славно били белую контру, посоветовав уклонисту и пораженцу Лунину-внуку брать с полковника пример. Корф выслушивал подобные излияния с совершенно невозмутимым видом и лишь потом, проводив гостей, заметил, что он лично предпочел бы получить очередную – последнюю – пулю на этом самом Польском фронте, но не дожить до того, когда гвардейского офицера начинаешь путать с краснопузой сволочью.
…Ночью Фрол снова подвесил над дверью мешочки с чесноком, однако незваные гости как будто потеряли к квартире всякий интерес.

Наутро барон заявил, что не сделает и шага, пока не сходит в церковь, не поставит свечи Богородице и не спросит совета у Творца. Заодно полковник предложил заказать панихиду, поскольку похороны без пенья и ладана, по его мнению, не похороны, а большевистское глумление. Панихиду Лунин-младший отверг сразу, помня крутой атеизм деда, Фрол же, подумав, неуверенно заметил, что в Храм Божий сходить не грех, особенно после всего случившегося. Что касаемо дальнейшего, дхар считал за лучшее посоветоваться с тем самым Варфоломеем Кирилловичем, который помог им в Белом Доме. Правда, где найти старика, он не имел ни малейшего понятия.
Келюсу эти мысли показались несколько странными. По его мнению, искать помощи в церкви или у экстрасенса-любителя следовало в более спокойное время. Впрочем, против похода в церковь Лунин не возражал, но сам туда не собирался, посоветовав барону захватить с собой весь свой арсенал на случай нежелательных встреч. Тот согласился, прибавив, что собирается отправиться на Ваганьково. В последний раз полковник был в тамошней церкви весной 17-го, и ему хорошо запомнился священник, читавший проповедь о Звере из Бездны. Келюс предположил, что Михаил едва ли сможет прослушать новую проповедь красноречивого иерея, поскольку настоятель ныне явно занят другими делами. В ответ Корф обозвал Лунина нигилистом, и тот не стал больше спорить.
Келюс между тем решил вновь заглянуть к отставному Слуге Народа, дабы порасспросить его как следует. Вахтер при виде Лунина, поспешил очистить путь, но на этом удачи и кончились. Николай напрасно звонил у знакомой двери – открывать ему не собирались. Подумав, Келюс позвонил к соседям. Там сначала вообще не пожелали разговаривать, но после того, как Лунин намекнул, что он здесь по секретному партийному делу, его тут же впустили, угостили цейлонским чаем, после чего конспиративным шепотом рассказали, что все явки изменены, система связи будет заново установлена в ближайшее время, сосед же, отставной Слуга Народа, перенервничав после визита майора Волкова, отъехал в Крым на неопределенное время. Попытка расспросить о Волкове не дала особых результатов. Удалось лишь узнать, что тот возглавлял одно из подразделений спецотряда «Бета», а командовал всеми «черными куртками» некий подполковник Фраучи. Однако этот Фраучи был уволен из отряда еще полгода назад.

Тем временем Корф и Фрол, благополучно добравшись до Ваганькова, направились в старую церковь, стоявшую неподалеку от кладбищенских ворот. Шла служба. Фрол, успев бегло осмотреть храм, начал скучать, а Корф долго молился у иконы Казанской Богоматери. Затем барон взял дхара за руку и отвел в сторону.
– Не поверите, Фрол! – зашептал он. – Священник… Ей-богу, я не спятил. Это тот самый священник!
Фрол сочувственно взглянул на барона и предпочел промолчать.
– Да не спятил я! – горячо настаивал тот. – Точно он!
– Спроси, – пожал плечами дхар. – Так, мол, и так, елы, бывал я здесь о семнадцатом годе…
– И спрошу! – отрезал Корф.
После службы полковник, отозвав священника в сторону, принялся о чем-то оживленно с ним беседовать. Фрол, минуту выждав, решил подойти к ним, чтобы в случае необходимости спасти барона от кареты «Скорой». К его удивлению, Корф и священник, похоже, вполне понимали друг друга. Прислушавшись, дхар понял, что полковник не оплошал – сослался на фотографию из семейного архива. И не зря. Нынешний священник приходился внуком прежнему. Увлекшись, Михаил начал пересказывать запомнившуюся ему в 17-м проповедь. Фрол, дабы барона слишком не занесло, вспомнив о Варфоломее Кирилловиче, поинтересовался, не знает ли настоятель такого священника. Батюшка, как-то странно поглядел на дхара, ответил, что в Столице такого священника не знает, но весьма любопытствует, где и когда его собеседник встречал Варфоломея Кирилловича, как тот выглядел и что делал. Удивившись, дхар коротко поведал об их встрече в коридоре Белого Дома. Священник покивал головой, ничего не сказав, но благословил молодых людей с каким-то особым чувством.
Обратно шли пешком. Барон, воспользовавшись моментом, принялся расспрашивать Фрола о жизни страны в последние семьдесят лет. Дхар, проклиная тройку по истории, полученную в школе, пытался по мере сил отвечать, но порою сам становился в тупик. Корф, воодушевившись, принялся вслух мечтать о том, как, вернувшись в Добрармию, сумеет если не изменить ход истории, то по крайней мере доставить краснопузым изрядные хлопоты. Фрол, чьи мысли блуждали далеко от планов сокрушения «жидо-большевистских ратей», все же предположил, что нынешние большевики в свою очередь едва ли оставят своих предшественников без поддержки. Барон крепко задумался и замолчал.
Они шли по небольшой улице недалеко от Садового Кольца. Вокруг было безлюдно, но внезапно дхар почувствовал смутную тревогу. Он оглянулся, ничего подозрительного не заметив, однако ощущение опасности только окрепло. Фрол, не выдержав, поделился с бароном своими сомнениями. Тот не стал спорить и на всякий случай нащупал в кармане наган.
Внезапно тишину вспорол отчаянный женский крик.
– Там! – Корф, мгновенно сообразив, указал на черную пасть подворотни.
Крик повторился. Барон выхватил оружие и бросился вперед. Фрол последовал за ним, правда, с куда меньшей охотой.
Все стало ясно в первый же миг. Три крепких парня держали за плечи высокую белокурую девушку. Раскрытая сумочка валялась рядом, один из типов сжимал девушке горло, мешая кричать.
– Эй вы! – гаркнул Корф. – Отпустите ее!
Ответом был злорадный хохот, причем раздался он как спереди, так и сзади. Барон быстро оглянулся – загораживая улицу, в проеме подворотни темнели еще три силуэта.
– Ах черт! – Михаил, схватив дхара за плечи, отшатнулся к стене, держа перед собой револьвер. Фрол выхватил из левой руки барона полевую сумку с гранатами. Парни вновь захохотали – в сторону незадачливых рыцарей смотрели короткоствольные автоматы. Девушка, о которой уже успели забыть, бессильно опустилась на грязный асфальт.
– Черные куртки! – наконец сообразил Фрол. – Кажись, влипли…
Шестеро «черных» стали полукругом, держа автоматы наперевес. Фрол, быстро окинув взглядом врагов, понял, что приметы, известные им, достаточно точны. Парни были все как на подбор – коренастые, с темно-красными, налитыми густой кровью лицами и странными бесцветными глазами. Они тяжело дышали, но не шумным дыханием здорового и сильного человека, а с каким-то тонким присвистом, словно ныряльщики, побывавшие на глубине.
Отсмеявшись, парни выжидательно замолчали, затем один из них, самый крепкий, прокашлявшись, произнес неожиданно тонким, писклявым голосом:
– Че уставились, уроды? Щас беньки-то повышибаем! Кидай ствол, фраер!
– Сейчас кину, елы, – пообещал Фрол, вытаскивая гранату. – Будет тебе Цусима с Хиросимой!
– Но! Не балуй!
Писклявый слегка попятился. Фрол, внимательно приглядевшись, оставил гранаты в покое и перекрестил краснолицего. Тот зашатался, чуть не выронив автомат.
– А, ярытники!
Дхар принялся крестить «черных» налево и направо. Барон, в первую секунду обомлевший, вспомнил приоткрытую дверь и мешочки с чесноком и выхватил из-за ворота иконку.
– Хва! Че делаешь… Ты… – парни в черном дергались, словно попав под струю кипятка. Дхар уже собрался переходить в наступление, как вдруг почувствовал, что правая рука онемела.
– Довольно!
Голос прозвучал холодно и властно. В подворотне незаметно появился еще один «черный». Он был выше остальных, крепок, но строен, с красивым, несмотря на красноту, лицом.
– Идите!
Это явно относилось к парням с автоматами. Ворча и ругаясь, те побрели куда-то вглубь двора.
– Уберите оружие!
Барон, заворожено глядя на незнакомца, медленно спрятал револьвер. Дхар нахмурился и пододвинул ближе сумку с гранатами.
– Можете меня не крестить, – продолжал краснолицый. – Голливуд кончился. И не дергайтесь – останетесь без головы!..
Фрол хотел сказать что-то, приличествующее моменту, но язык не слушался.
– Итак… Смелый рыцарь полковник Корф и простой советский человек Фрол Соломатин. Деникинский офицер и выродок-чуг…
– Не смей так меня называть! – взъярился Фрол. – Ты… Упырь… Ярт!
– Выбирай слова, чуг! Тут твои фольклорные фокусы с чесноком не помогут, как и ваша икона, полковник… Позвольте представиться – Всеслав Волков. Вы, кажется, меня искали?
– Он! Он! – зашептал барон. – Ночью… через дверь!..
Волков лишь усмехнулся, глядя, однако, не на Корфа, а на дхара. Светлые глаза недобро щурились.
– Надо было сразу догадаться, что ты чуг. Люди давно забыли заклятие запрета – да и тебе неоткуда знать его… Проклятые старики, они слишком поздно умирают! А вы, – повернулся он к Корфу. – Вы, дворянин, связались с… стыдно сказать, с кем!
– А вы? – отрезал очнувшийся Корф. – С кем связались? Я таких на фронте…
– Я воевал побольше вас, полковник, – прервал его Волков. – А теперь слушайте оба и не смейте перебивать…
Майор сделал несколько шагов по асфальту, брезгливо отшвырнув ударом ботинка подвернувшуюся под ногу консервную банку.
– Если бы мы хотели вас уничтожить, то не разыгрывали бы этот спектакль. Ты, чуг, не успел бы и руки поднять. Мне надо было поговорить с вами – и с господином Луниным…
Фрол дернулся, но краснолицый предостерегающе поднял руку:
– Я не сказал – убить! Вы мне вообще не нужны, но вы полезли в чужие дела, поэтому требуется кое-что объяснить. Мы не убивали и не хотели убивать старика Лунина. Я знал Николая Андреевича очень давно и… Впрочем, не это важно. Нам были нужны бумаги, и я не виноват, что у него оказалось слабое сердце. Его героический внук, кажется, решил объявить мне вендетту – и совершенно напрасно. Далее… Ваши мотивы, полковник, понятнее. Вы еще, наверное, не знаете, что долго жить в чужом времени нельзя. Где-то через месяц вам станет худо, а еще через пару недель вы просто распадетесь во прах, так сказать, вернетесь в свое естество. Вам нужен скантр? Обещаю, что недели через три я переправлю вас обратно, если, конечно, вы перестанете мне мешать. Это вообще не ваше дело – ваши дела у Деникина… А ты, чуг, напрасно вмешиваешься в человеческие споры… Надеюсь, все ясно?
– Ничего, ярытник, все равно до тебя доберусь! – с ненавистью выдохнул Фрол. Вместо ответа Волков рассмеялся и поманил девицу. Та, пошатнувшись, медленно встала.
– Господин майор, оставьте ее в покое! – потребовал Корф.
– В покое? – усмехнувшись, Волков щелкнул пальцами.
Девушка тут же упала на колени, затем, вновь встав, глубоко вздохнула, словно пробуждаясь от глубокого сна.
– Спасите! – прошептала она. – Не оставляйте…
– Очень трогательно, правда? – майор вновь щелкнул пальцами. Девушка застыла, глаза погасли, руки бессильно опустились вдоль тела.
– Покой ей не подарит никто… Иди!
Пошатываясь, словно большая, плохо сделанная кукла, она двинулась в глубину двора.
– Я не хочу воевать с вами. Будьте благоразумны!
Волков махнул рукой, не торопясь, направился следом.
С минуту Корф и Фрол не могли пошевельнуться. Затем, словно сбросив невидимые путы, они огляделись по сторонам и дружно перевели дух.
– Дичь! – пробормотал барон. – Почему он вас так называл, Фрол?
– Чугом? – понял дхар. – Долго рассказывать. Дразнили нас так. Не дхары, мол, а чуги – лешие, в общем. За такое у нас морду бьют…
– Да, – спохватился Корф. – Надо быстрее возвращаться! Правда, у Николая есть браунинг…
– И у деда его был браунинг! Ходу!
Они шли быстро, не тратя времени на разговоры. Внезапно Фрол оглянулся, затем еще раз.
– Что там? – не понял Корф.
– Не отстает, зараза!
Барон оглянулся. За ними, не торопясь, бежала большая черная собака.
– Фу, дрянь! – Михаилу пес тоже совершенно не понравился.
– Ну, я ее сейчас…
Внезапно обернувшись, дхар резко махнул рукой. Собака отскочила в сторону, оскалилась и беззвучно исчезла в ближайшей подворотне.
– Дрессированная? – осведомился полковник.
– Ага, – недобро ухмыльнулся Фрол, – встретил бы эту дрессированную ночью, закаялся бы в цирк ходить…
В подъезд они почти вбежали, мигом поднявший на четвертый этаж.
– О Господи! – только и выдохнул барон.
…Келюс лежал на полу рядом в дверью, ведущей в квартиру, прислонившись головой к стене. Разорванная рубашка намокла кровью, темные пятна расползлись по всей площадке…
– Дышит! – шепнул Корф, нащупывая пульс. – Чем это они его?
Дхар осторожно повернул голову Николая и тихо охнул: вдоль шеи тянулся глубокий неровный порез, покрытый запекшейся кровью. Полковник несколько раз прикоснулся к коже вокруг раны, внимательно оглядел рубец, вновь нащупал пульс.
– Артерия цела, но крови много. Однако, весьма странный порез…
– Это укус, – поморщился Фрол. – Надо его в квартиру отнести. Вот, елы, оставили одного!..
– Да бросьте! – вздохнул барон, обшаривая карманы Лунина в поисках ключей. – Вампиры бывают только в сказках или в романах господина Стокера. Это порез, а вот нож был каким-то необычным.. Ага, вот!..
Найдя в куртке Келюса связку ключей, он принялся возиться с замком. Нужный ключ никак не удавалось найти, и Михаил начал тихо злиться.
– Елы, – Фрол отвернулся. – Сказки, говоришь? В гробу я такие сказки видел! У-у, черти!..
– Не поминайте их, воин Фроат! – послышался знакомый голос. От неожиданности барон дернулся и выронил ключи.
– Варфоломей Кириллович! – вскрикнул Фрол, все еще не веря. – А мы вас искать собрались! Вы… Видите?
– Вижу…
Старик склонился над Келюсом, осматривая рану. Затем, встав, неодобрительно покачал головой:
– Худо…
Он легко провел рукой над лицом раненого. Келюс застонал.
– Черт! – ругнулся Корф, все еще мучаясь с замком.
– И вы не поминайте их, воевода, – сурово заметил Варфоломей Кириллович и, шагнув к двери, прикоснулся рукой к замку. Послышался щелчок, дверь приоткрылась.
Корф еле сдержался, чтобы вновь не помянуть нечистого. Вдвоем с Фролом они подняли Келюса и осторожно внесли в квартиру. Старик еще немного постоял на окровавленной лестничной площадке, опять покачал головой и зашел следом.
– Это он, – шептал между тем Фрол полковнику. – Экстрасенс который…
– Однако, – заметил барон. – Лихо это он с замком!
Лунина положили на диван. Фрол, поспешив в кухню, намочил полотенце, чтобы вытереть кровь, барон между тем продолжал осматривать рану.
– Пустяк, в общем, – бормотал он. – Порез, ерунда, у нас с таким даже в госпиталь не отправляли…
– Ошибаетесь, воевода, – возразил Варфоломей Кириллович, присаживаясь рядом. – Раны, вами виденные, на брани получены были. Меч милостив, он – только железо…
– Яд? – Корф невольно вздрогнул.
– Сие, к прискорбию, весьма вероятно, – старик провел рукой над раной. – Оттого и обморок…
– Это ярты! – воскликнул дхар, появляясь с полотенцем. – Мне дед рассказывал…
– Бросьте, Фрол! – буркнул барон, забирая полотенце и принимаясь аккуратно вытирать кровь вокруг раны. – Какие еще ярты? Просто разбойники. А Волков – не иначе гипнотизер, сволочь…
– Не ко времени спорить, – прервал их Варфоломей Кириллович. – Рана скверная… Как звать вас, воевода?
– Извините, – спохватился барон. – Полковник Корф. К вашим услугам, сударь. Чтобы короче – просто Михаил…
– Согрейте воду, воевода Михаил, – велел старик, вставая, – рану промыть должно…
Корф кивнул и отправился на кухню.
– Не верит он, – вздохнул дхар. – Сразу видать, что городской.
– И я во граде рожден, – возразил старик. – Не верит он, ибо разными словами одно и то же зовете… Ведомо вам, что от укуса яртова следует?
– Следует… – поморщился Фрол. – Теперь Француз… Ну, Николай… У них вроде как на привязи, волю потерял. А еще дважды, елы, укусят – он и сам яртом станет…
– Не станет, – спокойно молвил Варфоломей Кириллович. – Поберечься же не помешает.
Когда барон принес горячую воду, старик осторожно промыл шею и плечи раненого. Затем, еще раз недовольно покачав головой, достал небольшую серебряную иконку.
– Воевода Михаил, – обратился он к барону. – Крепки ли вы духом? Не в обиду спрашиваю…
– Я в штыковую ходил, – пожал плечами Корф.
– Так тому и быть, – решил Варфоломей Кириллович, медленно поднося иконку к ране.
Несколько секунд ничего не происходило, и барон уже собирался звонить в ближайшую больницу, как вдруг иконка чуть заметно засветилась. Михаил и Фрол невольно переглянулись: кожа возле раны побледнела и начала исчезать. Заструился неяркий свет. Внезапно почудилось, что Николай превращается в полупрозрачный призрак. Исчезли неотмытые пятна крови, волосы обернулись чуть заметной дымкой, бледной тенью стала одежда. Но в глубине клубилось черное пятно, пульсируя и увеличиваясь в размерах.
– Сердце затронуто, – задумчиво проговорил Варфоломей Кириллович. – Но потщиться должно…
Он поднес иконку ближе. Черное пятно запульсировало сильнее, словно сопротивляясь, старик нахмурился и что-то негромко проговорил. Черные языки потянулись к ране, словно стремясь вырваться наружу, иконка начала темнеть, чернота стремительно истекала из раны. Когда последние темные капли исчезли, и силуэт Келюса наполнился мягким светом, Варфоломей Кириллович, удовлетворенно вздохнув, махнул рукой. В ту же секунду видение пропало, и Лунин вновь стал похож на себя. Теперь он дышал ровно и спокойно, как будто крепко спал. Старик легким движением руки обмахнул иконку, и она вновь засияла чистым серебром. Спрятав ее, Варфоломей Кириллович нагнулся и с силой провел ладонью над раной, не касаясь кожи, а затем, взяв у Фрола полотенце, вытер кровавые пятна.
– О, Господи! – ахнул барон. Мокрое полотенце стерло кровь, но раны под ней не оказалось. Кожа стала ровной и чистой, без всякого следа шрама.
– Ну, прям как у меня, елы! – обрадовался дхар. – Только еще быстрее.
– Истину глаголешь, воин Фроат, – согласился старик. – То, что ты укусом яртовым зовешь, тебе не страшно. Они тебя бояться должны.
– Это точно, – кивнул Фрол. – Перестреляю гадов, елы! Серебряных пуль бы достать…
– Пули серебряные только в романах, о коих воевода Михаил глаголил, хороши, – возразил Варфоломей Кириллович. – Вот ежели дхар Истинный Лик явит…
– Ну, это точно сказки, – отмахнулся Фрол. – Вроде царевны-лягушки с запасной шкурой.
– Господа! – поразился Корф. – О чем вы, однако? Мне и так в бедлам пора. Лучше скажите, что с Николаем? Господа, я на фронте не первый год! Не бывает такого… Может, все же врача вызовем?
– Раны, сей подобные, зельями не лечатся. Воину Николаю следует полежать три дня, а вам за тем проследить, ибо горяч он и непоседлив…
– Варфоломей Кириллович, – прервал его Корф, давно собиравшийся с духом. – Мне, право, странно об этом говорить, но, может, вы подскажете… Их атаман – этот Волков – обещал, что через пару месяцев я, прошу прощения, рассыплюсь в прах. Только, ради Бога, поймите меня правильно…
– Не того опасаешься, воевода, – сурово ответил старик. – На все воля Божья!
– Ясно… – сдавленно выговорил барон, дернув плечом. – То есть, не ясно, конечно…
– Пойду я, – Варфоломей Кириллович неторопливо направился к двери.
– Постойте! – встрепенулся Фрол. – А как же с этими, елы, ярытниками? Пули не берут… Чего делать-то?
– Ты мудр, воин Фроат, – улыбнулся старик.
– Я? Да, елы, восемь классов, техникум вечерний…
– Ты мудр, – повторил Варфоломей Кириллович. – В тебе мудрость дхаров. Не торопись, воин Фроат, придет время – поймешь сам. А Всеслав Волков – не просто ярт, и умереть ему не от пули. Прощайте…
– Спасибо, господин профессор, – крикнул Корф вдогонку, но старик, не оглядываясь, вышел, закрыв за собою дверь.
– Так… – подумав, резюмировал барон. – Во-первых, в холодильнике еще осталась водка, а во-вторых, Фрол, вы сейчас объясните мне все, что тут произошло.
…Келюс спал на диване, а Корф с Фролом сидели за кухонным столом в компании с двумя пустыми стаканами и досуха опорожненной бутылкой.
– Ладно, – вздохнул барон, ударяя ребром ладони по столу. – Спиритизм, флюиды, Мессмер, граф Дракула… Помилуйте, Фрол, может, обойдемся без господина Стокера? Ну, видел я… Господин краснопузый майор проходит аккурат сквозь дверь. Знаете, когда меня контузило под Барановичами, я вообще видел такое!..
– Ну а что это по-твоему? – поинтересовался дхар.
– А хоть гипноз. Все-таки двадцатый век! Синематограф, аэропланы, этот… телевизор…
– Лады, – пожал плечами Фрол, – можешь не верить, елы. А эти, которые «черные куртки» существуют?
– Угу, – согласился полковник. – И бестии преизрядные. А что это за Истинный Лик? Помните, Варфоломей Кириллович упомянул…
– Гипноз, в карету его, – мрачно ответствовал Фрол. – Дед говорил, что мы, дхары, вроде оборотней. Захотим – превратимся, елы, в снежного человека. В три метра – чемпион по баскетболу. Тогда, ясное дело, любого ярта можно в штопор скрутить. Будто поэтому нас ярытники и боятся…
Корф быстро перекрестился, с опаской поглядев на дхара.

Наутро Келюс проснулся слабый, но вполне здоровый. Он ничего не помнил, кроме того, как на лестничной площадке его ударили сзади по голове. Лунин попытался встать, но Фрол и полковник совместными усилиями удержали его на месте. После этого был сварен кофе и открыт военный совет.
Сидеть и ждать очередного налета никому не хотелось. Келюс, после недолгого раздумья, предположил, что у Волкова в Столице обязательно должно быть убежище. Фрол согласился, добавив, что ярты всегда имеют укромное логово, но найти его не так легко. А даже если найдешь, что дальше?
Корф в свою очередь заявил, что намерен отправиться в Теплый Стан. С ним согласились, но посоветовали быть настороже, на что тот пообещал держать сумку с гранатами наготове. Фрол, подумав, решил остаться с Келюсом, дабы не выпускать излишне резвого приятеля из квартиры.

До Теплого Стана пришлось добираться долго, и к таинственному институту Корф попал лишь после полудня. Высокая ограда, увенчанная рядами «колючки», сразу отбила всякую охоту рисковать, равно как и парни в спецназовской форме у стальных ворот. Михаил не поленился обойти ограду кругом, но забор оказался сплошной, а вторых ворот, равно как и калитки, не было вовсе. В конце концов полковник устроился невдалеке от входа под кирпичным козырьком автобусной остановки, решив понаблюдать за входом.
Ждать пришлось долго, но Корф терпел – навык фронтового разведчика приучил к подобному. Наконец, где-то часа через два, из ворот выскочил невысокий парень в очках. Михаил встал и удовлетворенно хмыкнул. Он сразу узнал Семена – того, кто дежурил за сверкающим лампочками пультом во время его визитов. Оставалось подождать, пока он подойдет к остановке…
– …Добрый день, Семен!
Парень дернулся, недоуменно оглянулся.
– Господин полковник! Вы здесь?
– Как видите, – барон кивнул и парень послушно подошел поближе. – Мы, кажется, не представлены? Вы, насколько я помню, Семен…
– Прыжов… Сеня, – заспешил тот, – то есть Семен Семенович.
– Корф Михаил Модестович, – полковник коротко поклонился. – Хочу сразу же поблагодарить вас за карту красных резервов. Я тотчас передал ее в штаб.
Парень покраснел от удовольствия.
– Присядем? – предложил барон.
Они устроились на лавочке под кирпичным козырьком, и Корф коротко поведал о своих злоключениях.
– Меня там не было! – возмутился Прыжов. – Отправить вас в город, без денег, без документов! Идиоты! А меня в тот день как раз отстранили…
– А теперь уже поздно? – осторожно поинтересовался барон. – Или этот… э-э-э… канал починили?
– Давно! – махнул рукой Семен. – Я уже все наладил! Только скантра нет, а без него…
– А если я достану скантр?
– Он, наверное, уже в Швейцарии, – безнадежно вздохнул Прыжов.
– Он у майора Волкова. Знаете такого?
– У Всеслава Игоревича? – растерялся парень. – Но почему? Значит, это был Волков? Ничего не понимаю!
– Давайте по очереди, – предложил полковник. – Вы – первый. Только подробнее, будьте добры…
– Подробнее, – вздохнул Прыжов, доставая сигареты. – Ну, в общем, пять лет назад я закончил Бауманку…

Глава 4. Кора

Сеня Прыжов попал в Теплый Стан по распределению. «Объект п/я 0021» имел по сравнению с другими немаловажное преимущество – он находился поблизости от Столицы. Места в самом городе получили пробивные «друзья деканата», комсомольские активисты и сексоты. Оставшиеся расхватали чьи-то сыновья и племянники, и в результате Прыжов вынужден был довольствоваться Теплым Станом. Взяли его на новое место не сразу, в связи с беспартийностью и недостаточной идейной стойкостью, но Сеня считался хорошим специалистом, и будущий начальник, ознакомившись с его дипломным проектом, сумел настоять на своем.
Лаборатория, куда попал новичок, занималась проектом «Второй канал». Соседняя ведала «Первым каналом», но что сие означало, Семену объяснять не спешили. Прыжов занимался аппаратурой, и работы вполне хватало, дабы не забивать голову лишними мыслями. Установку монтировали три года, еще год ушел на устранение неизбежных недоделок, и, наконец, в Институт прибыла правительственная комиссия.
Состав комиссии удивил. Прыжов, будучи уверен, что работает на армию, ожидал увидеть людей в больших погонах, но начальники попались сплошь штатские, причем, главным оказался известный всей стране руководитель, ведавший в Центральном Комитете идеологией. Связь между идеологией и физикой Семен, несмотря на изучение диамата, так и не уловил.
Главный идеолог с наивностью гуманитария выслушивал пояснения, но спрашивал все больше об охране и режиме секретности. На следующий день лаборатория была переведена на особое положение. Вместо обычной охраны ее теперь контролировали неприятного вида краснолицые молодцы в черных куртках без знаков различия. Их командир – майор Всеслав Игоревич Волков – несколько дней вникал во все подробности работы. Временами его любопытство удовлетворял Семен, который мог объяснить практически все, кроме устройства скантра – главной детали установки. Скантр, изобретение знаменитого Тернема, считался настолько секретным, что расспрашивать о нем не имел права даже начальник лаборатории.
Установка вскоре заработала, но Прыжов при этом не присутствовал. После окончания монтажа он как, беспартийный и несоюзный, был переведен в отдел технического обслуживания. По Институту начали гулять слухи о странных делах, творившихся в обеих лабораториях, но подобных баек и раньше было достаточно, и Сеня им не верил.
Дальнейшее произошло случайно. Грипп уложил на бюллетень сразу четверых сотрудников Первого канала, и Сеню временно перевели на дежурство у главной установки. Задачу поставили туманно: ожидать сигнала лампочки № 3, а при его получении – установку включить. Прыжов рассудил, что подобная работа под силу даже дрессированному орангутангу, однако ему разъяснили, что дежурство требует особого внимания, даже бдительности, а ежели появятся гости, оных следует принять вежливо, но не забыть немедленно позвонить по красному телефону.
Первые две ночи прошли совершенно спокойно. Прыжов, внимательно осмотрев аппаратуру и припомнив подробности монтажа, сделал вполне определенный вывод, подтвердивший его прежние предположения. Перед ним был канал пространственной связи. «Дверь» – небольшая площадка, покрытая титановым сплавом, могла перебросить курьера куда угодно, вплоть до Огненной Земли. Физики давно слыхали об этом изобретении Великого Тернема, но видеть его в действии доводилось немногим. Семен знал, что главный канал пространственной связи, известный у специалистов, как «Тропа», а среди широкой публики – «горячая линия», находился совсем в другом месте. Откуда ожидались гости Первого канала, можно было только догадываться.
…Лампочка зажглась на третью ночь. Прыжов быстро произвел необходимый набор сигналов на пульте и стал ждать, прикидывая, на каком языке придется приветствовать гостя. В голове вертелось «буэнос диас», хотя с учетом позднего времени правильнее было все же не «диас», а «ночес».
Гость появился, как и ожидалось, после яркой вспышки посредине титановой площадки. Сеня неторопливо поднялся со стула – и остолбенел. Перед ним стоял крепкий бородатый мужчина в роскошной бобровой шубе и меховой шапке с красным верхом. На украшенном серебром поясе висела сабля в золоченых ножнах, на пальцах сверкали перстни.
«Иван Грозный!» – похолодел беспартийный Сеня. Почему гость в шубе обязательно должен быть создателем опричнины, а не кем-то иным, Прыжов объяснить не мог – в голове словно что-то заклинило. Впрочем, за те несколько секунд, пока гость приходил в себя, вытирая слезящиеся после вспышки глаза, Сеня понял главное: чем занимались обе лаборатории, и для чего они два года монтировали тахионный ускоритель.
Гость удивленно поглядел на Сеню, и тот, вспомнив виденные им исторические боевики, попытался поклониться в пояс. Опыта он не имел, а посему получилось не особенно удачно. Гость засмеялся, подмигнул и поинтересовался:
– Новик?
Сеня знал, что «Новик» – это название крейсера, а также роман знаменитого в прошлом писателя Лажечникова. На всякий случай не став отказываться, он поспешил представиться, не забыв добавить, что он дежурный, причем временно.
– Зрю, зрю, – провозгласил гость. – Час зело поздний, непоказанный, однако же справа неотступная.
Затем, приосанившись, добавил:
– Княж Семеном зови, – и, чуть подумав, продолжил. – Однако же, поелику вы без князей постыло прозябаете, кличь мя Семеном Иоанычем.
– С-садитесь, Семен Иоаннович, – выдавил из себя Прыжов и поднял трубку красного телефона. Там долго не отвечали, наконец, неприятный голос поинтересовался, в чем дело. Прыжов спокойно, с сознанием важности своей миссии, сообщил о «непоказанном» прибытии по Первому каналу князя Семена Иоанновича.
Черная машина пришла через полчаса. Тезки успели выпить кофе, поговорить о погоде (гость сообщил, что она у них «зело нравная»). По просьбе Семена Иоанновича Прыжов поведал о своем житье-бытье и даже кое-что о работе в Институте. По прибытии черной машины Прыжова тут же сменили, предложив ехать домой. На прощание князь Семен вновь ему подмигнул.
Вскоре Сеню перевели в лабораторию Второго канала, что было очевидным повышением. Прыжов почему-то решил, что тут не обошлось без его ночного гостя.
Второй канал оказался еще более «режимным». Одновременно с Сеней там постоянно дежурил некто в штатском, который и встречал гостей. Прыжов молчал, и только однажды, когда «напарник» где-то задержался, сумел переброситься несколькими словами с одним из визитеров. Михаила Корфа он выделил для себя сразу – остальные слишком походили не то на чекистов, не то на агентов охранки.
За день до событий в Столице охрану Института сменили. Парней в черных куртках заменили военные, а еще через сутки Институт был опечатан. Вскоре Прыжов узнал, что ночью на Теплый Стан был налет, часть аппаратуры повреждена, а многое похищено. Спустя пару дней, вновь приступив к работе, Прыжов понял, что повреждения на самом деле минимальны, но отсутствие скантра делало существование обеих лабораторий бессмысленным.

– …Однако же, господин Прыжов, – задумчиво произнес Корф, докуривая очередную сигарету из Сениной пачки. – Хотел бы я знать, что было в тех пакетах, что я привозил. Изменой пахнет!
– Называйте меня Сеней, выше высокоблагородие, – предложил тот.
– Сеней у меня денщика звали, – возразил полковник. – Остановимся на Семене. Титулов и званий, Семен, поминать не надо. Во-первых, конспирация, а во-вторых, в Совдепии «высокоблагородие» звучит дико.
– Так точно, Михаил Модестович, – прошептал Семен.
– Скажите, этот самый скантр – он, как я понял, источник энергии?
– Не только, ваше… то есть, Михаил Модестович. Скантр – он еще и преобразователь. Дело в том, что мы работаем с тахионами…
– Смилуйтесь! – улыбнулся барон. – Я ведь физику учил по Краевичу!
– Извините, – смутился Прыжов. – Тахионы – это… В общем, если коротко, мы их разгоняем и пускаем через скантр, а тот дает направленный луч. Насколько я понимаю, тахионы выстраивают какую-то решетку…
– Вы знаете, что скантров несколько?
– Догадываюсь, – кивнул Сеня. – Думаю, для космических войск их давно используют.
– Каких войск? – поразился Корф. – В общем, Семен, теперь я понял – вернуться мне совершенно необходимо. Дело не во мне. У нас в штабе явная измена. Вернусь – и сразу к главнокомандующему, а там – хоть в счетоводы!.. Что вы еще знаете о Волкове?

В Столицу Корф возвращался вечером. Он не спешил. Решив, что береженого Бог бережет, барон не стал садиться на автобус, а, пройдя пешком несколько километров, добрался до станции пригородной железной дороги.
…Михаил сидел на деревянной вагонной лавке между старушками и рыбаками с безразмерными удочками, с грустью вспоминая уютные пригородные поезда довоенной молодости. Впрочем, неприглядный мир правнуков не особенно смущал барона – за годы войны он притерпелся и не к такому.
Столица была уже совсем близко, как вдруг дверь, ведущая в тамбур, с грохотом отъехала в сторону, и в вагон вбежала белокурая девушка в разорванном на плече платье. Затравленно оглядев тут же отвернувшихся пассажиров, она заметила барона и бросилась к нему.
Полковник, мгновенно узнав ее, поспешил встать.
– Сударыня, – начал он. – Я рад…
– Помогите, – шепнула та. – За мною…
Из тамбура уже лезли небритые морды. Пояснений не требовалось, барон собрался было достать наган, но передумал и расстегнул пиджак.
– Не бойтесь, сударыня, это вульгарные раклы. Минутку…
Небритые морды что-то вопили, но полковник решил не вникать, а сразу стал в стойку.
– Каратист, мать твою! – заревел первый, выхватывая финку. – Порешу, падла!
– Простите? – вежливо удивился Корф, двумя короткими ударами заставляя нападавшего согнуться пополам. Одновременно он перехватил руку с ножом, дернул ее и слегка надавил. Негромкий хруст показал, что простой прием сработал безотказно.
Узкий проход мешал остальным вступить в драку, и барон имел возможность толкнуть оседающую тушу прямиком на второго из бандитов, свалив того на пол. И в ту же секунду третий, отскочив назад, выхватил пистолет.
Корф потянулся к нагану, но тут же увидел, что опасность миновала. Невысокий парень с золотистой медалью на груди, подскочив откуда-то сбоку, со знанием дела ударил бандита кулаком в основание черепа. Второй из нападавших попытался приподняться, но парень угостил его таким же ударом, и вопрос был полностью урегулирован.
– Извини, браток, – тяжело дыша, обратился к барону парень с медалью. – Не успел сразу. Пока протолкался…
– Спасибо, – Корф протянул руку, благодаря за помощь. – Что с ними будем делать? Сдадим в полицию?
– Шутишь? – улыбнулся парень. – Да там таких уродов и без них хватает. Скинем с поезда – и вся недолга.
– Разобьются, стрикулисты, – возразил барон. – Хотя…
Поезд как раз приближался к очередной станции. Как только двери открылись, Корф и парень с медалью вывалили слабо сопротивлявшихся мерзавцев прямо на платформу. Пистолет парень передал барону. Тот невозмутимо сунул его в левый карман – в правом лежал револьвер.
– Благодарю вас, – повторил Корф. – Выручили! Не та реакция уже – контузия.
– Я так и понял, что ты из Афгана, – сочувственно кивнул парень. – Нас сразу узнать можно. Видал – никто за девку не вступился! Сволочи… Ты, я вижу, офицер?
– Полковник…
– Ух ты! – протянул парень. – Извините, товарищ полковник, что я на «ты»… Дембильнулись?
– Что? – не сразу сообразил барон. – Ну да, списали вчистую. Три ранения, контузия…
– Ясно… И в таком костюме ходите! Вот сволочи, сами жрут… Передавил бы!..
Корф распрощался с афганцем и вернулся на место. Девушка, уже пришедшая в себя, попыталась улыбнуться.
– Надеюсь, сударыня, все в порядке? – осведомился барон. – Разрешите присесть?
– Спасибо вам, – тихо проговорила спасенная. – Я, когда вас увидела, так обрадовалась… Вы меня помните, да? Ну что вы стоите, садитесь!
– Благодарю, – кивнул полковник, жалея, что на нем не гвардейский мундир. Штатский костюм с чужого плеча изрядно его смущал. – Нас некому представить, посему разрешите отрекомендоваться: Корф Михаил Модестович. Ежели ваша воля будет, просто Михаил.
Про «барона» и «полковника» Корф предпочел не упоминать.
– Кора, – девушка протянула тонкую худую руку. – Знаете, Михаил Модестович, я, наверное, должна все объяснить…
– Сударыня, – возразил полковник. – Поверьте, вы мне ничем не обязаны. Я лишь смею выразить радость, что смог быть вам в некоторой степени полезным…
Кора кивнула:
– Смогли. Сегодня утром я сбежала от Волкова…
…Из рассказа девушки Корф мало что понял, ибо термины «ВУЗ», «общага», «колеса» и «отморозки» нуждались если не в переводе, то в толковании. Он лишь рассудил, что речь шла о какой-то дурной компании, куда попала наивная провинциальная барышня и откуда сумела благополучно бежать, по дороге напоровшись на какую-то шпану. Переспрашивать Михаил ничего не стал, однако отметил некую странность: Кора бежала из города, но поезд шел прямиком в Столицу!
– Куда же вы теперь, Кора? – поинтересовался он.
– У меня нет денег, – вздохнула девушка. – Домой я не могу вернуться – меня наверняка ищет милиция. А в Столице даже ночевать негде…
– Помилуйте, сударыня! – поразился Корф. – То есть, как это, негде?

Весь день Фрол прилагал героические усилия, дабы не пустить Келюса на улицу. Это оказалось нелегко – Николая так и тянуло на подвиги. Чтобы сбавить его пыл, дхар во всех подробностях описал вчерашний вечер. Келюс ощупал свою шею и лишь пожал плечами. Пришлось сводить его на лестничную площадку. Лужа застывшей крови заставила Николая задуматься. Кровь решили замыть, дабы не пугать соседей, после чего Лунин попросил рассказать о случившемся еще раз.
– Вот, бином, и угораздило меня! – рассудил он, наконец. – Ну ничего не помню, хоть убей! Эх жаль, со стариком поговорить не удалось. Я сразу понял, что он, бином, экстрасенс классный… Хотя, знаешь, воин Фроат, что-то крови много. Если это все моя… Я бы сейчас не бегал!
– А ты и не бегай, – посоветовал дхар. – И барона зря мы отпустили… Да только сдается мне, что мы с ним этим гадам не нужны… Хочешь, кое-чего покажу?
Они вышли на балкон, выходивший во двор. Фрол выглянул, хмыкнул и указал куда-то вниз. Келюс пригляделся – у подъезда, укрывшись за скамейкой, лежала большая черная собака.
– Их, – кивнул дхар. – Со вчерашнего дня тут. Стережет, елы!
– Ага, пес Баскервилей, – хмыкнул Лунин. – Да таких тут, бином, сотня, а то и больше!
– А давай-ка, Француз, понаблюдаем, – невозмутимо предложил дхар.
Собака лежала спокойно, не реагируя на гудки машин, то и дело въезжавших во двор, на кошек, детей и местных болонок. Но она не спала, то и дело неторопливо поворачивая голову в сторону подъезда, словно фиксируя всех входящих и выходящих.
– Ну и что? – не выдержал Лунин. – Пес как пес. Спокойный…
– Угу. Спокойнее, в карету его, не бывает…
Николай уже хотел было намекнуть, что у его приятеля начинается мания преследования, но внезапно вздрогнул:
– Смотри! Барон. Да не один!..
– Не один? – голос Фрола прозвучал странно, но Лунин не обратил на его тон никакого внимания, сосредоточившись на той, которая шла рядом с Корфом.
– А ведь знакомая, елы, – заметил дхар. – Виделись… Посмотри-ка на собаку, Француз!
Келюс поглядел на черного пса. Тот чуть повернул голову и вновь отвернулся.
– Заметил? Она же ему рукой, елы, махнула!
– Псу? – покачал головой Лунин. – Знаешь, воин Фроат, ты только барону не говори. А то он тебя, бином, не поймет с твоей шпиономанией.
– Не скажу, – пообещал дхар. – И ты, Француз, молчи.

Время, проведенное с бароном, окончательно успокоило Кору, вернув интерес к жизни. Познакомившись со всеми, она тут же отправилась под душ, после чего, облачившись в пижаму Келюса, была приглашена за стол, где уже был накрыт ужин. Есть, правда, отказалась, сославшись на усталость после всех злоключений и лишь пригубила кофе, после чего вновь поведала свою невеселую историю.
Лунин слушал девушку, то сочувственно кивая, то кипя от возмущения. Дхар же, напротив, был каменно спокоен и даже не смотрел на гостью. Само собой, Лунину хотелось получить подробную информацию о шайке краснолицего. Кора с сожалением заявила, что сама хотела бы знать побольше о бандитах, дабы сообщить кому следует. Но известно ей было немного: Волков и его парни – наркоманы, у них есть притон где-то на окраине Столицы. Сам краснолицый – в прошлом офицер, к тому же сильный гипнотизер.
– Ну, ясное дело, обыкновенная мафия! – резюмировал Келюс. – А ты, воин Фроат, все – ярты, ярты…
– Натурально, господа, – согласился барон. – А то я и сам начал было верить во всякую, прошу прощения, чертовщину. Особенно после двери…
– Ага, – невозмутимо отозвался дхар. – Дверь Волков открыл гипнозом…
– Да отмычкой он открыл! – Корф даже рукой махнул. – А нас заставил увидеть бес ведает что. Знаете, Кора, в мое время… Не так давно, но все же… Один пройдоха-итальянец, представьте себе, вызвал в нашей компании дух королевы Марго. И, самое пикантное, мой друг, поручик… то есть, лейтенант Грум-Гржимайло, в сей фантом влюбился. Еле откачали, и то после дюжины шампанского!..
…Кора, сославшись на усталость, рано легла спать. Остальные, между тем, держали совет.
– Пусть живет пока здесь, – решил Лунин. – Надо будет денег достать, а то мои уже на исходе. Достанем денег – отправим домой.
– Куда спешить, господа? – возразил барон. – У Коры, как я понял, могут быть неприятности с полицией. К тому же, такая гостья, смею заметить…
Михаил, явно смутившись, не довел мысль до конца.
– Пожалуй, – согласился Лунин. – А ты как думаешь, Фрол? Эй, чего молчишь, воин Фроат?
– Да ничего, Француз, – невозмутимо отозвался дхар. – Знаешь, дай-ка мне запасные ключи от квартиры.
– Ради Бога! – кивнул Лунин. – Ну ладно, давайте сообразим, что нам известно. Прежде всего дверь – та, что я охранял. Это, скорее всего, дверь в комнату с установкой пространственной связи. Гостайна первой степени, вот меня и решили убрать. Дед еще говорил, что не знал о подключении Белого Дома… К тому же, я видел, с кем Президент переговаривался той ночью…
– Хорош Президент, – заметил Фрол. – Демократ, елы!
– Так это и без него могли распорядиться, – не согласился Келюс. – Мало ли сволочей? Со скантром тоже ясно. Эта штука стоит дикие деньги, вот Волков ее и похитил. Наконец, партийные документы – с ними тоже все понятно. Итак, грязь, политика и никакой мистики!..
– Никакой, – кивнул дхар. – У тебя топор есть?
– Вот, бином, – поразился Лунин. – Ты чего, за дровами собрался?
– За шишками, елы…
Николай лишь головой покрутил.
– На кухне, в нижнем ящике… Коре ничего рассказывать не будем, ей и так досталось.
Спорить никто не стал.
…Где-то после двух ночи Келюс проснулся от стука входной двери. Мигом вскочив, он схватил браунинг и поспешил в коридор. Все было тихо, только на лестничной площадке слышался затихающий звук шагов. Лунин обошел квартиру. Все, кроме Фрола, оказались на месте. Пораженный догадкой, Николай заглянул на кухню – топора не было.

Поутру обнаружилось, что Фрол мирно дремлет, топор лежит в ящике, а дверь закрыта на задвижку. Решив, что ему все приснилось, Келюс вышел на балкон покурить, взглянул вниз и оторопел. Возле подъезда стояли две милицейские машины, вокруг которых собралась немалая в этот ранний час толпа. Николай протер глаза и стал быстро одеваться.
Когда он вернулся, в квартире уже все встали. Барон, стоя на балконе, делал гимнастику.
– Доброе утро, Николай, – поздоровался он, пружинисто приседая. – Что-нибудь стряслось?
– Да так, ничего, – пробормотал Келюс. – Пьяного подобрали…
Фрол как раз выходил из ванной. Николай, отведя его в сторону, взял за плечо.
– Привет, Француз, – удивился дхар. – Чего-то случилось?
– Это ты скажи, что случилось, бином! – озлился Келюс. – Ты сегодня ночью выходил? Выходил? Ну?
– Ну! – согласился Фрол.
– Там, внизу… Там внизу менты, знаешь?
– А откуда мне знать-то? – еще более поразился дхар.
– Откуда? – Лунин вздохнул. – Там крови – ведро целое! И рука…
– Верная? Друг индейцев, елы?
– Отрубленная. Человеческая! Понял?
– Не-а, – дхар поглядел Николаю прямо в глаза. – Ты руку ту видел?
– Нет…
Келюс вспомнил болтовню соседок, толпившихся у подъезда и несколько смутился.
– Говорят, какая-то странная. С когтями…
– Ну так пускай этим, в карету его, ветеринары занимаются, – невозмутимо пожал плечами Фрол. – И вообще, гипноз это, елы…
– Ладно, – сдался Лунин. – Объясни, черт с тобой.
– Это был руг-рит, – помрачнел Фрол. – Ну, вроде оборотня. Наверное, Волков его оставил нас стеречь. Ты б его видел, Француз, песика этого! Ночью и решил убедиться, взял топор… Только вот чего, барону говорить не будем. И девке тоже…
– Чего ты ее невзлюбил? – удивился Келюс. – Ты чего, бином, женоненавистник?
– Ага, – охотно согласился дхар.

Завтракали молча. Келюс все еще приходил в себя после случившегося. Фрол невозмутимо помалкивал, барон, похоже, что-то почувствовав, тоже молчал. Кора же казалась невеселой и, пожаловавшись на отсутствие аппетита, почти не притронулась к яичнице, приготовленной Корфом. Михаил, отнеся это к своим кулинарным способностям, расстроился.
После завтрака Лунин категорически заявил, что более сидеть в квартире не собирается и намерен погулять. С ним согласились, но при условии, что гулять будут недолго и все вместе. Кора промолчала, однако, когда все уже выходили из квартиры, внезапно заявила, что у нее кружится голова. Келюс, тут же велел ей остаться, принять таблетку и полежать.
Втроем они направились к центру, но не прошли и километра, как Фрол неожиданно вспомнил, что у него имеется срочное дело. Игнорируя удивленные расспросы, дхар, велев барону не отходить от «Француза» ни на шаг, сделав крюк, быстрым шагом вернулся в Дом на Набережной. Он не стал вызывать лифт, а поднялся по лестнице, ступая настолько тихо, что даже подъездные кошки замечали его не сразу. Подойдя к двери, Фрол прислушался, провернул ключ в замке и быстро прошел в кабинет.
…Книги были сброшены на пол, ящики стола выдвинуты, с дивана сорвана спинка. Кора внимательно изучала содержимое очередной коробки, взятой из тумбы стола.
– Ладно, – бросил дхар, едва сдерживаясь, чтобы не сплюнуть. – Приплыли, елы…
– Я… я…
Девушка затравленно оглянулась, бросив взгляд сначала на Фрола, затем на закрытое окно, и нерешительно шагнула вперед.
– Не двигайся, елы! – рявкнул Фрол.
– Я… я ничего не взяла, – бормотала Кора. – Я сейчас уйду… Я хотела прибрать… посмотреть…
– Стой! – крикнул дхар, но опоздал. Девушка бросилась на него, пытаясь ухватить за горло. Фрол отступил на шаг и поднял руку ладонью вперед. Кора, не добежав полметра, покачнулась и упала. Дхар неторопливо шагнул к ней, обведя широким движением руки место, где лежала девушка.
– Не надо! – вскрикнула она. – Пожалей!
Фрол, не отвечая, начал тихо бормотать какие-то непонятные слова, делая правой рукой крестообразные жесты. Кору забило, задергало, глаза широко раскрылись, на губах выступила кровавая пена. Лицо, разом потеряв естественные краски, стало землистым, ногти впились в ладони…
– Я сегодня разобрался с твоим дружком, – заметил дхар, продолжая водить рукой. – А сейчас упокою тебя, ярытница!..
– Я не… Он мне не друг… – хрипела Кора. Рот почернел и жутко искривился, заострился нос, белки глаз позеленели. Увидев девушку в эту минуту, барон едва ли решился бы прийти ей на помощь, а добрая душа Келюс – предложить свое гостеприимство. Страшный скорчившийся труп бился в судорогах на блестящем паркете…
– Я… все расскажу… больно… душа… не успокоится… Пожалей!
Дхар задумался, опустил руку. В тот же миг тело неподвижно застыло. Медленно-медленно кожа стала снова приобретать естественный цвет, разжались скрюченные пальцы, порозовели губы. Наконец девушка облегченно вздохнула и вдруг зарыдала, уткнувшись лицом в пол.
– Встань! – велел Фрол. Кора поспешно приподнялась, пошатнулась и без сил упала в кресло.
– И без шуток, елы, – добавил дхар, беря стул и усаживаясь рядом. – Я тебя сразу просек! Тебя и пса этого. А теперь рассказывай…
– Фрол, – еле слышно, одними губами, прошептала Кора. – Я все скажу… Я знала, кто ты, еще тогда, в городе. Я не хотела идти, но Волков приказал. Он думал, ты не сразу поймешь…
– Давно с ними?
– Два года…
– И чего вы там делали? – брезгливо осведомился Фрол. – Зубами в горло?
– Не надо… – простонала Кора. – Это страшно, ты даже не представляешь. Они… мы не вампиры, не ярты. Нас называют «СИБы». Не знаю, что это означает… Какой-то укол, вводят под кожу страшную мерзость…
Дхар брезгливо поморщился.
– Как ты оказалась с ними?
– Не помню! Я ничего не помню, Фрол, даже своего имени! Кажется, я действительно была студенткой, зачем-то приехала в Столицу… Волков сказал, что теперь я навсегда связана с ними, что меня не примут ни живые, ни мертвые…
Фрол встал, отвернулся.
– Ты же все понимаешь, елы! Зачем ты меня остановила?
– Это ты не понимаешь! – вздохнула девушка. – Волков – не ярт, но и не человек. Не знаю, даже, кто он. Волков сказал, что я… Что моя душа все равно будет здесь – даже если кол в сердце. Он сказал, что если я выполню приказ, он меня отпустит…
– Душа! – пожал плечами Фрол. – В церковь бы лучше сходила, что ли, чем всякую чушь молоть, елы! Ладно, что он тебе велел?
– Познакомиться с вами. Они показали мне Мишу… Михаила Модестовича. Разыграли сцену в электричке. А потом я должна была найти одну вещь…
– Бумагу? Ну, документы? – Фрол подался вперед.
– Нет, – Кора обвела глазами комнату. – Волков сказал, что когда прикоснусь к ней, почувствую сильное жжение. Она где-то здесь, в квартире…
Дхар встал, оглядываясь по сторонам. В кабинете все было, похоже, осмотрено. Значит, непонятная «вещь» находилась не здесь.
– А потом я должна была сразу уйти. Волков сказал, что сам меня найдет…
– Значит, елы, он тебя слышит! – понял дхар. – Пока мы с тобой тут разговариваем…
– Не знаю, – девушка закрыла лицо руками. – Он все может. Но мне кажется, Волков слышит меня не все время, а иногда – на рассвете и на закате. Я словно каменею, перестаю думать. Если бы он слышал меня все время, то не послал бы эту собаку… Фрол, не говори остальным, пожалуйста! Я уйду, уеду…
– Это тебе не поможет, – покачал головой дхар. – Сама же говорила – заклятие! Слыхал я такую сказку. А если это не сказка, то ты освободишься, только когда он сдохнет…
– Его не убьешь, – обреченно вздохнула Кора. – Волков не боится даже разрывной пули в сердце…
– А это мы еще поглядим! Сейчас приберем и поедем к твоему Волкову – на вашу «малину»!

Ехать пришлось далеко, до предпоследней станции метро. Город кончался, ряды высоких серых домов, резко обрываясь, сменялись неухоженными пустырями.
– Где мы? – поинтересовался Фрол, никогда здесь не бывавший.
– Головинское шоссе, – тихо ответила девушка. – Может, вернемся?
– Вот еще! Пошли уж…
Они свернули вправо от станции, миновали красную девятиэтажку ведомственного отеля и пошли вдоль пустого в этот час шоссе.
– А скажи-ка ты мне, – нарушил молчание Фрол. – Почему ваши не убили Француза… Николая?
– Он не должен был умереть, – неохотно отозвалась девушка, – Николай должен был заболеть, его воля постепенно ослабела, и Волков смог бы ему приказывать. Он знал бы даже то, о чем Николай думает. Но не получилось, Волков так и не понял, почему. Он думает, что вам кто-то помогает, и велел мне узнать.
Фрол вспомнил Варфоломея Кирилловича, но промолчал.
Они прошли уже больше километра, когда слева от дороги показался высокий бетонный забор, за которым зеленели кроны высоких деревьев.
– Головинское кладбище, – кивнула Кора. – Это здесь. Ворота дальше, но мы пройдем через калитку…
– Вот, елы! – поежился дхар, – выбрали же место. И не страшно?
– Страшно… Особенно ночью, когда эти… белые… их даже наши боятся. И когда Волков кого-нибудь приволакивает…
– Ну тебя, – резко оборвал ее Фрол. – Скажешь еще… Хорошо, что день сейчас!..
Калитка оказалась запертой, но девушка просунула руку в пролом в бетоне и достала ключ. Перешагнув через порог, они оказались на узкой тенистой аллее среди крашеных серебрянкой оградок. Кругом стояла тишина. Даже днем в этот угол кладбища мало кто заходил. Дхар осмотрелся.
– И куда теперь?
– Пошли! – неожиданно твердо проговорила Кора, направляясь вглубь аллеи. Фрол, чувствуя, что делает что-то не то, сделал шаг, и вдруг его прошиб холодный пот. Перехватило сердце, по рукам прошла дрожь…
– Пошли!
Кора повернулась и неторопливо шагнула к замершему Фролу. Глаза ее потемнели, странная улыбка искривила губы, руки потянулись вперед…
– Назад! – выдавил из себя дхар, попытавшись отгородиться раскрытой ладонью, но девушка только рассмеялась. Пальцы протянутых рук согнулись и начали чернеть.
– Здесь наша земля! Ты ошибся, чуг – сюда даже тебе заходить опасно. Иди за мной, теперь ты наш…
Фрол почувствовал, как сзади и с боков что-то надвигается – неотвратимо, с жутким шорохом и тяжелым сопением. Кора тоже ощутила это «что-то», ее улыбка стала шире, обнажились острые белые резцы.
«Влип, елы… – понял Фрол. – И пистолета нет!.. Да что тут со стволом сделаешь? Эх, что бы?.. Истинный Лик! Да! Истинный Лик!»
– Истинный Лик! – произнес он вслух, внезапно почувствовав себя сильнее. И тут же замерла страшная улыбка на лице Коры, сзади и с боков кто-то с шипением отшатнулся, а сам Фрол словно вырос, поднялся к ветвям раскидистых деревьев. С треском лопнула рубашка на груди, перед глазами мелькнули странные – не его – руки, похожие на медвежьи лапы. Фрол хотел крикнуть, но из груди вырвался жуткий рев. Дхар шагнул вперед, легко схватил Кору одной рукой, тряхнул, бросил на землю, затем быстро повернулся, но вокруг было пусто, лишь легкий шорох пронесся между могилами.
– Вот елы! – хотел сказать он, но из горла снова вырвался рев. Фролу стало не по себе, он обхватил лицо своими – чужими – руками и замер, боясь открыть глаза. Внезапно дхара окатило холодом. Очнувшись, он понял, что стоит на пустынной аллее – босой, в разорванной рубашке, а Кора неподвижно лежит рядом.
– Ну все! – выдохнул Фрол, на этот раз вполне членораздельно. – В дурку пора!..
– Не бойся, воин Фроат!
Фрол, почти не удивившись, обернулся. Варфоломей Кириллович стоял у калитки, спокойно глядя на дхара, но в глубине его темных глаз Фрол уловил что-то, похожее на одобрительную усмешку.
– Здравствуйте, Варфоломей Кириллович! – воскликнул он и принялся разыскивать свои туфли. Собственные босые ноги показались ему в эту минуту чем-то почти непристойным.
– Вот елы, – расстроился он, убедившись, что рубашке пришел конец. – Варфоломей Кириллович, вы все видели?
– Видел, воин Фроат, – кивнул старик, неторопливо подходя к дхару. – Думал, подмога надобна, однако же ты не сплоховал…
– Это и есть Истинный Лик? – осенило Фрола. – Я чего, в медведя превратился? Ничего себе – лик! Этак в зоопарк заберут!
– И сие возможно, – невозмутимо согласился Варфоломей Кириллович. – Успокойся, воин Фроат, не медведем ты был. Лик дхаров чуден, однако небесполезен… Ее надо унести, – добавил он, указывая на Кору.
Фрол не без опасения подошел к девушке, но та лежала неподвижно, казалось, даже не дыша. Дхар легко поднял ее и вынес за калитку. Невдалеке небольшой рощицей росли деревья, окружая незаметную для глаз прогалину. Фрол и старик прошли туда, дхар хотел уже опустить девушку на траву, как вдруг замер:
– Не, я точно спятил! Она же… Тени! Тени нет!
– Чему дивишься, воин? – Варфоломей Кириллович покачал головой. – Или сразу не понял?
– Не понял, – вздохнул дхар, укладывая Кору на землю. – Предала-таки! Говорил же дед, нельзя яртам верить!..
– Не ее вини, Фроат, – возразил старик. – Предавать вас она не тщилась, но пославший над душой ее волен. Да и место плохое. Погост без церкви – то-то им раздолье!
Подмывало спросить о «них», но дхар так и не решился.
– И чем помочь, не ведаю, – продолжал старик. – И мужи ученые только руками разводят. Кто говорит – хворь это, а кто – чародейство. Слыхал я, что только святой Ириней заклятие такое снять тщился…
Варфоломей Кириллович снял с шеи небольшой крестик и, опустившись на колени возле девушки, стал негромко что-то шептать. Кора вздрогнула, глаза ее на секунду открылись, и в них промелькнула невыразимая боль. Руки и ноги дернулись, ногти вновь впились в ладони, но старик все шептал, и постепенно Кора затихла. Тогда старик поднес крестик к ее бледным губам, а затем аккуратно повесил его на шею девушки.
– Не лекарь я, – печально произнес он. – И не мне ее спасти, но Волков над нею уже не властен. Проклята, но свободна… Проснись, Кора!
Веки девушки дрогнули, она открыла глаза, и, увидев Фрола, испуганно приподнялась:
– Фрол, что с тобой? Мы не должны идти на кладбище, слышишь? Там они…
Она быстро встала, огляделась и растерянно умолкла. Из горла вырвался стон:
– Так значит, мы были там!.. Фрол, что случилось? Что там было?
– Да пустяки, елы! – махнул рукой дхар, но девушка, застонав, без сил опустилась на землю.
– Ну почему… Почему я не могу просто умереть? Я ведь не хотела, я все время пыталась тебя предупредить, но не могла…
– Не надо… – дхар помог девушке встать. – Теперь уже все в порядке. Вот…
Он оглянулся, но Варфоломея Кирилловича нигде не было.

Добравшись домой и оставив Кору в квартире, Фрол наскоро переоделся и вновь направился в город. Позвонив из переговорного пункта домой, он успокоил родителей, а затем ноги сами понесли его к Белому Дому. Пару раз дхар останавливался, но затем махнул рукой, решив взглянуть на памятное место хотя бы одним глазом. За себя он не боялся – его скромная персона едва ли будет кому-либо интересна.
У Белого Дома было малолюдно. Возле подъездов стояла дюжина черных «мерседесов», два мощных подъемных крана неторопливо растаскивали остатки баррикад. Фрол прошел к путепроводу, где на месте схватки лежал выложенный из цветов крест. Машины равнодушно проезжали мимо, время от времени задевая цветы колесами. Дхар постоял минуту и направился прямо к подъездам.
Окна первого этажа все еще закрывали мешки с песком. Постовые милиционеры подозрительно покосились на Фрола, хотя тот уже успел переменить рубашку и пришить отлетевшую пуговицу на брюках. Наконец, один из стражей порядка двинулся к нему, суровым тоном поинтересовавшись целью визита.
– А ничего, – буркнул Фрол, – гуляю, елы…
– Гражданин, – поучительно начал милиционер, – здесь гулять… Вот черт! – прервал он сам себя. – Живой! Не узнаешь? Мы же с тобой вместе…
Перед Фролом стоял тот самый милиционер, с которым они лежали на соседних койках в медпункте Белого Дома. Тут же последовали расспросы о здоровье, а затем страж порядка пожаловался на боли в пострадавшей ноге, присовокупив, что квартиру ему все-таки дали, хотя и не трехкомнатную, как он рассчитывал. Потом, что-то вспомнив, заявил, что Фролу надо немедленно пройти в Белый Дом, где его очень ждут. Дхар хотел отказаться, но милиционер уже тянул его за руку куда-то вглубь огромного вестибюля.
Лифт доставил их на третий этаж. В большой приемной скучала дюжина посетителей, но милиционер что-то шепнул секретарю, и через минуту дхара пригласили войти.
Перешагнув порог, Фрол сразу узнал Генерала.
– Ага! – произнес тот. – Наконец-то…
Фрол, помня рассказ Келюса, насторожился. Генерал, пожав ему руку, усадил в кресло и хмыкнул:
– Другие прямо в очереди стоят, чтоб их не забыли, а ты прячешься! Соломатин, кажется?
– Так точно, – Фрол невольно встал. – Сержант запаса.
– Да садись, сержант! Орден тебе, между прочим, положен. С жильем как?
– Да нормально у меня с жильем, елы! – не выдержал Фрол. – Я что – из-за этого?
– Полагается, – отрезал хозяин кабинета. – Другие прятались, а ты воевал, кровь пролил… Да, тут такое дело, Соломатин – друга твоего никак не найдем. По запарке фамилию не записали, идиоты! Помню, он говорил, что был в группе поддержки на выборах, но там столько народу помогало, а списки, как назло, исчезли. Ты, часом, его адресок не знаешь?
– А он не из Столицы, – солгал Фрол, честно глядя в глаза начальству.
– Не может быть! – удивился Генерал. – Фамилию его помнишь? Ну хотя бы имя?
Оставалось сослаться на ранение, ночную неразбериху и плохую память, а также пообещать, что, буде он, сержант Соломатин, что-то узнает, то немедленно доложит о неизвестном герое.
…Слежку Фрол заметил сразу, еще у подъезда Белого Дома. Прикинувшись ничего не понимающим, дхар не спеша направился в сторону, противоположную той, где находился Дом на Набережной. Зайдя в узкий переулок, он нырнул в подъезд и, осторожно выглянув, увидел трех парней самого подозрительного вида. Тот, кто шел первым, показался знакомым. Всмотревшись, дхар понял, что не ошибся, после чего выходить из подъезда совершено расхотелось. Фрол понадеялся, что соглядатаи пройдут дальше, но «хвост» попался опытный, и парни принялись деловито заглядывать во все входные двери.
Черного хода в подъезде не оказалось. Подумав, дхар поднялся на последний этаж. Как он и ожидал, здесь был вход на чердак, но на двери оказался массивный замок. Фрол огляделся, но ничего подходящего рядом не оказалось. Будь тут, к примеру, ломик или кусок трубы! Увы, лестница была пуста и даже аккуратно подметена. Фрол нерешительно подергал замок рукой. На силу он не жаловался, но стальные дужки могла одолеть только ножовка.
Внизу хлопнула дверь. Фрол еще раз дернул замок, затем, разозлившись всерьез, крутанул его что есть силы. Крепкие петли не поддавались, а тот, кто стоял внизу, что-то крикнул и начал быстро подниматься. Дхара охватила ярость, он закрыл глаза и вдруг вспомнил жуткие медвежьи лапы, мелькнувшие перед глазами на тихой кладбищенской аллее. Истинный Лик! Его вновь захлестнуло однажды уже испытанное ощущение небывалой силы. Это продолжалось недолго, какую-то секунду…
Фрол открыл глаза. Замок по-прежнему находился в его руках, однако дверные скобы оказались вырваны прямо с шурупами. Дверь с негромким скрипом начала приоткрываться. Дхар вздохнул и, нырнув в темноту чердака, бросился к просвету окна, выходящего на крышу.

Глава 5. По следу

– Он не знает города, – нервничал Келюс, глядя в темное окно. – Какая муха его укусила? Что за, бином, дела такие?
– Может, дама? – предположил барон, прихлебывая остывающий чай.
Они сидели на кухне, дожидаясь Фрола. Был уже вечер, Кора прилегла отдохнуть, а Лунин и Корф все ждали, начиная волноваться весьма нешуточно.
– Мог бы и позвонить! Да и откуда тут дама?
– Помилуйте! – запротестовал полковник. – Дамы попадаются, как правило, в самый неподходящий момент. И тогда, смею вас уверить, уже не до телефона.
– Ага! – прервал его Келюс. – Кто-то идет…
Через минуту в замке заскрипел ключ, и на пороге возник Фрол в измятой рубашке, порванных в нескольких местах брюках, со всклокоченными самым разбойничьим образом волосами.
– Слава Богу! – облегченно вздохнул барон, одним глотком допивая чай.
– Привет, мужики! – смущенно приветствовал честную компанию дхар. – Слушай, Француз, я тут твою рубашку взял…
– Вторую за сегодня, – уточнил Лунин. – Слушай, где тебя, бином, черти носили?
– А! – махнул рукой Фрол. – Чаю дадите?
Чай он пил долго, казалось, не слыша вопросов, которыми засыпал его нетерпеливый Келюс. Наконец, отставил пустую чашку и откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что готов к беседе.
– Знаешь, воин Фроат, – покачал головой Лунин, – пока ты рубашки изводил, мы с его высокоблагородием делом, между прочим, занимались.
– По грибы, елы, ходили? – невозмутимо полюбопытствовал дхар.
– Именно, – обиделся Келюс. – Между прочим, мы договаривались не разбегаться! Ну, в общем, прошлись по центру, мороженое слопали в «Космосе».
– Дрянь ресторанишко, – вставил барон. – Вообразите, Фрол, дамы приходят в ресторан, извините, в брюках. А еще говорят, что большевиков свергли!
– Ну, а после второй порции, – продолжал Лунин, – меня как шибануло…
– Без последствий для здоровья? – осведомился дхар, незаметно потирая ушибленное плечо.
– Без. Так вот, я прикинул, что мы знаем о Волкове? Как к нему подступиться?
– А через гипнотизеров, – посоветовал Фрол.
– Тоже вариант. Но вначале можно попробовать через его командира – бывшего, который подполковник Фраучи. Заглянули мы в Горсправку. Фамилия редкая, есть еще только музыкант один. Догадайся!
– Да чего там, – пожал плечами дхар. – Сказали, помер. Похоронен где-нибудь на Головинском…
Лунин так и замер с раскрытым ртом. Барона хватило на то, чтобы проговорить: «Однако».
– Ну, чукча! – выдохнул Николай. – Ты-то откуда знаешь? Тоже в Горсправке спрашивал?
– Чукча не знай, – скосил глаза дхар. – Чукча мало-мало думай…
– Шибко умный, бином… Ну, ты только в справку заглянул, а мы к Фраучи домой сходили. Там уже другие живут, ни черта, понятно, не знают. Но соседи… Они его видели. Совсем недавно! Понял?
– Натурально, елы, – кивнул дхар. – Гипноз.
– Да иди ты! – вскипел Келюс. – Сам ты гипноз! Видели его сразу трое. Так что никакой он, конечно, не мертвый. Они ведь с Волковым не в детской аптеке работали. Группа «Бета» – это же убийцы! Кабул брали, Вильнюс резали… Вот и решили бандюги отсидеться, прием старый… А где ты насчет кладбища узнал?
– Да, говорю, не знал, – вздохнул Фрол. – Догадался. У Волкова на Головинском берлога.
– Постой-постой! – Лунин даже привстал. – Ты нашел базу Волкова? Так надо завтра же, бином…
– Шнурки погладить. Ты, Француз, как ситро какое-то, шустрый, дальше некуда! Слушай лучше…
Дхар на мгновение умолк, пытаясь сформулировать как можно точнее.
– Значит, елы, так… Мороженого я не лопал, это первое. Волков и его урки прячутся на Головинском, это уже второе.
– А третье? – не выдержал Келюс.
– …Соваться туда опасно. Ну и четвертое, Француз… Генерала я видел. Ищет он тебя, елы, извелся весь, мечтает орден тебе повесить, в карету его! Еле ушел, пришлось по крышам побегать. Вот, видал брюки?
– Погоди, – растерялся Лунин. – Значит, ты сунулся в Белый Дом? Во черт! Значит, еще и Генерал?
– Позвольте заметить, – вмешался барон. – Дело, как говаривал мой батальонный, полковник Ольденбургский, швах. Полное окружение. Пора думать о срочной эвакуации. Вести бой с многочисленным и хорошо вооруженным противником в таких условиях не рекомендует ни один устав, даже большевистский.
– Удрать можно, – рассудил дхар. – Фамилию твою, Француз, Генерал еще не знает. Махнем ко мне, там нас за сто лет не найдут.
– Верно, – согласился полковник. – Я же, увы, по ряду причин вынужден остаться.
– Да, – кивнул Келюс. – Фрол, ты уезжай. Если что – хоть ты сможешь рассказать…
– Ага… Мемуары напишу, елы, – кивнул дхар. – Да за кого вы меня принимаете?
– За умного человека, Фрол, – твердо ответил полковник. – Рискну заметить: это не роман Дюма-пера. А если из-за вашего гусарства первая пуля достанется Коре?
Келюс и дхар переглянулись.
– Вы правы, Михаил, – согласился Лунин. – Вот ей действительно надо уехать, лучше всего завтра же. А мне… Если бы дело было только в Волкове, тогда пожалуй. Но Генерал меня и на Чукотке из вечной мерзлоты достанет. В Столице я хоть на виду. Вот что, надо прижать, бином, этого Фраучи, все от него узнать…
– Ты прямо Ганнибал какой-то, Француз, – перебил Фрол. – Что бежать не надо, тут я, елы, согласен, а вот на Головинское идти нельзя. Вот черт, даже в ментуру не заявишь – враз найдут и оприходуют!
Теперь уже переглянулись Келюс с бароном.
– Но если втроем, да с оружием, – задумался Корф. – Смелость города берет!
– Нельзя! – повторил дхар. – Там никакое оружие… Да вы что, меня, елы, за труса держите?
– Не за труса, – рассудительно ответил Лунин, – а за человека, подверженного суевериям. Ну, чего нам такого бояться, бином?
Фрол встал и, не сказав ни слова, вышел.
– Сходим без него, – решил Келюс, – раз он верит в эту нежить и нелюдь… Признаться, и мне вначале казалось…
– Мне тоже, – кивнул полковник. – Особенно когда сквозь дверь… Правда, если подумать – дело было под утро, нервы, а господин Волков, похоже, изрядный штукарь. Однако, Николай, вы бы видели, как Фрол крестил этих разбойников. Их дергало, как от гальванической батареи!
– Да у него биополе, как у Джуны! – махнул рукой Лунин. – Вот кто из нас действительно экстрасенс. Только задурили ему голову с самого детства: упыри, вурдалаки, ведьмы с помелом, оборотни. Сказки народов мира!
– Ну, ведьмочки – они разные бывают, – несколько игриво начал барон, но тут же смутился. – Пардон, о чем это я? Ах да… Если на Головинском этих «черных» трое-четверо, так и говорить не о чем. А если дюжина? Эх, сюда бы мой батальон…
– Обратитесь в Союз Российского дворянства, – посоветовал злоязыкий Лунин. – Пусть ополчение кликнут.
– А что? – вскинулся Корф. – Рати, чтобы конно, людно и оружно, пожалуй, не соберу, но должен же здесь остаться хоть кто-нибудь? В Столице жила куча моих родственников! И семья. Елена, дети… Леля и Вовка…
Последние слова он произнес совсем тихо.
– Какого они года? – сочувственно спросил Лунин.
– Леля – восьмого, Вовка – десятого…
– Ну, а если узнать? – уже вполне серьезно предложил Келюс. – Михаил, сходите-ка в это чертово Собрание! Там всякие списки составляют. Главный, кажется, Андрей Голицын, художник.
– Из каких он Голицыных? – заинтересовался Корф. – Из петербургских или харьковских?
Лунин только руками развел.
– Наверное, из петербургских. Харьковские, княгиня Анна и ее сыновья, говорят, погибли еще в восемнадцатом… А что, Николай, пожалуй, схожу! Но кем я представлюсь? Хотя… Скажу, что я из… гм-м-м… Новой Зеландии! Ведь там, наверное, тоже эмигранты живут.
Идея явно понравилась Корфу, и он принялся ее обдумывать со всей серьезностью, свойственной военному.

Фрол спал тревожно. Странные сны не давали успокоиться: кладбищенские кусты хлестали по лицу, медвежьи лапы тянулись к горлу, Кора – страшная, неживая – протягивала руки с кривыми ногтями к его сердцу. Пальцы коснулись груди, ледяной холод обжег дхара…
Он открыл глаза – Кора стояла рядом. Фрол не успел даже испугаться – девушка грустно улыбнулась и, приложив палец к губам, поманила его за собой. Еще ничего не понимая, дхар быстро накинул одежду и поспешил в коридор. Тут только он сообразил, что Кора одета в свое старое, наскоро зашитое платье.
– Я ухожу, – прошептала она. – Мне нельзя оставаться…
– Кора, – заспешил дхар. – Ты… Я тебе не сказал… Ну, в общем, Волков уже не может тобою командовать. Крестик видела?
– Я уже поняла… Почувствовала. Значит, и на этого негодяя нашлась управа! Но я не хочу, чтобы Николай и Миша… Михаил Модестович… узнали, кто я такая. Посмотри…
Дхар вгляделся: от лица и рук девушки исходило бледное зеленоватое свечение, хорошо заметное в полутьме коридора. Глаза мерцали, но не кошачьим ярким блеском, а тихим, чуть дрожащим светом. Фрол поежился.
– Ты же видишь!.. Я ничего не ем, мне очень больно, когда светит солнце. Они скоро поймут, а я не хочу… Только, Фрол, пожалуйста, не пускай Николая на Головинское! И сам не рискуй.
– А чего я? – удивился дхар. – Ты не бойся, все будет…
Он хотел сказать «хорошо», но прикусил язык. Девушка протянула ему ледяную ладонь, кивнула и шагнула к двери. Фрол хотел открыть засов, но Кора покачала головой и, пройдя прямо сквозь дерево, исчезла. Фрол, быстро перекрестившись, вытер со лба пот. Затем, подумав, отодвинул задвижку и повернул кнопку замка.
…Исчезновение Коры наделало немалый переполох. Фрол, выждав, пока все выскажутся, «вспомнил», что девушка, якобы, говорила ему о своей тете, живущей где-то под Подольском, к которой она собирается уехать. Версия показалась всем убедительной, и Фрол еще раз похвалил себя за выдумку с замком и задвижкой. Не будь этого, объясняться было бы куда сложнее.
После завтрака было решено еще раз наведаться к дому, где жил Фраучи, но внезапно зазвонил молчавший все эти дни телефон. Келюс взял трубку и удивился – к аппарату попросили барона. Тот внимательно выслушал, произнеся лишь одно слово: «Буду». Как выяснилось, звонил Прыжов, просивший полковника о встрече.

У дома, где когда-то жил Фраучи, было многолюдно. Келюс направился прямиком в подъезд, чтобы побеседовать с соседями, а дхар предпочел остаться во дворе, сразу же приметив сидевшую под детским грибком компанию доминошников. Игра была в самом разгаре, и на Фрола, присевшего сбоку, не обратили ни малейшего внимания.
– «Балык», – резюмировал кто-то.
– «Козел»! – возразил победитель и сгреб горсть мелочи.
– Парень, играть будешь? – это уже относилось к Фролу.
– Да «козлом» оставите, – замялся тот, почесав затылок. – Вы же, елы, профи…
– Ставь рупь, оставим, – пообещали ему.
Фрол поставил рубль и проиграл.
– Ставь еще, – посоветовали «профи», – будешь дважды «козел».
– Полковника на вас нет, – проворчал дхар, доставая еще один рубль.
– Какого еще полковника? – поинтересовался некий старикашка, мешая кости.
– Который помер. Из третьего подъезда, – сообщил Фрол, ставя «мыло» на стол. – Он бы вас всех в «козлы» обул, елы…
– Фраучи, что ли? Так он разве играл?
– Как зверь! – кивнул Фрол. На этот раз ему везло. – Это здесь он был тихий, а вот на службе… Жаль, елы, помер.
– Все равно, мы бы его обули! – заявил другой пенсионер.
– Говори, дед, говори, – Фрол, ухмыльнулся, сгребая выигранный банк. – Еще по рублю, «козлы»?
«Козлы» не возражали.
– Слышь, парень, а ты чего, служил с Фраучи?
– А то нет! – согласился немногословный Фрол.
– А от чего он помер?
– От смерти, – хмуро бросил дхар. – Он в Чернобыле полгода торчал – нахватался мирного атома. Быстро помер. Мне три кассеты видушные отдать не успел. И сорок баксов…
– Забудь, – посоветовал старикашка, – согласно закону, имущество перешло к государству. Он, Фраучи-то, бобылем жил – ни жены, ни детей.
– А рыжая его? – возразил кто-то. – Он ведь последние месяцы здесь, считай, и не жил, все у этой рыжей ошивался. Может, твои кассеты, парень, у нее. Баксы-то, понятно, плакали…
– Рыжая? – удивился дхар. – Которая на Арбате?
– То раньше, наверное, было, – возразил всезнайка. – Рыжая – с Малой Грузинской. Она в том доме, где Высоцкий жил, в соседнем подъезде. Я-то не видел, а дочка моя как раз там была…
– Да с Арбата рыжая, – гнул свое Фрол.
– Точно, где Высоцкий! Дочка мне говорила, что шла на выставку… Ну, там в подвале устраивают. Абстр…ционисты, тудыть их! А из подъезда как раз Фраучи с этой рыжей выходит. Запомнила дочка их, потому что полковник – мой сосед по площадке, так что не спорь…
– И не буду, – легко согласился Фрол, ссыпая в карман выигрыш. – Ну чего, «козлы», хватит с вас? Или еще вздуть?
– Вали-вали, – обиженно посоветовал кто-то. – Завтра Спиридоныча кликнем, вот тогда приходи. Поглядим, кто из нас «козел»!
Фрол, не став выяснять, в чем сила загадочного Спиридоныча, пообещал заглянуть еще разок, чтобы вновь обуть «козлятников», после чего двинулся навстречу Келюсу, как раз выходившему из подъезда.
– Три рубля выиграл, – сообщил он, позвенев мелочью. – «Козлы», елы, попались.
– Там тоже козлы, – Келюс махнул рукой, указывая на подъезд. – Ни черта толком не знают. Вроде бы у Фраучи была знакомая где-то у Белорусского вокзала…
– Малая Грузинская, – прищурился Фрол. – Дом Высоцкого знаешь? Там еще выставки какие-то бывают.
– Малая Грузинская, 24, – вспомнил Лунин. – Молодец, воин Фроат! А квартира?
– Соседний подъезд от Высоцкого. Там их, кажется, два…
– Один, – поправил Николай. – Тот подъезд, где жил Высоцкий, как раз на углу. Значит – следующий. Поехали?
…Дом на Малой Грузинской, как раз напротив разрушенного костела, был, как всегда, окружен любопытствующими. Большинство осаждало подъезд, где жил Таганский Гамлет, а наиболее ретивые пытались проникнуть внутрь. Швейцар привычно осаживал интересующихся, и те, немного потолкавшись, возвращались обратно или заходили поглядеть очередную выставку Клуба Столичных художников, которая постоянно действовала в обширном и глубоком подвале.
Келюс и дхар миновали подъезд с толпой любопытных и оказались у нужного им соседнего.
– Зайдем? – предложил Лунин. – Там, правда, швейцар… Барона бы сюда!
– Ну да, – хмыкнул Фрол, – наскандалили бы, а после что? Давай просто спросим про рыжую.
– Не скажет, – задумался Николай. – Они тут все из гэбэшников.
– Так чего, пост установим? Посидим, в карету его, денек-другой…
– Смотри! – Келюс схватил дхара за руку. – Похож на военного?
Из подъезда выходил человек лет сорока пяти в легкой летней рубашке и светлых брюках. В руке он нес большой черный «дипломат».
– Похож… Ну и что? – пожал плечами Фрол. – Не спрашивать же, не Фраучи ли вы, часом, товарищ? Стой! Он же… Ярт!
– Ну тебя! – отмахнулся Лунин. – Рожа у него от спирта красная. У всех вояк морды такие.
– Да при чем тут, елы!.. Француз, ну ей-богу!
– Знаешь, – озлился Лунин, – раз ты так уверен, иди за ним. Близко не подходи, проследишь – возвращайся. Я буду ждать тебя или здесь или на выставке – в подвале.

Человек с «дипломатом» двигался уверенной походкой военного, слегка отмахивая рукой каждый шаг. Дхар, стараясь не попадаться на глаза, следовал в некотором отдалении. У Белорусского вокзала неизвестный быстро оглянулся, и Фрол поспешил отвернуться в сторону ближайшей витрины. Человек, убедившись, что все в порядке, направился прямо ко входу в метро.
Тут Фролу довелось побегать. Толпа сразу же разъединила их, и дхару пришлось поработать локтями, прежде чем он снова приблизился к человеку с черным «дипломатом», который прошел подземным переходом и свернул к Свердловской линии.
Поезд уже отправлялся, и Фрол еле успел вскочить в соседний вагон. На остановке он перебрался в следующий и с облегчением увидел своего подопечного.
Станции проносились одна за другой, но подозрительный тип с военной выправкой оставался на месте. Дхар взглянул на схему, висевшую тут же, и понял, что до конечной остались две станции. Предпоследняя – «Водный Стадион» – была той, откуда путь вел на Головинское.
Человек с «дипломатом» вышел именно там. Фрол, уже не сомневаясь, подождал несколько минут, прежде чем подниматься по эскалатору. Выбравшись, он посмотрел направо: знакомый силуэт двигался по Головинскому шоссе.
Фролу стало не по себе. Вспомнились советы Варфоломея Кирилловича и Коры, но он решил все же идти дальше.
У знакомой бетонной ограды неизвестный, внезапно нырнув в какую-то калитку, пропал. С чувством немалого облегчения дхар понял, что его подопечный отправился все же не на кладбище. Подождав немного, Фрол подошел к калитке и увидел табличку, гласившую, что здесь работает кооператив «Мемориал», изготовляющий памятники и мемориальные доски.
Прикинув, что незнакомец мог быть обычным заказчиком, Фрол, устроив неподалеку наблюдательный пункт, прождал минут сорок, но безрезультатно. Тогда дхар вновь вернулся к калитке и осторожно заглянул во двор. Нужный ему человек стоял у черного полированного обелиска, разговаривая с каким-то старичком, который незадолго до этого прошел в ворота. Решив, что задача выполнена, дхар быстро зашагал прочь. Находиться даже поблизости от Головинского совершенно не хотелось.
…Скамейка у подъезда оказалась занята двумя старушками. Лунин куда-то исчез. Вначале Фрол испугался, но, тут же вспомнив о выставке в подвале, поспешил туда. Пришлось купить билет. Дхар, редко бывавший на подобных вернисажах, спустился по узкой лестнице в обширное помещение с кирпичными стенами, где не без интереса осмотрелся. Увиденное его не вдохновило, а посему, не обнаружив Келюса, Фрол прошел дальше, в следующий, куда меньший зал.
Там было почти пусто. У развешанных по стенам картин стояли лишь Лунин и невысокая курносая девица с распущенными волосами. Фрол потоптался с минуту, а затем деликатно кашлянул.
– А, воин Фроат! – обрадовался Николай. – Ну-с, оцени живопись.
– Какую? – дхар бегло оглядел картины. – А, это? Да елы, не смеши!
При этих словах курносую передернуло.
– Чудик, – смутился Келюс. – Это же авангард!
– Это у нас команда по баскетболу – «Авангард», – буркнул дхар. – Рисовать не умеют, в карету их, Репины!
Девица окончательно увяла и опустила голову.
– Ну вот, сконфузил барышню! Это, между прочим, ее картины.
– Правда? – искренне огорчился Фрол. – Вот, елы… Ничего, сестричка, еще научишься. Я в третьем классе так же рисовал, а потом…
– Прекрати! – возмутился Лунин.
– Не надо! – с дрожью в голосе молвила художница. – Пусть! Это все «совок»… Герасимовы, Серовы. Козлы! Ненавижу…
– Ну вот, – расстроился Лунин. – Чукча уральский.
Фрол тоже несколько огорчился.
– Не обижайся, сестричка, – обратился он к курносой. – Я тоже не умел, а потом учиться стал. Хочешь, покажу?
– Ага! – вдохновился Келюс. – Лидуня, выдайте этому Караваджо карандаш. Давно не смеялся.
– Оставьте меня! – воскликнула та, – идите в Третьяковку, смотрите своих Саврасовых, своих козлов!..
– Ладно, сестричка, – извиняющимся тоном проговорил Фрол, – дай листок. И вправду, посмеемся.
Девица хотела возразить, но поглядев на дхара, все-таки выдала пару отточенных карандашей и альбомный лист. Фрол пристроился за столиком, где лежала девственно чистая тетрадь отзывов, сосредоточился…
– Ого! – оценил через несколько минут Лунин. – Даешь, чукча!
– Сейчас, – не отрываясь, пробормотал дхар. – Еще чуток…
Наконец он, удовлетворенно вздохнув, продемонстрировал лист девушке. Та неохотно скользнула взглядом – и тут же ахнула.
– Какое страшное лицо! Простите, у кого вы учились?
– У Марьи Николаевны. По рисованию у нас была… Че, хорош? Это, Лида, майор один. Волков его фамилия.
…Лицо Волкова выступало из темной глубины, недобро щурясь, тонкий рот кривился усмешкой, глаза глядели пристально и холодно.
– Пригодится, – одобрил Николай. – Вместо фотки, бином…
– Простите, вас зовут Фрол… – прервала художница. – Или как-то иначе?
– Фроат, – подсказал Келюс. – Он у нас нацменьшинство. А это – Лида, выпускница «Репинки». Это ее первая выставка, самородок ты уральский!
– Фроат, где вы учились? – повторила девушка. – Так… так просто это нарисовать нельзя.
– Да в школе, – развел руками дхар. – Потом в армии, в стенгазете, шаржи малевал. А, баловство это! Пойдемте-ка, перекусим лучше. Француз, тут какая-нибудь забегаловка есть?
– Там наверху кофейня, – сообщила Лида. – Горячие бутерброды готовят…
Они вышли из подвала и направились вверх по Малой Грузинской.
– Рыжая живет на четвертом этаже, – шепнул дхару Келюс.
– Этот, с «дипломатом», поехал на Головинское, – отозвался Фрол. – В кооперативе работает – памятники рубит…
– О чем это вы? – удивилась Лида.
– В казаков-разбойников играем, – сообщил Лунин. – Знаете, Лида, давайте-ка лучше о живописи!..

Корф прибыл ко входу на «Кропоткинскую» вовремя. Прыжов уже ждал его, переминаясь с ноги на ногу.
– Здравствуйте, ваше… Михаил Модестович, – заспешил он, увидев барона. – Очень рад!.. Давайте отойдем.
Они направились к скамейкам, где пассажиры коротали время, поджидая автобус.
– Видели Волкова? – поинтересовался полковник.
– Нет. Но вчера я разбирал бумаги на работе. Там был ящик – в столе начальника охраны. У нас мебель решили перенести, ремонт… Вот!
Он достал из кармана большую записную книжку. Первую страницу украшал большой вензель из двух сплетенных букв «В», стилизованных под старославянский шрифт.
– Наверное, «Всеслав Волков», – предположил Сеня.
– У подлеца недурной вкус, – заметил барон, разглядывая вензель. – Ну-с, что там дальше?
Страницы блокнота густо заполнял красивый ровный почерк, но гласные и согласные шли в совершенно невообразимом порядке.
– Шифр, – вздохнул Прыжов. – Вначале я думал, что на иностранном, только русскими буквами, но нет… Там дальше, Михаил Модестович, схема.
Корф перевернул несколько листков. На одном из разворотов помещалась аккуратно вычерченная схема, слегка напоминавшая план пещеры с несколькими выходами. Предполагаемые выходы имели зашифрованные пометки, а посреди была изображена стрелка, указывавшая на некую точку, рядом с которой стояла единственная более-менее понятная надпись: «Карман».
– Однако, – барон принялся листать книжку дальше. – Снова шифр. Скажите, Семен, эта схема вам ничего не напоминает?
– Никак нет, Михаил Модестович, – покачал головой Прыжов. – Я показал ее одному краеведу. Он тоже ничего не понял. Может, это не в Столице?
– Любопытно, любопытно, – бормотал полковник, разглядывая записи. – В нашей дивизии был когда-то отменный шифровальщик. Жаль, погиб еще в шестнадцатом… Семен, я могу это взять?
– Конечно! А я еще погляжу. Волков уходил в спешке, мог кое-что оставить, кроме книжки. Если будет что-нибудь новое, я вам сразу позвоню.
– Буду весьма обязан, – кивнул Корф. – Только, Семен, Бога ради, будьте осторожнее.
Прыжов пообещал, после чего поспешил откланяться, сообщив, что торопится в Теплый Стан.

День только начинался, и Корф решил последовать совету Лунина и съездить в Дворянское Собрание. От него он уже узнал, что «голубая кровь» собирается в том же здании, что и при царе-батюшке, но теперь Собрание занимает лишь несколько комнат, а остальные помещения сдаются внаем. И действительно, огромный дом, где прежде размещались различные большевистские конторы, был теперь оккупирован совершенно неизвестными барону организациями с дико звучащими названиями «МММ», «МАЛС», «Экорамбурс», а то и еще почище. Полковник незаметно перекрестился и приступил к поискам.
Дворянское Собрание обнаружилось в бывшей бильярдной. Здесь, в давние годы, молодой поручик Корф порою катал шары, обставляя своих партнеров в «американку». Теперь на месте бильярдных столов помещались конторские, заваленные разного рода документацией. Назойливо стрекотали пишущие машинки.
«Экий Смольный!» – вздохнул барон, оглядываясь по сторонам. Осматривался он недолго. У полковника тут же потребовали членский билет, а поскольку Корф такового не имел, предложили взять гостевой, по счастью за рубли, а не за доллары. За те же рубли, хотя и в большем количестве, барону был предложен комплект бланков для анноблирования. Полковник, немного удивившись, пояснил, что его род был анноблирован еще в XIII веке, но одна из сидевших за столиками дам пояснила, что при отсутствии документов анноблирование и иммартикуляция будут проводится заново и оплачиваться особо. Смутившись, Корф обещал подумать и проскользнул в следующую комнату, бывшую в его годы курительной.
В бывшей курительной стояли мягкие кресла и ободранная деревянная кафедра. Здесь, вероятно, заседали, но сейчас комната пустовала, и барон направился дальше, туда, где в его времена находился буфет. Тут полковник получил возможность убедиться, что кое-какие традиции все же сохраняются. Буфет оказался на месте. Правда, выбор закусок, напитков, а также цены живо напомнили Корфу не прежнее Собрание, а фронтовые вокзалы Ростова и Новочеркасска. Барон, опасаясь, что за эту снедь надо платить все теми же пугавшими его долларами, потоптался у стойки и присел за дальний столик, желая как следует оглядеться.
Буфетная наполнялась публикой. К стойке выстроился хвост, затем над очередью прогремело: «Сосиски!» Господа дворяне загудели, начав толкаться локтями, кого-то ретиво вытолкнули прочь, а над очередью вновь прозвучал трубный глас: «По полкило в руки!»
Полковник чувствовал себя скверно, ощущая, насколько отстал от жизни. Нечего и думать, что ему, живому ископаемому, удастся достойно представлять свой древний род в такое сложное время. Невеселые размышления Корфа прервал какой-то небритый, очень юркий молодой человек кавказской наружности, который без спросу подсел к барону, представившись князем Чавчавадзе, и предложив свои услуги по оформлению и поиску нужных для анноблирования документов. Оплату за услуги он просил в какой-то «эскавэ», но только не в «географии».
Корф прикинул, что в его времена подобного «князя», попади он по недоразумению в Собрание, отхлестали бы по физиономии и вышибли пинком, но смолчал, поинтересовавшись лишь, как здесь обстоят дела с дуэлями. Князь Чавчавадзе тут же предложил ксерокс дуэльного кодекса за десять баксов и пару настоящих пистолетов «Лефоше» – за две тысячи пятьсот.
– Пшел вон, стрикулист! – наконец, не выдержал Корф. Князь, нисколько не обиделся, сообщив, что его всегда можно найти здесь в это время, после чего отправился, куда и велено было.
Столики обживались публикой, которая, успев разобрать сосиски, дружно пила черный напиток с запахом сапожного крема, именовавшийся отчего-то «кофе». Барон, взяв кекс и бутылку виноградного сока, не поленился лишний раз сполоснуть под краном стакан, после чего принялся за полдник, стараясь лишний раз не смотреть на высшее общество.
– Разрешите? – услыхал он чей-то дребезжащий старческий голос. – У вас свободно, милостивый государь?
– Прошу вас, – кивнул Корф. За столиком устраивался невысокого роста старичок с седым венчиком волос вокруг блестящей лысины и молодыми ясными глазами.
– Позвольте представиться: Говоруха Ростислав Вадимович. Вы, наверное, здесь впервые, сударь?
Барон, отметив про себя, что фамилия ему весьма знакома, поспешил в свою очередь отрекомендоваться.
– Вы Корф? – удивился старичок. – А не соблаговолите ли сказать, из каких вы Корфов?
Барон уже собрался пояснить, что он сын генерал-лейтенанта Модеста Ивановича Корфа, бывшего тамбовского губернатора, но прикусил язык.
– Я… – замялся он. – Я вообще-то из петербургских Корфов. Правда, наша семья… То есть семья моего… э-э-э… прадеда в начале века жила в Столице. Я… э-э-э… потомок Модеста Ивановича Корфа…
Старичок, внимательно поглядев на барона, всплеснул руками:
– Ну конечно же! Как же я не догадался? Вы же вылитый Миша Корф! Не слыхали о вашем тезке? Это сын Модеста Ивановича, вероятно, ваш дед… или прадед. Хотя позвольте, позвольте…
Корф вслушался в скороговорку старичка и тут его осенило. Говоруха Ростислав Вадимович… Славик!
Пораженный этой догадкой, барон нерешительно заметил:
– Видите ли, господин Говоруха, я не знал своего деда. Вы же понимаете: большевизия, совдепия, – тут он вспомнил читанный им «Краткий курс». – Индустриализация, враги народа… Но… Мой прадед, кажется, был знаком с семьей какого-то Говорухи. Кажется, старший Говоруха в начале века был первоприсутствующим в Столичном отделении Правительствующего Сената…
– Это мой батюшка! – подхватил старичок, от возбуждения даже подпрыгнув. – Он дружил с генералом Корфом. А младший Корф – Миша – меня частенько, представьте себе, таскал за уши…
«Было такое, – удовлетворенно подумал полковник. – И поделом тебе, Славик!»
– По-моему, – продолжал он уже вслух, – у моего прадеда было двое детей – дочь и сын. Насколько я понимаю, моим дедом был Вовка… э-э-э… Владимир Корф.
– Вы, похоже, ошибаетесь, – вздохнул старичок. – Володя Корф пропал в лагерях еще в начале тридцатых. Детей у него не было.
У барона перехватило дыхание.
– Но, я слыхал, что мой отец родился, э-э-э… незадолго, – выдавил он из себя.
– Может быть, – Говоруха посмотрел на полковника как-то странно, – меня здесь тогда не было – осваивал сибирские просторы. Значит, вы правнук Миши? Как, знаете, приятно! Вы на него очень похожи.
– А… дочь Михаила Корфа, – нерешительно поинтересовался барон. – Ее звали Леля… Ольга…
– Как же, как же! – обрадовался старичок. – С Лелей я был знаком много лет. Когда я вернулся из Устьвымлага, она и ее супруг мне, знаете, очень помогли. Леля в конце двадцатых вышла за какого-то, вообразите, комсомольца. Она умерла лет двадцать тому… Увы, Михаил Модестович, из тех, прежних, выжил лишь я. Может, вы слыхали – Корфы дружили с Орловскими. Это их соседи…
– Да… – на миг забылся барон. – Генерал Орловский был убит солдатней еще в семнадцатом. Капитан Орловский – Андрей, его старший сын, служит в Марковской дивизии. У него есть брат – Юрий…
– Был, – покачал головой Ростислав Вадимович. – Из них никто не уцелел. Ни из Орловских, ни из Арцеуловых – может, и о них вам рассказывали?
– А? – очнулся барон. – Да, кажется. А у Лели… Ольги Михайловны были дети?
– А как же! – закивал старик. – Двое сыновей. Старший живет где-то на юге. А младший в Столице, очень, я вам скажу, известная личность. Сейчас он как раз во главе делегации уехал во Францию. Не обратили внимания? Об этом и в газетах было. А его сын в тут, в городе. Кстати, как и вы, Михаил. Михаил Плотников. Шалопай, доложу я вам…
– Он здесь бывает? – оживился барон.
– Ну что вы! – махнул рукой Говоруха. – Что ему здесь делать? Тут либо потомки, хе-хе, дворников, либо такие мумии, как я… Знаете, даже забавно: столько самозванцев! Этакие Отрепьевы! Здешний предводитель – Андрей Голицын… Хе-хе, Голицын, конечно, да не из тех. Про других и говорить нечего. Настоящие до сих пор напуганы, выжидают. Мне-то уже все равно… Видели публику? Чем занимаются, а?
– Гешефтами! – отрубил барон.
– Теперь это называется «коммерческая деятельность». Вначале и меня раздражало, а теперь начало, признаться, забавлять. Помните у Некрасова? «Берка давно дворянин…» Или это уже в школах не учат?
– «Благословляя болота семьдесят семь десятин», – кивнул Корф. – Если не учат, то жаль. Господин Говоруха, вы меня очень обяжете, сообщив адрес Михаила Плотникова. Все-таки… э-э-э… кузен!..

В Дом на Набережной барон вернулся в ранних сумерках. Келюс и Фрол сидели на кухне и о чем-то спорили. Корф, хлебнув холодного чаю, поинтересовался предметом дискуссии.
– Ерунда! – махнул рукой Лунин. – Это все наш трижды дхар Советского Союза. Собаку он увидел – еще одну! Да не простую, а золотую. Вовкулак, бином!
– Однако, господа… – осторожно отозвался Корф.
– Воин Фроат вообще животных не выносит. Чуть что – топором…
– Такой я чудила, – согласился дхар. – Ну посуди сам, Михаил! Нас и так пасут каждый день, а тут Француз снимает девочку, шляется с нею…
– Позавидовал, – ввернул Келюс. – Ну, Лида, художница. Ну, погуляли. И не мною она интересовалась, а этим, бином, самоедом… А он все – вампиры! Ракшасы! Баба-яга в тылу врага!
– Вместо «шмайссера» – кочерга… Собака, не собака, а следят. Теперь они и Лидку засекли. А если за нее, елы, тоже возьмутся?
– Резонно, – заметил полковник, отнесшийся к услышанному без всякой иронии. – Но, Фрол, может, вы все-таки преувеличиваете? Что им от нас нужно?
– Думаю так, елы, – нахмурился дхар. – Волков ищет здесь какую-то вещь. А значит, ему требуется свой человек…
– Лидку перевербует? – хмыкнул Келюс. – Баксы посулит? Она не согласится, ей твои рисунки нравятся. Наш абориген, представьте себе, Михаил, – почти что Рембрандт… А Лиду мы проводили до самой квартиры. Живет она с родителями…
На этот раз Фрол промолчал, но вид у него оставался озабоченным. Келюс, между тем, изложил барону историю поисков загадочного подполковника, завершившуюся в кооперативе по изготовлению памятников на Головинском шоссе.
– Вообще-то, логично, – заключил он. – Фраучи служил в «Бете», грехов у него – считать – не пересчитаешь… Так что он вполне мог разыграть собственные похороны и устроиться жить у своей рыжей.
– Конспирация не Бог весть, – пожал плечами барон, – но, можно, конечно, проверить. А у меня тоже, признаться, кое-что имеется. Вот…
И барон выложил на стол переданную Прыжовым записную книжку.
Записи и схемы рассматривали долго, передавая блокнот из рук в руки. Предположение, что текст написан на иностранном языке отвергли сразу. Лунин, не удержавшись, поинтересовался, не дхарский ли это. Фрол шутки не понял и, внимательно присмотревшись, отрицательно покачал головой.
– Все? – осведомился Николай, – комментариев не будет? Тогда я скажу. Это, господа и товарищи, типичная тарабарщина.
– Удивил, елы, – хмыкнул дхар, – тарабарщина!
– Тарабарщина, товарищ калмык, это не галиматья, а название шифра.
– Точно! – подтвердил барон. – Древнерусский шифр. По-моему, он бывает двух видов – простой и сложный.
– Это третий вид – очень сложный. В простой тарабарщине иной порядок гласных. В сложной – порядок меняется у всех букв. А здесь, похоже, порядок букв не изменен, а специально перепутан согласно какому-то ключевому слову. Чтобы писать таким шифром, нужно держать перед глазами таблицу или иметь слоновью голову. В общем, мы это не прочтем.
– Надо все же посмотреть, – не согласился Корф. – Вдруг что-то поймем? И схема, господа! Схема прелюбопытная!
– «Карман», – кивнул Лунин, – хорошее название для тайного убежища. Обязательно поглядим… А что у вас, Михаил?
– Правнука нашел, – смущенно улыбнулся Корф, – тоже Михаил. Правда, не Корф, а Плотников.
– Ну, здорово! – обрадовался Келюс. – Были в Дворянском собрании?
– Если можно так выразиться, – заколебался полковник. – Представляете, господа, встретил своего знакомого – Славика Говоруху. Этакий был плакса и маменькин сынок! Последний раз видел его в семнадцатом. А сейчас… Можете себе представить!
Фрол и Келюс переглянулись.
– И еще, господа – добавил барон. – Я узнал… Какой-то ужас! Вовка… сын… пропал в лагере. У него даже детей не осталось. Не верится… Как же так? Ну, если вернусь… Черта с два! Попрошусь на передовую! Ни одного пленного не возьму!
– Вы только моего деда не зашибите, – то ли в шутку, то ли всерьез попросил Николай, – он и так чуть не помер в двадцатом. А то растворюсь, как герой американского фильма…

Когда все уснули, Фрол неслышно встал, оделся, сунул под полу куртки топор для разделки мяса и, стараясь никого не потревожить, вышел из квартиры. Ночной город был пуст. Дхар шел быстро, почти бежал, боясь опоздать. Через полчаса он уже был у серой блочной девятиэтажки в переулке рядом с проспектом Мира. Именно здесь жила курносая художница, которой так понравился нарисованный Фролом портрет.
Не доходя до нужного подъезда, дхар остановился, а затем двинулся медленно, переступая с пятки на носок и осторожно пригибаясь. Потом, остановившись, прислушался, и тут же упал ничком прямо в высокую траву палисадника.
…Черная собака появилась внезапно. Она подбежала к подъезду, принюхалась, внимательно поглядела по сторонам, и наконец, подняв большую голову с горящими в темноте зелеными глазами, завыла. Это был не обычный собачий вой – скорее крик, хриплый и одновременно пронзительный. Фрол невольно втянул голову в плечи. Вой повторился, затем собака отбежала чуть в сторону и легла, не спуская с подъезда глаз.
Через несколько минут дверь, скрипнув, медленно растворилась, и на крыльце появился женский силуэт. Фрол всмотрелся и при слабом свете фонаря узнал свою новую знакомую. Странно и явно наскоро одетая, Лида неуверенно ступала, не двигая руками и глядя куда-то вдаль. Дхар понял, что ее широко открытые глаза ничего не видят.
Собака встала, мотнув мощной головой, и не торопясь, побежала в глубь двора. Девушка заспешила следом, неловко перешагивая ступени. Ее походка сразу же напомнила Фролу походку Коры. Большая, плохо сделанная кукла – не человек…
Секунду подумав, дхар быстро обогнул двор. Черная тварь уже стояла посреди площадки рядом с песочницей, где лежали забытые детворой пластмассовые формочки. Собака покрутилась на месте, потом отбежала в тень, и дхару показалось, что черное тело перекувыркнулось. Девушка уже подходила к площадке, и тут из темноты, навстречу ей, встала высокая сутулая фигура, отдаленно напоминающая человеческую, но с очень длинными руками, и, как почудилось дхару, покрытая густой длинной шерстью. В свете фонаря блеснули кривые клыки…
Дхар перекрестился, вытащил топор и бросился вперед.

Глава 6. Головинское шоссе

Келюса разбудил звонок в дверь. Секунду-другую он лежал неподвижно, ничего не соображая спросонья, но звонок повторился, и Николай, вскочив и набросив халат, поспешил в переднюю. По пути он успел взглянуть на часы – было четыре утра. Мелькнула мысль взять спрятанный в кабинете браунинг, но, подумав, Келюс решил вначале выяснить причину неурочного визита. Тихо, прижимаясь к стене, он подошел к двери и, взглянув в глазок, различил красный кант и золотую «капусту». Некто в милицейской фуражке нетерпеливо топтался на лестничной площадке.
– Кто? – как можно спокойнее поинтересовался Николай.
– Сержант Лапин, – донеслось в ответ. – Ты, что ль, будешь Лунин?
– Я, – без всякой охоты подтвердил Келюс.
– Выходь! Дружка твоего привезли.
Николай протер глаза и бросился в комнату. Барон уже проснулся и недоуменно оглядывался, держа в руках наган. Постель Фрола была пуста.
…Сержант Лапин оказался невысоким крепышом с рацией на боку. Не сказав больше ни слова, он махнул рукой, двинувшись вниз по лестнице. Николай побежал следом.
У подъезда стоял милицейский «газик», рядом на скамейке сидели двое милиционеров и некто, весь в бинтах.
– Узнаешь? – сержант указал на перевязанного.
– О Господи! – только и смог произнести Лунин, до которого наконец дошло.
– Не боись, Француз, – донеслось из-под бинтов. – Мне только фэйс поцарапали.
– Может, в больницу? – предложил один из милиционеров.
– Да, елы, какая больница! – возмутились бинты. – Спасибо, что подбросили.
– Какой-то псих на гражданку напал, – принялся рассказывать Лапин. – А твой приятель как раз мимо проходил. Вступился, стало быть…
Из слов сержанта Келюс уяснил, что Фрол по неизвестной причине очутился среди ночи в районе проспекта Мира, где как раз некий маньяк пытался напасть на девушку. Подоспел патруль, но преступника задержать так и не удалось. Фрол отделался несколькими глубокими царапинами, которые перевязали в ближайшей дежурной аптеке.
Милиционеры, записав адрес Лунина, поблагодарили дхара за проявленный героизм и, пожелав ему скорейшего выздоровления, укатили восвояси.
– Извини, Француз, – вздохнул Фрол, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Вечно я тебя, в карету его, подставляю!
– Ладно, пошли, – махнул рукой Лунин. – После покаешься.
Барон ждал их на лестничной площадке с револьвером наготове. Увидев Фрола, он буркнул привычное «однако» и выжидательно замолчал. Но дхар, виновато повторив, что опять из-за него у всех одни неприятности, поплелся на кухню, где поставил на плиту чайник и сел за стол. Барон и Лунин устроились рядом.
– У Лидки был? – не выдержал Николай.
Фрол безмолвно кивнул.

Наутро поговорили всерьез. Лунин признал, что недооценил опасность, предложив пойти к художнице и посоветовать ей немедленно уехать из Столицы. Фрол не возражал, но заметил, что девушка, скорее всего, ничего не помнит о случившемся – она все время находилась в каком-то странном трансе. Убедить ее, а тем более родителей, будет нелегко. Согласившись с этим, Келюс предложил на сегодня все походы отменить и сидеть дома. Заодно он решил проявить и напечатать пленку из разбитого «Пентакона». В свою очередь, барон намеревался всерьез заняться таинственной книжкой с инициалами «В.В.». Вечером же Корф собрался отлучиться, дабы разыскать Михаила Плотникова – своего тезку и, волею неизреченной судьбы, родного правнука.
Николай долго возился в ванной, проявляя пленку и налаживая фотоувеличитель. Фрол, воспользовавшись тем, что остался в одиночестве, содрал, морщась, бинты и принялся изучать располосованное лицо.
…Дхар рассчитывал на схватку с черным псом или, в крайнем случае, с кем-то из красномордых бандитов – и невольно растерялся, увидев перед собой существо, отдаленно напоминавшее пантеру, вставшую на задние лапы. Получив сильный удар по руке, в которой держал топор, и второй – по лицу, Фрол успел откатиться в сторону. Нечто, бывшее за миг до этого собакой, бросилось на него, но дхар сумел вскочить, увернуться и вновь подхватить топор. Высокая черная фигура с горящими круглыми глазами, рыча, шагнула к нему, но тут ночную тишину разорвал милицейский свисток, послышались голоса, и чудище, злобно проревев, растворилось к темноте.
Патруль сержанта Лапина уже не первые сутки караулил очередного столичного маньяка, и рассказ Фрола, умолчавшего, естественно, о черных лапах и волчьей тени, вызвал полное доверие.
Итак, он здорово недооценил врага. Ни топор, ни браунинг не могли защитить от ночного страшилища. Оставался Истинный Лик – то, о чем дхар вовремя не вспомнил. Но в этом случае выходило, что против монстра должен драться не человек, а еще более страшный монстр! Дхар вспомнил жуткие мохнатые лапы – его собственные руки, и вдруг понял, что действительно не такой, как другие люди. Да и вообще, человек ли он?

Келюс, не ведая о мрачных размышлениях приятеля, возился в ванной, печатая фотографии. Документы из двух первых папок вышли удачно, но третий кадр, где была запечатлена таинственная карта, не получился. Вместо горного ландшафта проступило какое-то серое пятно.
…Барон, между тем, сидя в кабинете, листал «Историю Гражданской войны в СССР», время от времени тихо ругаясь…
Вывесив свежие фотографии на бельевую веревку и закрепив их прищепками, Келюс удовлетворенно вздохнул и направился в спальню, где в ящике шифоньера над стопкой свежего белья хранилась записная книжка в черной обложке. После этого он присоединился к барону, и они принялись за работу.
Корф предложил начать со схемы. Помудрив над нею, он предположил, что здесь изображено не одно помещение, а два. Первым был собственно «Карман» – нечто четырехугольное, имеющее пять выходов или пять дверей. На одну из них и указывала стрелка. Дверь вела в какую-то длинную извилистую галерею, имевшую также несколько выходов, один из которых был обозначен звездочкой, но не простой, а перевернутой.
Немного дали и страницы, исписанные тарабарщиной. Тут уже отличился Келюс, предположив, что некоторые из них содержат адреса и телефоны – об этом говорило расположение букв. Еще на одной страничке имелось нечто, напоминающее список фамилий, возле каждой из которых стояли какие-то пометки.
Полковник в свою очередь предположил, что это мог быть перечень подчиненных Волкова – его «черных курток». В списке их оказалось одиннадцать. Проглядывая предполагаемые адреса, Корф приметил нечто, упущенное ранее. Рядом с одной из записей стояли значки, не похожие на кириллицу.
– Неужели ноты? – удивился он, разглядывая запись. – А он еще и меломан! Ля… до… Зачем ему это, хотел бы я знать?
– Чтобы не спутать, – предположил Лунин. – Имени здесь, наверное, нет. Есть только адрес, а ноты, чтобы понять, о ком речь. Эх, знать бы эти до-ре-ми! Учил же в детстве!..
– Ну, это несложно, – уверил барон. – Рояль бы…
Рояля в квартире Луниных не оказалось. Можно было потревожить соседей, но Келюс решил не вмешивать посторонних в эти странные дела, попросив барона напеть записанную мелодию. Корф смутился, но все же старательно воспроизвел музыкальную фразу неплохо поставленным баритоном. Николай, уловив что-то знакомое, попросил полковника исполнить на «бис».
– Не Вивальди, – сообщил Келюс. – Всего-навсего «Дорогой, ты улыбнулся».
– Позвольте? – поперхнулся Корф. – Кто у… улыбнулся?
– Песня такая. Два года назад ее на всех дискотеках крутили. Ее Алия пела.
– Нас диско… Где? – еще более удивился барон. – Впрочем, неважно. Кто такая Алия?
Николай несколько затруднился с ответом, плохо зная современную эстраду. Алия, насколько он помнил, была певицей с небольшим талантом, наглыми манерами и весьма скандальной славой. Мелькнув ненадолго и произведя некоторый фурор, она куда-то исчезла. Прошел слух, что певица уехала за рубеж.
– А что если это ее адрес? – заинтересовался барон.
Лунин подсчитал количество букв в шифрованной записи. Их оказалось восемь.
– Улица? Или просто фамилия и телефон? – не сдавался полковник. – Ведь для чего-то он записал мелодию!
– А может, это композитор, – вздохнул Николай. – Или автор слов. Или даже певичка, которая пела про «милого» в каком-нибудь кабаке. А может, вообще, бином, ассоциация…
Большего из записной книжки выудить не удалось. Убедившись, что толку от него мало, Корф решил отправиться на поиски правнука. По этому поводу барону подыскали старомодный, но приличный костюм, рубашку и галстук. Полковник долго принаряжался, критически поглядывая в зеркало.
– Хорош, елы! – оценил Фрол, явившийся поприсутствовать при этом зрелище. – Еще бы шашку и коня – и прямо на парад.
– Какой там конь! – с сожалением вздохнул Корф. – Кактусами его здесь кормить, что ли? Эх, мундир бы надеть! Все-таки правнук…
– И так неплохо, – рассудил Лунин. – Костюм, между прочим, французский, так что можете говорить, что вы – кузен из Парижа.
– А что, господа, – согласился полковник, отряхивая невидимые пылинки с лацканов. – Это, право, мысль! Но Париж все-таки слишком близко. Николай, где еще живут русские эмигранты?
– В Новой Зеландии, – напомнил Лунин, – в Занзибаре.
– Но там арапы! – возмутился барон. – Ладно, сам соображу. А что, если… А что если мой правнук – большевик? И даже член этой… РКП(б)?
– Тогда он будет в восторге, – обнадежил Келюс. – Все истинные большевики обожают родственников в Париже.
– Да? Может, и вправду времена изменились? Ну, ладно, пойду…
– Ни пуха! – пожелал дхар. Корф отправил его к черту и с самым решительным видом шагнул за порог.
Фрол отправился на кухню, где чувствовал себя уютнее всего, а Лунин, сходив за газетами, углубился в чтение последних новостей. Через несколько минут он внезапно вскочил и, схватив одну из газет, вбежал в кухню. Дхар удивленно поднял брови, но Лунин, не говоря ни слова, ткнул пальцем в заметку под рубрикой «Криминальная хроника». Бойкий репортер сообщал, что вчера неподалеку от Теплого Стана был найден изуродованный труп сотрудника одного из научно-исследовательских институтов Семена Семеновича Прыжова…
– …Зря барона отпустили, – покачал головой Фрол после долгого молчания. – Или опять скажешь – гипноз?
– А иди ты! – огрызнулся Лунин. – А Михаила, конечно, зря отпустили… Черт, может пойти на Лубянку?
– Лучше прямо к твоему Китайцу. Чтобы меньше мучиться.
Келюс принялся машинально скользить глазами по газетной полосе и вдруг резко поднял голову:
– Вот тебе и гипноз, чукча! Алия приехала. Первые гастроли за два года!
Николай пересказал приятелю все, что удалось узнать из черной записной книжки. Фрол почесал затылок.
– Рвануть бы отсюда, Француз? Не знаю, как ты, а из меня герой, елы, никогда не получится. Если бы не барон и не эта девочка, которая рисовать не умеет…
– И еще Кора, – напомнил Келюс. – Вот что, воин Фроат, надо завтра же вечером ударить по Головинскому!
– Лучше сразу кирпичом по голове, елы! – отозвался дхар. – Больше шансов.
Спорить Лунин не стал и даже пообещал Фролу не делать и шагу без общего обсуждения. Несколько ободренный дхар заявил, что собирается навестить Лиду, предложив Келюсу составить компанию. Тот, однако, отказался, посоветовав Фролу не возвращаться заполночь. У Николая были на этот вечер свои планы.

Келюс вернулся домой поздно и сразу же обнаружил, что в квартире никого нет. Ругнув неосторожных приятелей, он сел за письменный стол в кабинете деда и принялся рассматривать принесенные с собой бумаги.
Звонок раздался в пол-одиннадцатого. Оторвавшись от документов, Лунин чертыхнулся и пошел открывать, соображая, кто бы это мог быть – и у барона, и у дхара имелись ключи.
Только он подошел к двери, как в замке заскрежетал ключ. Дверь приоткрылась, и в образовавшийся проем ввалилось нечто – или некто. Лунин оторопел, особенно когда разглядел в полутьме прихожей, что его поздний гость – не барон и тем более не Фрол.
– Поручик! – с лестничной площадки донесся знакомый голос. – Возьмите его за плечи. Я сзади подтолкну.
Общими усилиями слабо дышащее тело в тертом «Ливайсе» было внесено в прихожую.
– У него тут… очки, – бормотал барон, оглядывая лестничную площадку. – Ага… вот. Ну, полный ажур!
От незнакомца несло таким букетом, что у Келюса на мгновение перехватило дыхание. Полковник был тоже весьма в духе, но заметить это становилось возможным только после внимательного осмотра.
– Я приношу свои… То есть, виноват… В общем, поручик… То есть, господин комиссар Лунин…
– Понятно, – уразумел Келюс. – Не пощадили правнука, барон? Куда его? На диван, что ли?
Пока тело водружалось на диван, Корф пытался объяснить, что не виноват, а если и виноват, то не только он.
– Ну кто же его знал, поручик? Говорит: сделай ему «Русский флаг»! Я и сделал… Правда, спирту слегка перелил, но ведь это же «Русский флаг»! Да, Николай, моего пр… правнука, то есть д-двоюродного… Отставить… Троюродного брата зовут Мик. То есть, он, конечно, Михаил, но у них теперь такие имена. А я его д-двоюродный брат из э-э-э… провинции Квебек.
– Троюродный, – поправил Лунин. – А почему из Квебека?
– А бес его знает, – с достоинством ответствовал барон и направился в ванную, напевая: «А я, друзья, Канады не боюся! Канада – тоже русская земля…»
Келюс вздохнул и прикрыл слабо стонущего Мика пледом.
Корф долго плескался, а затем, промаршировав по коридору строевым шагом, свернул в спальню и рухнул на кровать. Лунин вновь вздохнул и принес второй плед.
Фрол пришел около полуночи. Николай, под впечатлением только что увиденного, с подозрением поглядел на дхара, но тот был трезв и задумчив. Впрочем, от чая он, как всегда, не отказался.
За чаем Лунин рассказал о подвигах барона, но дхар остался безучастен.
– Чего такой мрачный? – не выдержал Келюс. – Тоже нашкодил?
– Не-а, – помотал головой Фрол. – Чего там шкодить? Репин, Суриков, маньеристы, в карету их…
Келюс выразительно поглядел на часы.
– А-а! – понял дхар. – Не, мы с ней часов в шесть разбежались. В общем, не помнит она ничего. Родители врача привезли, тот говорит – лунатизм, елы. Химию какую-то прописал. Я, конечно, посоветовал: перемена обстановки, речка, лягушки, елы. А она – выставка, выставка… Я уж думал все рассказать, а потом побоялся – еще за психа посчитает.
– Это точно, – согласился Николай. – А где тебя потом носило?
– В Теплом Стане… 
…Место гибели Сени Прыжова Фрол разыскал быстро – вся округа только и говорила о гибели молодого парня. Слухи ходили разные. Видели, как за Прыжовым шли двое крепких парней в черных куртках, заметили также большую собаку, пробегавшую неподалеку от места убийства.
– В общем, посмотрел я, – подытожил дхар. – Были там ярты, Француз. След в воздухе… Биополе, в карету его! Про Волкова не скажу, у него след какой-то другой, а вот его бандюги – точно были.
– Что и требовалось доказать, – вздохнул Лунин. – Жалко парня! За него мы Волкову лишнюю пулю всадим, гаду… Ну, а я, воин Фроат, тоже путешествовал. Догадайся, где?
Дхар вопросительно взглянул на Лунина, тот внезапно закатил глаза и щелкнул зубами:
– Похож на вурдалака?
– Не очень, – спокойно ответил Фрол, – у тех фэйсы умнее, елы.
– Ну вот, обидели! А был я, воин Фроат, на Головинском. Виртуально, бином, не дергайся. У меня однокурсник есть, Серега Лученков. Так вот, его отец, известный краевед, как раз занимается столичными кладбищами. У него картотека – прямо как в морге, покойник к покойнику. Хочет издать «Некрополь Столицы». Я сегодня к ним в гости заглянул…
Келюс повел дхара в кабинет, где на столе лежала принесенная им пачка бумаг.
– Гляди, жертва суеверий! Вот план… Ксерокопия, но разобрать можно. Фотки…
Дхар разглядывал документы без всякого удовольствия. Даже фотографии вызывали у него смутное ощущение опасности.
– Кладбище относительно новое, – рассказывал Лунин. – Первые могилы появились в начале тридцатых, когда Столицу стали расширять, и старые кладбища закрыли. Головинское считалось престижным, но не для высших бонз. Чуть ли не половину места зарезервировали вояки: полно генералов, даже есть пара маршалов. Кстати, там похоронен Федоров – конструктор первого автомата. Ну, это древняя история…
Он пододвинул ближе план и ткнул карандашом в изображенный прямо возле ворот большой четырехугольник:
– Вот! Склепов там нет, ни один порядочный упырь не спрячется. Но здесь, у входа, стоит какое-то странное сооружение. Задумывалось как ритуальный зал, но там был то ли склад, то ли еще что-то. Так вот, в нем есть подвал. Очень глубокий, смекаешь?
– Угу, – Фрол стал очень внимательным.
– И не просто «угу», воин Фроат! В конце тридцатых там накрыли крупную банду. Ее малина была именно в этом здании. Традиции, а? Сейчас там вроде пусто, используется только пара комнат под сторожку, да еще песок хранят. А что в подвале – неизвестно. Якобы засыпан. А еще одну комнатку сдали под кооператив «Мемориал» – тот самый.
– Ага! – дхар даже привстал. – Сходится, елы! А ты говорил – гипноз…
– А сейчас и про гипноз будет… Дело в том, воин Фроат, что этот мужик, который по кладбищам спец, мне еще одну байку рассказал. Тогда, в тридцатых, когда эту банду накрывали, большой шум был. Убили какую-то актрису, говорят, сам Сталин приказал разобраться. В общем, шумели, а потом – стоп. Прикрыли… И знаешь почему? Упыри, да?
Келюс помолчал, предвкушая эффект и закончил:
– На Головинском была база спецгруппы ОСНАЗа. Вот они эту актрису и убили – слишком много знала. А когда сыскари на убийц вышли – сверху приказ. Вот так! Волков просто использует старую базу НКВД! И вся мистика, бином.
Дхар задумался. То, что узнал Лунин, действительно объясняло почти все. Почти – потому что оставалась Кора, «черные» оборотни и то, что случилось с самим Фролом.
– Сам видишь, Француз, – заговорил он наконец. – Соваться туда нельзя. Были бы просто бандиты, елы, а тут эта «Бета»!
– Да ведь они уже не «Бета»! – возразил Келюс. – Они же дезертиры. Волкова ищут! Если мы их накроем, нам еще спасибо, бином, скажут.
– Вот тебе Китаец лично и скажет, елы. Присмотримся сначала. Тут еще этот, как его…
– Мик, – подсказал Лунин.
– Ага. Что еще за птица?

Фролу не спалось. Так и не задремав по-настоящему, дхар, умывшись, вновь занял кухню и поставил чайник на плиту. За окном уже белело раннее утро.
Чайник начинал посвистывать, когда в дверях зашуршало, и на пороге возникла некая совершенно незнакомая личность в плавках и босиком. Личность с трудом держалась на ногах; голова с растрепанными патлами, в которых едва угадывались признаки былой лаковой укладки, обреченно качалась из стороны в сторону.
– В-водички… – безнадежно простонала личность, вцепившись в притолоку, чтобы не рухнуть на пол.
Фрол, оценивающе оглядев незнакомца, встал, оттранспортировал его к ближайшему стулу, после чего вручил кружку с водой. Посудину дхар взял пластмассовую, опасаясь, что в противном случае Келюсу придется вскоре пополнять свой сервиз.
– Спасибо, – уже более отчетливо произнес незнакомец, уронив пустую кружку на пол, и Фрол похвалил себя за предусмотрительность.
– С-сигаретку…
– Не курю! – мрачно ответил дхар, решив, что на месте гостя вел бы себя поскромнее.
– Слышь, мужик, – заныл бедолага, – ну, хоть затянуться! Такой облом…
Дхар отыскал на столе мятую папиросину и вручил страдальцу. Тот долго прикуривал, затем, несколько раз удовлетворенно затянувшись, откинулся на спинку стула.
– Атас! Слышь, мужик, а где я?
– Тамбовский волк тебе мужик! – внезапно вызверился Фрол. – Фрол я… Фрол Афанасич. Понял или, елы, повторить?
– Извините, ради Бога, Фрол Афанасьевич, – улыбнулся парень. – Тормоз у меня… крутой. Ну, прикол… Я Плотников… Мик…
Улыбка парня оказалась неожиданно приятной, и дхар несколько подобрел.
– Мик – так собак кличут, – заявил он, вспомнив рассказ барона о пуделе. – Михаил, что ли?
– Михаил… О-о-ой… Чем это я вчера? Вот облом!
– Ничего, – смилостивился дхар. – Сейчас чайку, елы, сообразим, оклемаешься. А находишься ты, Михаил, в столице нашей Родины, аккурат в центре. Дом на Набережной знаешь?
– Да ну? – осознал Мик, он же Михаил. – Во занесло! Ну клево! Фрол… э-э-э…
– Афанасич, – напомнил дхар. – Да ладно, зови, как хочешь. Лет сколько?
– Девятнадцать, – Плотников уже весьма бодро рыскал по столу в поисках новой папиросы.
– А не в армии! Вот, держи пачку, да не урони, елы!
– У меня отсрочка, – сообщил Мик, извлекая папиросу и возясь со спичками. – Я в Бауманке тусуюсь… Ну, в Техническом университете. Фрол, а это ваша квартира?
– Это квартира Николая Андреевича Лунина. Он сейчас отдыхает. И тебе бы еще часок-другой не помешал бы.
– Сушняк крутой, – уныло пояснил страдалец. – Вчера мы с дядей Майклом… О Господи, а он-то где?
– Михаил Модестович спит. Еле тебя дотащил вчера! Вот, елы, молодежь, позорит перед Западом. Не можешь пить – не пей!
– Им там хорошо! – вздохнул Плотников. – Хочешь – виски с черной этикеткой, хочешь – «Курвуазье»… А вы дядю Майкла давно знаете, Фрол?
Похоже, Плотников окончательно произвел своего «кузена» в «дядю».
– Достаточно… Ладно, Михаил, грустно, елы, на тебя смотреть! Черная этикетка, говоришь?
Хмыкнув, Фрол нырнул в холодильник, достав оттуда весь уцелевший запас спиртного. Затем, порывшись в кухонном шкафу, нашел приправы, поставил на огонь кастрюлю и начал колдовать, смешивая в различных пропорциях содержимое бутылок. Следом туда же были добавлены ложка глицерина, несколько капель нашатыря и корень валерианы.
– Это… для компресса? – напрягся Мик, наблюдая за священнодействием.
– Не-а, не для него, – удовлетворенно пояснил дхар, доливая воды и ставя кастрюлю на огонь. – Это вроде «Курвуазье», только наш. «Собачьи слезы» называется. Будешь как стеклышко…
«Слезы» еще только начинали закипать, когда на кухне появился хмурый Корф, успевший, впрочем, умыться и даже надеть рубашку с галстуком. Напиток разлили в чашки, и по кухне разлился аромат извергающегося Везувия. Лунин, вставший чуть позже остальных, застал лишь финал церемонии.
– Ладно, – с довольным видом заключил Фрол, – кажись, взяло. Так чего, Николай Андреевич, по чайку?
За чаем барон уже вполне официально представил своего новоприобретенного кузена. Михаил Николаевич Плотников, он же Мик, учился на третьем курсе Бауманки, там же, где в свое время и Прыжов, увлекался компьютерным программированием и был активным функционером Общества Белой Силы. Касательно последнего Мик давал довольно сбивчивые пояснения, поминая то Рериха, то Елену Блаватскую, то великого белого мага Папюса.
– Во, чушь собачья! – не сдержался Фрол, когда дело дошло до Папюса.
– Отчего же? – возразил Лунин. – Некоторые, я слыхал, даже в яртов верят. Мик, вы, часом, в яртов не верите?
– Ярты? – молодой человек пренебрежительно махнул рукой. – Которые ярытники, они же еретики? Пейзанский фольк!
– А некоторые верят, – не унимался Келюс, искоса поглядывая на враз посуровевшего Фрола.
– Господа, не забивайте моему кузену голову! – смутился барон. – В его возрасте, право же, Николай…
– Да нет, дядя Майкл, – возразил юноша. – Это действительно прикол, особенно в кино. Говорят, сейчас у вас там мода на славянскую демонологию…
Разговор затих. Позавтракав, барон заявил, что они с «кузеном» намерены погулять – Мик рвался показать заморскому гостю Столицу. Келюс, подумав, решил не спорить, но, отведя Корфа в сторонку, показал ему газету с заметкой о Прыжове. Полковник прочел ее молча, дернул щекой и медленно перекрестился.
Тем временем юный Плотников, оставшись наедине с дхаром, быстро оглянулся.
– Фрол Афанасьевич, – зашептал он, убедившись, что их не слышат. – Можно вас на минутку?
– Ну? – дхар все еще переживал экзотическое выражение «пейзанский фольк».
– Они не верят! Я не хотел при них. Но вы-то верите, Фрол?
– Во что? – не понял тот.
– В Белую Силу.
– Я? – отшатнулся дхар. – Да с чего ты взял? И вообще, все это, елы, гипноз…
– Фрол Афанасьевич, я же понял, кто вы! Я видел вашу ауру.
– Как? – не сразу уловил Фрол. – Ну, так… А ярты тут при чем? Эта аура, говорят, просто, елы, электричество.
– У нас в «совке» все «просто электричество»! У меня вторая степень посвящения. Вы же Гуру, я это понял! Или даже Великий Гуру!
– Слышь, Михаил, – безысходно вздохнул дхар. – Сгинь по-доброму, а?
– Но ведь вы уже не человек?! – резко бросил Плотников, поспешив на всякий случай отскочить в сторону. И не зря.
– Ну, знаешь, елы! – взвился Фрол. – Если бы не барон, я б тебя… Пудель!
– Извините, – сухо бросил Плотников, отвернувшись. – Только за глазами своими следите, когда нервничаете. Очень заметно…
Дхар поглядел в зеркало. Глаза были, как глаза, но он вдруг понял, что юнец прав.
– А что? Действительно сильно заметно?
– Зрачки, – все еще обиженным тоном пояснил Мик. – Да и роговица… Вы что, сами не знаете? Вы же Гуру!
– Да не Гуру я! – отчаялся сбитый с толку Фрол. – Я просто дхар!
– Кто-кто?
– Национальность такая, елы… Это все, которые… атавизмы.
– Ну да? – удивился Мик. – Какие же это атавизмы? Искусство перевоплощения – это, напротив, результат саморазвития личности. Такое доступно лишь Гуру, и то не всем. Я такое видел только на пленке. Но вот в Индии…
– Сгинь, а? – взмолился дхар. – А то превращусь в медведя. В снежного человека, елы…
– Так у вас высшая степень! – тихо ахнул Плотников, но взглянув на Фрола, поспешил ретироваться.
Между тем, у Корфа возникла неожиданная проблема.
– Понимаете, Николай, – виновато пояснил он. – Экий ремиз! Хоть убей, не помню, что я вчера Мише плел. И почему Квебек? А ежели он меня спросит? А ведь спросит…
Лунин задумался.
– Михаил, вы когда-нибудь занимались сельским хозяйством?
– Я?! – изумился барон. – Ну, у батюшки моего было имение в Екатеринославской губернии, я там бывал. Сирень, беседка в парке. Ну, там, пардон, пейзаночки… Нет, только вы не подумайте…
– Вы будете фермером. Живете в провинции, телевизор не смотрите, выписываете только русскую эмигрантскую прессу. Ну и увлекаетесь, бином, славными боевыми традициями русской армии. Домашний музей, мортиры у ворот…
– Однако, – барон напряженно думал. – А какие там, в Канаде, лошади, которые в соху… в рало… в плуг…
– У вас трактор фирмы «Катерпилляр». И вообще, Михаил, больше расспрашивайте. Если что – ругайте проклятый Запад.
– «Катерпилляр», – в смятении бормотал Корф. – Это, стало быть, гусеница. Катерпилляр… баттерфляй… Господи, не перепутать бы!

Пройдясь по набережной и полюбовавшись панорамой города, компания разделилась. Барон и его «кузен» направились в центр, а Фрол и Келюс, свернув к проспекту Мира, уселись на лавочке в первом попавшемся скверике и принялись совещаться. Лунин предложил не терять времени даром и съездить на рекогносцировку. Соглашаясь с тем, что на само кладбище соваться опасно, он решил осмотреть окрестности, подходы и, напоследок, осторожно заглянуть в ворота.
Фрол возражал, но вяло. Все аргументы он уже привел, а спорить с бойким Келюсом было затруднительно. В конце концов, Николай категорически заявил, что отправится на разведку сам, после чего поднялся, и зашагал в сторону метро. Дхар плюнул и двинулся следом.
…У выхода на станции «Водный стадион» Фрола сразу же охватило знакомое уже ощущение неуверенности, однако куда более сильное, чем прежде. Не только здравый смысл, но и какое-то неведомое ранее внутреннее чувство предупреждали дхара об опасности – смертельной, перед которой бессильна любая защита. И Фрол впервые подумал о том, что ранение Келюса, о котором все успели забыть, возможно, не прошло даром.
Лунин же весело насвистывал, не без иронии поглядывая на безрадостные окрестности. Справа расстилался бесконечный пустырь, слева заканчивался частокол девятиэтажек, а вдали уже виднелся серый забор и зеленые кроны над ним. Дорога, несмотря на дневное время, была совершенно пуста. Келюс тоже чувствовал опасность, но это лишь раззадоривало. Что-то тянуло его вперед – к далеким зеленых кронам.
Фрол, между тем, совсем пал духом. Он вдруг понял, что начинает паниковать. Страх шел извне, словно кто-то невидимый, но могущественный внушал дхару, что именно сегодня, в этот день, он, Фрол Соломатин, ничего не сможет сделать. Сила, манившая Келюса, на этот раз не боится ни оружия, ни страшных мохнатых лап, о которых сам дхар вспоминал с ужасом. Ведь Кора предупреждала…
И тут Фрол похолодел – девушка, о которой он только что подумал, шла прямо к ним. Она была близко – метрах в десяти. Дхар мог поклясться, что минуту назад дорога была пуста… Лунин, похоже, подумал то же самое, поскольку застыл на месте и даже протер глаза. Кора шла медленно, слегка пошатываясь. Келюс поглядел на нее внимательнее и, охнув, сглотнул слюну. Фрол только покачал головой и закусил губу.
…На девушке едва держалось ветхое, местами лопнувшее по швам, платье, покрытое пылью и мелкими комочками черной земли. Земля была в волосах, на руках и даже на лице. То ли из-за этого, то ли по иной причине, но кожа казалась серой, с оттенком зелени. Белые губы застыли в напряженной гримасе. Глаза, широко раскрытые, с расширенными зрачками, смотрели не вперед, а, казалось, куда-то внутрь.
– П-привет… – выдавил из себя Келюс. – Чего это с тобой?
Кора приблизилась еще на несколько шагов. Теперь даже Лунин почуял неладное. Он сунул руку в карман белой куртки, где в последние дни носил браунинг. Но пистолет остался в Доме на Набережной, в кабинете; там, где его в последний раз сжал в руке старый большевик Николай Лунин…
Девушка медленно, с огромным усилием, подняла руку, как бы загораживая путь. Белые губы произнесли что-то невнятное, Кора пошатнулась, вновь махнула рукой… Голова с неживым стуком ударилась об асфальт, глаза закрылись.
Келюс подбежал к девушке. Рука, искавшая ниточку пульса, на мгновение сжала запястье, но сразу же отдернулась назад.
– Холодная…
Преодолевая страх, Николай протянул руку к лицу и приподнял веко.
– Мертвая…
– Она давно уже мертвая, Француз, – Фрол присел рядом. – Хотел тебе рассказать, но ты ведь, елы, мне не верил…
– Что ты мелешь, Фрол! – Келюс невольно скривился. – Только что она была жива! Знаешь, воин Фроат, меня надо прибить за эти игры в казаки-разбойники. Ладно, хватит, вызываем ментов – и пусть разбираются. Ты сходи, позвони, а я здесь побуду.
– А Китаец? – напомнил дхар, приподнимаясь и тревожно оглядываясь по сторонам. – Ты глянь, как пусто! Ведь сейчас день, так не бывает…
– Окраина, – Келюс тоже встал. – Трогать ее не будем. Иди, Фроат, звони.
– Слушай, Француз, – заторопился дхар, чувствуя, что придется объясниться до конца, – никого звать не надо. Кора придет в себя, ей-богу! Только ее надо отсюда унести. Я это уже видел, елы…
– Что видел? – не понял Келюс, и тут его взгляд устремился куда-то за плечо приятеля. Лунин прищурился, руки сами сжались в кулаки.
– Воин Фроат, – тихо, но отчетливо произнес он, невесело усмехнувшись, – сзади тебя двое. «Черные»… Эх, бином, гранату бы!..
Фролу тут же захотелось упасть на асфальт рядом с недвижной Корой, но дхар пересилил себя и не торопясь повернул голову.
…Двое красномордых в черных куртках стояли метрах в пятнадцати, рядом с густым кустарником, откуда, вероятно, и появились. Короткие автоматы болтались на ремнях, красномордые скалились, демонстрируя желтые клыки. Из-за кустарника появился третий. Фрол тут же узнал писклявого, того, кто напал на них в подворотне.
– Эй, уроды, – послышался знакомый голос. – Стойте тихо и не рыпайтесь! Дернетесь – всажу пулю. Сейчас вы по одному пойдете туда…
Ствол автомата указал в сторону кладбищенских ворот. Размышлять было некогда, но Фрол понимал, что за воротами шансов у них нет. Еще раз оглянувшись, дхар заметил в нескольких шагах от себя довольно глубокую канаву.
– Француз, – прошептал он, не оборачиваясь, – по счету «три» сигай в яму. Раз, елы… два…
Лунин прыгнул головой и руками вперед, надеясь долететь одним махом. Это не удалось, Николай больно ударился о сухую землю, перекатился пару раз, и, наконец, края канавы скрыли его. Над самой головой что-то просвистело, и Келюс мельком подумал, бывают ли автоматы с глушителями. Он лег поудобнее и посмотрел на Фрола. Тот уже лежал в канаве и, к изумлению Лунина, сдирал с ног туфли. Сброшенная куртка лежала рядом. Келюс не успел ничего понять, как совсем рядом услыхал громкий хохот. Не удержавшись, он выглянул – красномордые приближались.
– Ну, уроды! – раздался все тот же писклявый голос. – Бросай стволы, все равно продырявим. А ты, чуг, не вздумай руками махать – оторвем!
Келюс еще раз пожалел об оставшемся дома пистолете, хотя и понимал, что выстрелить и даже просто высунуть голову ему не дадут. И вдруг он подумал, что сходит с ума – там, где еще недавно возился с туфлями Фрол, вырастала страшная мохнатая громадина, смутно напомнившая ему картинку из книги о палеантропологии с изображением гигантопитека. «Гигантопитек», на котором каким-то чудом держались рубашка и брюки Фрола, не торопясь, шагнул навстречу бандитам в черном. Автоматы ударили в упор, но гиганта это не смутило. Легко, словно забавляясь, он прыгнул в сторону писклявого. Взмах огромной лапы – и автомат с лопнувшим от рывка ремнем полетел прямо на Келюса. Еще взмах – по земле покатилось что-то круглое, а трава мгновенно почернела. Лунин даже не удивился; дотянувшись до автомата, он передернул затвор и спокойно, словно в тире, навел оружие на стоявшего перед ним бандита. Тот ничего не заметил, пятясь от гиганта и выставив перед собой автомат. Выстрелить не успел – Келюс нажал на спуск.
Все было проделано почти машинально, и только через секунду Николай понял, что произошло. Ему сразу стало скверно, к горлу подкатила тошнота, автомат чуть не выпал из рук. В нескольких шагах лежал застреленный им бандит, чуть дальше раскинулось страшное обезглавленное тело писклявого, метрах в тридцати гигантопитек огромными прыжками настигал последнего «черного». Догнав, он толчком сбил бандита с ног, огромные лапы сомкнулись на шее…
Келюс отвел глаза и внезапно вздрогнул: сраженный им тип в черной куртке шевелился. Лунин успел удивиться – стрелял он неплохо, и на залитой кровью роже отчетливо зиял след пули, пробившей лоб. Другая пуля вышибла глаз, на его месте расползалась страшная кровавая рана с рваными краями. Уцелевший глаз медленно открылся, бандит с усилием приподнялся и, опираясь на локти, пополз прямо к Николаю. И вдруг откуда-то сзади метнулась огромная тень, черные волосатые лапы обхватили голову красномордого…
Лунин не стал смотреть, что будет дальше. Отвернувшись, он зажмурился. Автомат лежал под рукой, но Келюс понимал, что едва ли сможет им вновь воспользоваться. Он сидел неподвижно, мысли исчезли, и все случившееся казалось чем-то нереальным, происшедшим не с ним, а с кем-то другим, посторонним.
– …Француз? – знакомый голос заставил открыть глаза.
Фрол, ободранный, растрепанный, с красными царапинами на груди, сидел рядом и надевал туфли.
– Жив? Чего молчишь, елы?
– Жив, только спятил, – очнулся Николай, оглядываясь по сторонам в поисках гигантопитека. Никакого чудища, ясное дело, не обнаружилось, исчезли бандиты, только две темные лужи на траве и автомат доказывали, что если Келюс и сошел с ума, то на какой-то реальной почве.
– Я тоже спятил, – согласился Фрол, надевая куртку и вставая. Его немного качало, каждое движение давалось с трудом, сквозь рубашку проступали неровные красные пятна.
– Фроат, ты что, ранен?
– Не-а, царапины… Синяки останутся, елы… – скривился Фрол. – Сваливать надо, Француз. Того и гляди кто-то сунется.
– А где… эти? – решился Николай. О гигантопитеке он спрашивать боялся.
– За кустами, – махнул рукой дхар. – Надо Кору уносить… – добавил он, попытавшись поднять девушку. Но силы оставили дхара, и они подняли Кору вдвоем. Келюс почувствовал ледяной холод мертвого тела, его пробил озноб, но Лунин сжал зубы и кивнул, показывая, что готов. Они медленно понесли тело вперед, где, как помнил Фрол, находилась автобусная остановка.
– Чего они нас не подождали? – вслух подумал Николай, стараясь отвлечься от происшедшего. – Ведь мы и так шли к воротам.
– Кора, – пояснил дхар. – Она хотела предупредить. Вот они, елы, и поспешили. Хорошо, что Волкова с ними не было!.. Слышь, Француз, все-таки, как пусто, елы! Ведь сейчас день, рядом автобусы ходят…
– Я же говорил – окраина…
Некоторое время шли молча. Нести Кору оказалось нелегко, приходилось останавливаться и отдыхать. Наконец, они подошли к совершенно пустой остановке. Тело уложили на деревянную скамью; Кора лежала неподвижная, закаменевшая, с полуоткрытыми, ничего не выражавшими глазами. Келюс, не выдержав, закрыл лицо девушки платком.
– Слышь, Француз, – неожиданно спросил дхар. – Со стороны… Я совсем урод?
Лунин только пожал плечами, все еще не в силах поверить, что виденное им не галлюцинация.
– Нелюдь я! Чуг, елы… Но ведь иначе с ними не совладать. Ты же своего насквозь прошил! А ему – как слону дробина! Пока башку не оторвешь… И то…
– Что? – вздрогнул Келюс.
– Дергаются, – дхар сплюнул. – Башка в стороне, а он руками… Я их позакидывал подальше вместе с автоматами.
Он замолчал, не в силах продолжать.
– А пули? В тебя же попали! – не отставал Николай.
– А чего пули? Я ж говорю – кожу сверху порвало и синяки, елы, будут. Больно, конечно…
– А мы с тобой, воин Фроат, часом, не того? – повел глазами Лунин. – Со стороны бы нас послушать! Типичное раздвоение личности.
Фрол со вздохом встал. На этот раз Кору нес он. Келюс хмуро брел следом, запоздало соображая, что следовало, конечно, дождаться автобуса, а еще лучше – пересидеть где-нибудь в укромном месте до темноты. Впрочем, уже через несколько минут он понял, что эти планы уже не актуальны: за поворотом улицу перекрывали три милицейские машины. Полтора десятка молодцев в мундирах и без стояли ровной шеренгой, преграждая путь.
– А ты говорил – окраина! – укоризненно заметил дхар, останавливаясь и осторожно опуская Кору на землю. – Вот тебе и окраина, елы… Ну чего, Француз, влипли?
– Там Китаец! – прошептал Келюс, всматриваясь в лица приближающихся милиционеров. – Фрол, давай налево, через забор! Им нужен я…
– Остынь, – дхар выпрямился и устало повел плечами.
Китаец на этот раз был в форме капитана милиции. Он шел медленно, на смуглом лице играла довольная улыбка. Он не был старшим – рядом, чуть переваливаясь, топал щекастый полковник. И Китаец, и все остальные были вооружены маленькими короткоствольными автоматами.
– Стало быть, Лунин Николай Андреевич? – поинтересовался полковник. Ни Фрол, ни Кора его явно не интересовали.
– Да… – Келюс быстро взглянул на Китайца, но тот, по-прежнему улыбаясь, смотрел уже не на него, а на дхара.
– Вы, эта, ну, задержаны, гражданин Лунин, в связи…
Щекастый не счел необходимым договаривать. Подумав, он добавил:
– А также за нахождение в этом… Ну, виде…
– На нас бандиты напали! – не выдержал Николай.
Полковник ничуть не удивился.
– А-а-а, ну… Разбойное нападение. Эта…
Он повернулся к Китайцу. Тот, став серьезным, быстро достал рацию и начал что-то быстро говорить на непонятном языке. Келюс уловил лишь собственную фамилию и слово «Головинское». Затем Китаец спрятал рацию и вновь усмехнулся.
– С вами, эта… Проведет беседу капитан Цэбэков, – закончил полковник и удовлетворенно вздохнул, сочтя свою миссию выполненной.
Китаец, который оказался еще и «капитаном Цэбэковым», поманил Николая в сторону.
– Здравствуй, Лунин! – по-русски Цэбэков говорил чисто, без малейшего акцента. – Нашел я тебя. Еще вчера нашел. Хотел пристрелить, а мне сказали – нельзя…
Келюс молчал, наблюдая, как Фрол и один из милиционеров отнесли Кору к машине, после чего дхар принялся что-то втолковывать полковнику, кивая то на девушку, то на него.
– Не молчи, Лунин, – покачал головой Китаец. – Обижусь. Ты и так меня обидел – ушел тогда ночью. А ведь я тебя искал!.. Зачем на кладбище ходил? Скантр искал? Зачем тебе скантр? Кто напал на тебя? Варды Волкова?
Николай молчал, но Китаец, похоже, и не ждал ответа.
– А я еще не понимал, зачем с тобой возиться, Лунин! Думал, ты обычный дурак, который решил умереть за вашу демократию. А ты, оказывается, колдун!
Это было единственным, что по-настоящему удивило. Николай вдруг почувствовал смутную надежду. Если этот убийца считает его колдуном, то, может, заодно и боится?
– Не молчи, не молчи, Лунин! – Китаец цокнул языком. – Ты хитрый колдун, ты знаешь, что варды боятся только йети. Откуда твой йети, Лунин?
Сообразить оказалось несложно: «варды» – те, кого Фрол называет «яртами», а «йети» – сам дхар.
– Ты приручил его? Знаешь слово? У нас таких боятся… А почему ты усыпил свою варда? Боишься, что я поговорю с нею? Ты ошибся, колдун, – я тоже умею разговаривать с варда…
Речь явно шла о Коре, и Николай не выдержал:
– Что вам от меня надо?
Капитан ухмыльнулся:
– Это тебе скажут. А сейчас я хочу поговорить с твоей варда. Она не станет запираться. И учти, Лунин: мигнешь своему йети – первая пуля тебе.
Это тоже было понятнее – убийца боялся Фрола. Но что значат его слова о Коре? Ведь девушка мертва!
Китаец подошел к милиционерам и отдал какой-то приказ. Тело девушки отнесли в сторону и положили на расстеленный плащ. Затем все, кроме капитана и Лунина, отошли.
– Может, разбудишь ее сам? – поинтересовался Цэбэков, дотрагиваясь носком ботинка до серой щеки Коры.
– Оставь ее в покое! – не выдержал Николай.
– Ай-яй-яй, Лунин! Не хочешь помочь…
Китаец вновь цокнул языком и, подняв руки ладонями вперед, принялся бормотать. Слова были совершенно непонятны, но внезапно Келюс ощутил холод, такой неожиданный в этот теплый день. Он хотел броситься на Китайца, остановить его, но что-то приковало его к месту, мешая двигаться.
Цэбэков бормотал долго, затем резко, гортанно выкрикнул. Мертвые губы Коры вздрогнули, глаза медленно стали открываться.
– Я здесь… – прохрипела она. – Я… пришла…
– Кто твой господин? – Китаец искоса поглядел на Лунина.
– Я свободна…
Келюс, не в силах смотреть, закрыл лицо ладонями. Этого не могло быть! Это невозможно! Но это было… Вспомнились слова дхара: «Кора придет в себя…» Тогда он не понимал…
– Тогда почему ты не ушла? Что тебя держит? Разве тебя не ждут у реки?
– Волков, – серое лицо девушки исказилось гримасой. – Отпусти меня ты, если сможешь.
Китаец покачал головой.
– Я не знаю заклятия. Пусть тот, кто освободил тебя, снимет его сам. Скажи, Волков на кладбище?
Девушка не отвечала, и Цэбэков легко щелкнул пальцами.
– Не молчи! Ты знаешь, что я могу сделать? Отвечай!
– Его нет. Там были его бандиты и какой-то человек. Они называют его полковником.
«Фраучи», – понял Келюс, но промолчал.
– Скантр у Волкова?
– Не знаю, – девушка застонала. – Я хотела отдохнуть. Мне очень больно. Убей меня или отпусти…
Китаец повернулся к Лунину.
– Ты плохо заботишься о своей подруге, Лунин. Дам тебе совет: скорее читай заклятие Светлого Часа, иначе скоро от нее останется обгорелый скелет.
Николай ничего не понял, но догадался о главном: Китаец может сделать так, чтобы девушка ожила – как бы он это не называл!
– Оживи ее сам, – проговорил он как можно увереннее. – Ты же взялся за это!
– Оживить варда? – удивился тот. – О чем ты, Лунин? Она мертвая. Я лишь поговорил с нею. Если хочешь, чтобы она встала, сделай то, что я тебе сказал. И спеши: скоро будет поздно…
Лунин быстро вспомнил их странный разговор. «Заклятие Светлого Часа»! Внезапно вспомнился утренний разговор с беспутным Миком.
– Я – Гуру «Белой Силы». – Лунин резко выдохнул. – Великий маг Папюс учит, что читать заклятие обязан тот, кто говорил с варда. Ты хочешь спорить с Папюсом?
– С кем? – на смуглом лице капитана выразилось изумление. – Это что, европейские суеверия? Ладно, не будем сердить вашего бога Папюса…
Пожав плечами, он вновь поднял руки над телом девушки. Однако теперь он шептал тихо, одними губами, время от времени водя руками по воздуху. И тут Келюс увидел, как мертвенная серость постепенно исчезает с лица Коры, грудь начинает приподниматься в такт дыханию, губы медленно розовеют. Наконец, веки девушки задрожали.
– Буди ее сам, – велел Цэбэков. – Я жду тебя в машине. Поспеши!
Фрол, между тем, стоял в окружении нескольких милиционеров, в самых ярких красках живописуя нападение шайки грабителей. В его интерпретации бандиты Волкова напали не на них с Келюсом, а на каких-то других, еще более страшных разбойников, которые и встретили их огнем. К месту пришлась позаимствованная из газет мощная формулировка «разборка между мафиозными структурами». Себя же и Лунина дхар смело поставил между двух огней и теперь заклинал синие мундиры защитить честь и достоинство мирных граждан. Ему сочувственно кивали, после чего осведомились о приметах злодеев. Фрол задумался, инстинктивно чувствуя, что лишнего говорить нельзя.
– А чего там, – решился он. – Пишите, гражданин полковник… Те, которые с кладбища – чистые эсэсовцы, елы! Куртки черные, автоматы маленькие…
– Системы «Узи»? – поинтересовался лейтенант, сочинявший протокол. Полковник, внимательно наблюдавший за этой процедурой, выразительно взглянул на подчиненного, и тот проглотил язык.
– Не-а, – покачал головой дхар. – «Узи» я знаю. Наверное, наши, новые… Ну, а других, которые с пустыря, я и не рассмотрел. Странные они, елы. Не иначе, чечены…
– Лица кавказской национальности, – авторитетно поправил полковник, обращаясь к лейтенанту. Тот покорно кивнул.
– Девушку мы у кладбища подобрали, – закончил Фрол. – От бандюг убежала. У нее, елы, этот самый… шок.
Дхар был доволен, вспомнив нужное слово.
– Так у нее же пульса нет! – снова влез лейтенант, но полковник тут же усмирил его взглядом. Дхар окончательно убедился, что все это комедия, никому ни протокол, ни он сам, ни Кора не нужны. Его не только не обыскали, но даже не потребовали документов! А может, это вообще не милиция?
– Ну… эта… – шумно вздохнул полковник. – От имени… Так сказать… выражаю сочувствие. Девушку доставим в больницу. А сюда завтра-послезавтра пришлем… этот… наряд.
– Гражданин полковник, я видел, елы, куда эти бандюги побежали! Давайте я вас проведу, тут рядом. Враз накроем, враз в карету его!
Полковник раскрыл рот, подумал и важно произнес:
– Эта… возможности не имеем. У нас бензин лимитирован.
Рядом неслышно возник Китаец, кивнул щекастому и отвел дхара в сторону. Полковник и не думал возражать. Китаец, он же капитан Цэбэков, был тут явно не пешкой.
К удивлению дхара, Китаец, как только они остались вдвоем, вдруг быстро, рывком, поклонился, произнеся фразу на каком-то странном языке. Фрол, уже готовый возмутиться, внезапно сообразил, что язык этот похож на дхарский. Понять, во всяком случае, было можно.
– Повтори, – велел он по-дхарски. Китаец повиновался.
«Я не делал зла большому человеку, – понял Фрол. – Пусть большой человек не делает мне зла».
– Слышь ты! – взъярился дхар, переходя на русский. – Ты это, елы, брось! Кто Француза… Лунина под «бээмпэшку» пихнул? А того парня? Думаешь, я не видел?
– В этом виноват тот, кто послал меня, – Цэбэков тоже заговорил по-русски. – Не вини меня, большой человек! Мне могут приказать, и я убью даже бодхисатву. Я заклят…
Фрол не имел точного представления о бодхисатве, но осознал, что убивать его – или ее – дело совсем последнее.
– Чего «заклят»? Тоже, Старик Хоттабыч, елы! Не будь здесь ментов, я бы тебе показал! Куда Николая повезешь?
Но Китаец, не сказав больше ни слова, вновь поклонился странным быстрым поклоном и отошел к машине. Келюс, сопровождаемый двумя милиционерами, был уже там.
– Бывай, осетин! – подмигнул он Фролу. – Нашим все расскажи…
Дхар угрюмо кивнул, не будучи уверен, что его самого отпустят.
– Там Кора, – добавил Лунин, уже садясь в «луноход». – Они хотят забрать ее в больницу…
Фрол снова кивнул. Дверца захлопнулась, и «луноход» тут же тронулся с места. Дхар секунду постоял, а затем направился туда, где в окружении нескольких «синих» лежала девушка. Она была в сознании, но не могла встать и тихо стонала. Милиционеры – двое молоденьких сержантов и лейтенант – нерешительно обсуждали, вызывать ли «скорую» или самим отвезти девушку в клинику.
– Отойдите! – недружелюбно бросил дхар и присел рядом с Корой.
– Вы врач? – поинтересовался лейтенант, но послушно отошел.
Фрол, протянув руки над головой девушки, начал читать выученные в детстве заклинания. Дхар не был уверен, помогут ли они, но читал услышанные от деда слова вновь и вновь, пока Кора не произнесла с глухим вздохом:
– Спасибо. Мне лучше… Где Николай?
Милиционеры, убедившись, что можно обойтись без «скорой», с видимым облегчением ретировались. Полковник велел Фролу назавтра зайти в райотдел, но, дхар понял, что о приглашении можно забыть. Вся комедия затевалась только ради Келюса, остальные щекастого не интересовали.

Вскоре Кора и дхар остались одни. Девушке стало легче, и она смогла понемногу двигаться, благо, автобусная остановка была рядом.
– Я хотела остаться там, – негромко, с трудом выговаривая каждое слово, заговорила она. – Мне нельзя было сегодня вставать, но полковник и те, «черные»… Они ждали вас. Они почему-то знали, что Николай сегодня придет сюда…
Дхар кивнул – его подозрения подтверждались. Воля Лунина не была полностью свободна.
– Ты, Кора, вот что… Не разговаривай пока. Уедем отсюда, елы, да поскорее.
Пока они добирались до большого здания на Набережной, дхар успел пересказать Коре события последних дней. Девушка слушала внимательно, но вопросов не задавала. О том, что было с ней самой, она не сказала больше ни слова.
У подъезда, где жил Келюс, Фрол с удивлением заметил знакомую фигуру. Кузен Мик сидел на лавочке и с отрешенным видом курил сигарету.
– Дядю Майкла взяли, – сообщил он, увидев Фрола. – Здрасьте…
Последнее относилось уже к Коре.
– В милицию? За что? – в первое мгновение дхару почему-то представилось, что Корфа задержали за незнание правил дорожного движения.
– Нет, – мотнул головой Плотников. – Гэбэшники. Фрол… э-э-э… Афанасьевич. Познакомьте…
– Кора, – представилась девушка, пытаясь незаметными движениями сбросить с платья прилипшие комочки кладбищенской земли.

Глава 7. Узники

Корфа арестовали в самом центре Столицы в тот момент, когда Мик знакомил своего заокеанского кузена со знаменитой барахолкой на не менее известной площади – почти там же, где некоторое время назад Фрол участвовал в осаде здания госбезопасности. У барона попросили прикурить, и на руках, подносивших спичку, мгновенно клацнули наручники. Мик возмутился, но один из людей в штатском сунул ему под нос красное удостоверение, и полковника втолкнули в поджидавшую легковушку.
Михаил Корф знал о «чеке» не понаслышке. Когда люди в кожанках попадались полковнику в руки, он ставил их к стенке без малейших колебаний, поэтому менее всего в жизни, и в прежней, уже далекой, и в нынешней, непонятной, барону хотелось оказаться на Лубянке. Впрочем, красной сволочи он положил немало, а посему счет, как считал полковник, все равно будет в его пользу.
В машине Корфа первым делом обыскали, забрали револьвер и патроны, после чего некто в сером костюме прочел грамотку с упоминанием «Корфа Михаила Модестовича, 1891 года рождения».
– Вы поняли? – поинтересовался гэбэшник, заметив, что барон смотрит куда-то в сторону. – Гражданин Корф…
– Попался бы ты мне раньше, комиссарская шкура!.. – мечтательно вздохнул полковник и прикрыл глаза.
В ответ он ждал чего угодно, но внезапно люди в штатском рассмеялись. Корф удивленно открыл глаза и сообразил, что смеются не над ним, а над «шкурой». Гэбэшник, молодой плечистый парень, обиженно засопел и спрятал грамотку в большую черную папку.
– Господин полковник, – обратился к Корфу гэбэшник постарше. – Если вы дадите честное слово не сопротивляться, мы снимем с вас наручники.
Честного слова барону давать не хотелось, но наручники жали страшно, и он, промолчав, все же протянул вперед руки. Гэбэшники переглянулись, старший кивнул, и железки были сняты. Корф скрестил руки на груди и вновь закрыл глаза.
– Господин полковник! – неожиданно раздался голос «комиссарской шкуры». – Вы меня оскорбили. Немедленно извинитесь!
– Лейтенант! – прервал старший, но «шкура» не успокаивался:
– Я не комиссар! Мой прадед… у Врангеля. Потом на Соловках сгинул…
– Интересно, а чего вы молчали, когда вступали в партию? – съязвил старший. – Помнится, вы писали, что ваш дед – беспризорный…
– В партию… – буркнул лейтенант. – Провалитесь вы! Теперь до конца дней не отмоемся.
Ехали недолго – барон сообразил, что Лубянка находится совсем рядом. Машина въехала в огромный двор, долго кружила, а затем мягко скатилась в подземный тоннель. Корфа провели коридором, и он оказался в длинном помещении без окон, где его еще раз обыскали, изъяв, как полагается, все, включая шнурки от туфель. Полковник не сопротивлялся, сберегая силы на будущее.
Уже через несколько минут он стоял в небольшом кабинете, также без окон, освещенном лампой дневного света, где его встретил тот самый лейтенант с черной папкой. Угрюмо поглядев на Корфа, он велел ему сесть и, достав бланк протокола, поинтересовался анкетными данными.
– Обычно мы комиссаров вешали, – охотно вступил в беседу барон. – Но в последнее время, господин чекист, мы их стали топить в нужниках…
– Попрошу… – воззвал лейтенант, но Корф только вошел по вкус.
– Возьмем, бывало, такую комиссарскую шкуру, как вы, господин немецкий шпион, наденем на голову этой гниде ленинской мешок и суем жидовского прихвостня в нужник, чтобы лишь ноги торчали…
Гэбэшник вскочил, но Корф, отличавшийся мгновенной реакцией, успел схватить со стола бланк протокола, скомкать его и запустить точно в физиономию.
«Сейчас двинет правой, – азартно подумал барон, – я перехватываю руку…»
Но гэбэшник не полез в драку. Нажав какую-то кнопку, он пулей выскочил за дверь. Вместо него в кабинет вошел парень в форме и замер у двери, равнодушно поглядывая на полковника.
– Что, тоже им служишь? – с брезгливой скукой поинтересовался Корф. – Продал Россию?
Барон выругался и, заметив на столе пачку сигарет, закурил. Он успел сделать только пару затяжек, как дверь отворилась, и в комнату вошел давешний гэбэшник, предлагавший снять наручники.
– И вас послать?
Корф наконец-то почувствовал себя в родной стихии. В конце концов, погибнуть в «чеке», пусть даже в «чеке» далекого будущего – не худшая смерть для марковца.
– Пойдемте, – хмуро бросил вошедший. Корф без всякой охоты поднялся, поинтересовавшись, куда поведут теперь – в пыточную или в кабинет Дзержинского.
– Угадали, – отрезал гэбэшник. – Именно в кабинет Дзержинского.
На секунду барон похолодел, но вовремя вспомнил, что Дзержинского давно нет в живых. Лунин даже успел рассказать полковнику, как этот людоед помер от кондратия на собственном диване. Но все же, все же…

Кабинет оказался колоссальных размеров. Дзержинский все же присутствовал там, причем во множественном числе: в виде портрета в полный рост и бронзового бюста. Впрочем, за столом сидел вовсе не Первочекист, а сухощавый человек средних лет в хорошо сшитом штатском костюме.
– Садитесь, господин Корф, – главный гэбэшник вежливо указал на огромное мягкое кресло.
– Не желаю! – отрубил полковник. По его представлениям, арестованному офицеру и дворянину сидеть в кабинете Дзержинского было бы непростительным компромиссом.
– Как хотите… Скажите, господин Корф, почему вы так странно себя ведете? По-моему, вы должны были давно прийти сюда сами.
– Я?! – изумлено поднял брови Корф. – Сам?! Простите, господин Дзержинский… Менжинский… Ежов… или как-вас-там-знать-не-знаю, вы меня с кем-то изволите путать!
– Ну что вы! – улыбнулся главный гэбэшник. – Я прекрасно знаю, кто вы.
– Ну, тогда у вас жар, – рассудил полковник. – Хинину глотните! Или обратитесь к фельдшеру… к коновалу!..
– Это у вас, похоже, горячка, – гэбэшник покачал головой. – Вы уже забыли, каким образом оказались здесь, в нашем мире? У меня на столе ваши расписки. Несколько месяцев вы регулярно доставляли пакеты прямиком в наше ведомство, то есть сотрудничали, причем весьма результативно.
На миг полковнику стало не по себе. Мысль о том, что пакеты доставляются не просто любителям отечественной истории, давно приходила на ум, но увидеть свои расписки на столе в кабинете Дзержинского было все же неприятно.
– Нехорошо выходит, – вел далее сухощавый, неторопливо расхаживая по кабинету, – бродите по Столице с наганом – незаконное ношение, между прочим! – вмешиваетесь в наши дела, что тоже незаконно…
– Это моя страна! – отчеканил Корф. – Это вы тут – незаконные!
– Сомнительных знакомых заводите. Да и тех зачем-то подставляете. Вот товарища Лунина подвели, да еще как! Старик вас в доме, можно сказать, приютил, а вы его документы, извините…
– Я?! – взъярился барон, позабыв, где находится. – Ах ты! Да разве я… Волков ваш! Сами разбойников плодите…
– Значит, бумаги у Волкова? – совсем другим тоном, быстро и резко, спросил хозяин кабинета. – Вы уверены?
И тут полковник понял, что рано начал чувствовать себя героем. Его разговорили простейшим приемом, который он сам неоднократно применял при допросе пленных.
«Дурак я, – запоздало подумал барон. – Молчать надо было!»
– Расскажите о Волкове, – велел главный гэбэшник. – Надеюсь, его-то выгораживать вы не станете?
Полковник не собирался выгораживать краснолицего, но удовлетворять любопытство наследника Дзержинского тоже не хотелось. Гэбэшник попробовал продолжить уговоры, напирая на опасность, которую представляет собой беглый майор, но Корф упорно молчал. Хозяин кабинета покачал головой и заявил, что барон напрасно им не доверяет.
– Вы были, кажется, знакомы с Прыжовым. Он нам тоже не верил, начал какой-то личный сыск – и что? И вас обратно переправить не смог, и сам голову сложил. А вот мы вам поможем, Михаил Модестович! Как только вернем скантр, тут же переправим вас к Деникину. Вы – офицер смелый, опытный, были разведчиком, так помогите нам! Ведь это и в ваших интересах.
Полковник вздохнул:
– Нет, Торквемада Красная, ты меня точно с кем-то путаешь! Чтобы я вам помогал? Нет, краснопузый, ты точно спятил!
– А напрасно! – хозяин кабинета деланно зевнул. – Без нашей помощи вам не вернуться. Через месяц-другой рассыплетесь на молекулы, причем без всякого нашего вмешательства. А когда мы наладим связь по Второму каналу, то поступим следующим образом. У наших коллег из Красной Столицы имеется агент в белом штабе. Мы поможем им и организуем операцию прикрытия, фигурантом которой выступите вы, Михаил Модестович. Расписки ваши как раз пригодятся! Вы станете не только дезертиром-невозвращенцем, но и агентом ВЧК. Героем не умрете – не дадим!
– Брось, краснопузый! – скривился Корф. – Меня дважды к стенке ставили, так что не пугай – не страшно! Чтобы мои товарищи поверили вам, а не мне! Ты забыл: я не из Совдепии, у нас доносам не верят. Тоже мне, Видок большевистский! А катился бы ты, да не просто катился!..
И барон обстоятельно уточнил направление.
На этом аудиенция и завершилась. Вскоре Корф оказался в камере-одиночке, естественно, без окон. Полковник собрался было прилечь на откидную койку, но вертухай тут же вмешался, ибо днем лежать не полагалось. Корф обрадовался и предложил вертухаю зайти в гости, дабы обсудить проблему. Тот, однако, воздержался и больше о себе вестей не подавал, дав барону возможность улечься на запретное ложе и подремать. Корф слыхал, что в «чеке» допрашивают ночью, а потому решил набраться сил.
Вечером его действительно подняли и куда-то повели. Полковник решил более не церемониться и при первой же оказии двинуть какого-нибудь чекиста в ухо. Дальнейшее он вполне представлял, но это устраивало барона больше, чем томительное ожидание неизбежных, по его мнению, пыток и кирпичной стенки в финале.
К удивлению барона, он оказался не в камере и не в кабинете, а в небольшом зале, уже наполовину заполненном офицерами в форме и в штатском. Полковник понял, что намеченная драка пройдет с явным перевесом противника. Впрочем, этим пока и не пахло. Входившие в зал гэбэшники смотрели на Корфа как-то странно, – не с лютой ненавистью к классовому врагу, а скорее с крайним любопытством и даже почтением. Корф в явной растерянности стоял под охраной конвоира, когда к нему приблизились двое молодых офицеров – один в форме, другой в цивильном. Поздоровавшись, они представились – оба оказались капитанами.
– Полковник Корф, господа, – кивнул барон. – Я бы даже сказал, что рад знакомству, но… Тут, вероятно, какая-то ошибка. Я, видите ли, арестованный…
– Никакой ошибки, господин полковник, – отверг эту возможность капитан в цивильном. – То, что вы задержаны – глупое недоразумение.
– То есть как?! – воскликнул Корф. – Как это недоразумение?! Я русский офицер! Я служил Государю Императору! Я два года давил красных, как вшей…
– Вот именно! – горячо подтвердил капитан в форме. – Вы – настоящий русский офицер! Никогда не думал, что встречусь лицом к лицу с таким, как вы, героем…
– Что-о?! – глаза Корфа округлились. – Право, господа, все это весьма странно. Может быть, вы объясните мне, что… э-э-э… намечается?
– Господин полковник, – вступил «цивильный», – здесь собрались офицеры первого управления. От их имени мы просим выступить…
Полковник вначале подумал, что над ним все-таки издеваются, но затем сообразил, что на издевательство это не похоже.
– Расскажите о себе, – продолжал капитан, – о фронте, о белой армии. А то в книгах – сами знаете…
Корф имел смутное представление о большевистской историографии, но понял.
– Право, господа, – замялся он, – это несколько неожиданно. Я думал, если «чека», то полагаются допросы… пытки…
– Но мы же не «чека», господин полковник! – возразил тот, что в форме. – То есть «чека», но… Время сейчас уже другое. Мы не за красных. Мы этих коммунистов, признаться… Поэтому так хочется послушать настоящего русского патриота!
Барон ничего толком не понял, но возможность высказаться на всю катушку перед сборищем чекистов показалась ему забавной.
Зал заполнился. Корфа усадили за стол президиума. Капитан в штатском, подождав, пока настанет полная тишина, возвестил:
– Товарищи… то есть господа! Сегодня у нас в гостях ветеран белой… то есть русской армии полковник Корф Михаил Модестович. Он любезно согласился рассказать о своем боевом пути, о незабываемых страницах нашей российской истории. Прошу вас, ваше высокоблагородие…
Барон нерешительно встал и подошел к небольшой кафедре. Внезапно зал взорвался аплодисментами, чем поверг Корфа в еще большее смущение. Но, решив, что ударять лицом в грязь нельзя, он превозмог себя, откашлялся и начал:
– Господа чекисты! Я узнал о большевистском перевороте, когда находился в команде разведчиков Особой армии Юго-Западного фронта. Мы как раз вернулись тогда из рейда в окрестности Луцка…
…Барона долго не отпускали, задали массу вопросов, интересуясь более всего способами расправы с комиссарами. Полковник, сообразив, что его тирада об отхожем месте уже получила известность, весьма смутился и пояснил, что пленных большевиков действительно выводили в расход, хотя обычно и не столь изысканным способом. В ответ по залу прокатился завистливый вздох, офицеры мечтательно улыбались. Наконец, капитан в цивильном заявил, что гость устал, после чего зал вновь ударил в ладоши, и Корфу, в довершение всего, преподнесли в память о встрече небольшой японский радиоприемник, после чего отвели в буфет и угостили ужином.
– Признаться, я представлял «чека» несколько иначе, – заметил Корф, заедая кофе пирожным «мокко».
– Здесь и было иначе, – неохотно откликнулся один из капитанов. – И сейчас еще остались некоторые… монстры. Господин полковник, я немного знаком с ситуацией. Ваше задержание совершенно незаконно, скоро вы будете на свободе.
– Признаться, не уверен, – покачал головой барон, вспомнив беседу с главным гэбэшником.
– Увидите, – со странной усмешкой пообещал собеседник. – Включите приемник в полночь – на средних волнах, где «Маяк»…
Барона вновь отвели в камеру, где уже стоял столик с бутылками пепси-колы, а койка была накрыта теплым одеялом. Пепси барону не хотелось, и он прилег на койку, включив, как советовали, радиоприемник.
Полночь приближалась. Отзвучали позывные, и диктор начал читать обзор новостей. Слушая, полковник качал головой: страна разваливалась на куски, губернии, именуемые теперь отчего-то «республиками», откалывались от России, кое-где уже стреляли, а политики никак не могли поделить власть. Затем пошли сообщения о поисках большевистских сокровищ, упрятанных в иноземные банки, о росте цен и разгуле преступности. Корф задумался и внезапно вздрогнул, услыхав собственную фамилию.
– Президиум движения демократических реформ, – вещал диктор, – выступил с резким протестом по поводу ареста канадского гражданина Михаила Корфа, потомка известного дворянского рода. На пресс-конференции выступил двоюродный брат Корфа Михаил Плотников…
Барон удовлетворенно хмыкнул – правнук не оставил его в беде.
– Известная правозащитница Калерия Стародомская заявила, что арест Корфа – это позор для молодой российской демократии. Она также проинформировала, что на завтра назначен митинг на бывшей площади имени Дзержинского с требованием немедленного освобождения Михаила Корфа и всех политических заключенных в СССР…
«Ну и ну!» – засыпая, подумал барон. Слова Келюса о революции теперь не казались ему преувеличением.

Полковника освободили рано утром. Неизвестный и не представившийся офицер хмуро принес официальные извинения, посоветовав молчать обо всем виденном и слышанном, и проводил Корфа подземными коридорами к выходу. Освобожденному вернули вещи, за исключением револьвера. Барон запротестовал, но результатов это не возымело, и через несколько минут Корф уже стоял на совершено пустой в этот утренний час Лубянской площади рядом с магазином «Детский мир». Не успел он подумать о дальнейших планах, как откуда-то сзади неслышно подкатила белая «волга».
– Прошу вас, господин полковник.
Человек, сидевший за рулем, открыл дверцу, и Корф узнал знакомого уже капитана в цивильном.
– Я вас подвезу.
Барон решил не спорить и сел в машину.
– Рад, что ваши неприятности позади, – начал гэбэшник, как только «волга» тронулась с места. – Когда приедем на Набережную, я верну вам револьвер. Вы же говорили, что он у вас еще с фронта.
– Однако, господин капитан, – заметил барон, – хотел бы я знать, как это вы решились? В вашем-то ведомстве…
– Это не я решился, – бледно усмехнулся офицер. – В наших интересах, чтобы вы были в безопасности – значит, вам требуется оружие…
Корф, сообразив, что по-прежнему находится на чекистском «крючке», нахмурился и даже попытался отодвинуться в сторону, насколько позволяло место.
– Прекрасно вас понимаю, – продолжал гэбэшник. – Налетели, схватили, еще и наручники, кажется… Вы уж, наверно, представляли себе дыбу?
– Не представлял, – буркнул барон, – видел. И не только дыбу.
– А-а-а! В славные деньки 18-го! Ну, при Феликсе еще и не то бывало!.. Вы думаете, почему вас так грубо, по-дилетантски раз – и в машину? Вас, который находится здесь, собственно говоря, по нашему приглашению, курьера Второго канала! Просто, господин полковник, у нас недавно была маленькая заварушка. Нам поставили нового главного, почти что демократа, а он, кроме романов господина Рыбакова, о нашей работе, боюсь, ничего не читал. Ему доложили, у него глаза на лоб полезли, и он передал ваше дело из внешней разведки черт знает куда! И вот результат: мало того, что операция под угрозой срыва, так еще и объясняйся со Стародомской…
Корф в ответ лишь пожал плечами – это были не его заботы. Гэбэшник, кажется, понял и усмехнулся. 
– Верить нам вы, господин полковник не обязаны, сотрудничать не станете, но я все же кое-что расскажу. Хотя бы для того, чтобы вы не представляли себе нашу контору сумасшедшим домом…
Барон по-прежнему молчал, что, впрочем, не смущало гэбэшника.
– Итак, скантр. Скантров, как вы, наверное, знаете, несколько, но охота идет только за одним – из Института Тернема. Мы его ищем по долгу службы, вы – чтобы вернуться к Деникину. Волков, однако, всех опередил: нашел первым. Ему он, скорее всего, нужен, чтобы продать на Западе, хотя… Этот майор – фигура странная…
– Это точно! – не выдержал Корф. – Познакомиться – удовольствие, признаться, немалое. Через двери проходить изволит, мертвецами командует…
– Не мертвецами, – негромко поправил гэбэшник. – Он занимался программой «СИБ». Не слыхали? «Существа с измененной биологией» – то, что болваны-журналисты окрестили программой «Зомби». А сколько ему на самом деле лет, вы не думали? Мы тоже – пока в архив не заглянули. Ладно… Так вот, кроме нас с вами, скантр ищет еще одна команда. Догадываетесь о ком я, господин полковник?
– Я, видите ли, здесь недавно, – ушел от ответа барон.
– Значит, вы не в курсе, кто мог похитить Николая Лунина?
Корф закусил губу – такого он не ожидал. Но ежели так…
– Это… люди из Белого Дома. Они давно искали Николая. Он там что-то увидел…
– Именно – «что-то», – кивнул капитан. – А быть может, и кого-то. Николай Андреевич Лунин совершенно случайно увидел мелочь, маленькую такую тайну. Но видел не он один, и если все это сложить в мозаику, тогда весь мир узнает, кто и почему победил в августе. Вдобавок Лунин знаком с документами, которые хранил его дед, плюс еще этот скантр… Просто удивительно, что до него добрались так поздно!
– Он жив? – тихо спросил Корф.
– Не знаю… Мой вам совет: берите своего кузена… Да, Плотников – действительно ваш родственник?
– Правнук, – признался полковник.
– Ух ты! – восхитился капитан. – Боевой у вас потомок… Так вот, идите к Стародомской или даже повыше, и шумите. Громко – очень громко. Лунина похитили люди полковника милиции Курбяко, непосредственно этим делом занимался какой-то капитан Цэбэков. Фамилии запомнили?
– Курбяко… Цэбэков… – повторил Корф. – Запомнил.
– У Волкова есть база. Но где – ума не приложу. Раньше он прятался на Головинском…
Корф навострил уши.
– Он был там, но ушел. К тому же на Головинском что-то произошло – стрельба, трупы, а Волков шума не любит… Есть одна зацепка – он может объявиться возле одной певички…
– «Дорогой, ты улыбнулся», – процитировал Корф без всякого выражения.
– А говорите, недавно прибыли! – покачал головой капитан. – Да, это Алия. Скоро ее большой концерт в «Олимпийском». Раньше в таких случаях люди Волкова ее охраняли. Точнее, не ее, а багаж… Что она там возит? Даже интересно…
– Зачем вы мне это рассказываете? – не сдержался барон. – Что вам надо?
– Скантр. И как можно быстрее, причем с условием, что он не попадет в Белый Дом. Если вы поможете достать скантр, мы первым делом едем вместе с вами в Теплый Стан, вручаем вам в подарок противопехотный гранатомет и полный комплект военной переписки Троцкого для вашей разведки. Думаете, шучу?
Гэбэшник покосился на Корфа, и барон вдруг понял, что его вербуют – быстро и успешно.
– Погодите, – прервал он капитана. – Вначале я хочу знать, что такое скантр. Иначе нет смысла разговаривать.
– Ухватили главное, – согласился гэбэшник. – Скантр… Это источник энергии и, в некоторых случаях, преобразователь сильных электрических полей. Скантры незаменимы для ПВО, для программы «звездных войн». Но этот – «Ядро-7» – особый, Тернем конструировал его специально…
Капитан прервался, взглянув на своего пассажира. Полковник молчал, поглядывая в окошко и делая вид, что его очень занимают городские пейзажи.
– Вы, наверно, меня не поймете. Я и сам, признаться…
Внезапно он заговорил быстро и горячо, что, в общем, совсем не свойственно лицам его профессии.
– Слушайте, господин полковник! Те, из Белого Дома, победили не благодаря двум тысячам мальчиков на баррикадах и даже не благодаря измене. У них было еще что-то. Все эти фокусы, вроде пространственной связи – мелочь. Они связаны с некой Силой. Перед этой Силой устоять невозможно, мы даже не представляем толком, что можно от нее ждать. Тогда, в августе, она лишь, так сказать, дохнула… Они уже давно натворили бы дел, но эта Сила далеко. И скантр, именно «Ядро-7», дает возможность установить с этой Силой прямую связь. И если такое произойдет… Знаете, в этом случае я предпочту оказаться в вашей контрразведке.
– Что за Сила такая? – поразился барон. – Вы, позвольте… не на марсиан изволите намекать?
– Нет! – вздохнул капитан. – Уже думали! Нет, не Марс, не Луна, и даже не наши заклятые друзья с Тускулы. С ними бы мы всегда договорились, а с настоящими пришельцами разговор короткий. К этому-то мы готовы, но тут что-то другое… Вот чем мы занимаемся. Увы, идиотов в нашей конторе тоже достаточно, в чем вы и убедились. До сих пор диссидентов ищут… Железная когорта партии!
Машина затормозила, и Корф увидел, что они уже на месте, возле самого Дома на Набережной.
– Я с вами свяжусь, – капитан открыл дверцу. – Вот ваш револьвер, господин полковник, мы его почистили. И патроны, пожалуйста.
– Если не секрет, господин капитан, – не выдержал барон. – Ваши предки во время гражданской…
– Вот вы о чем? – удивился тот. – У меня тогда оба прадеда легли. Одного белые повесили, а другого красные к стенке поставили.
Барона подмывало спросить и о «заклятых друзьях» с таинственной Тускулы, но понял, что этого ему не скажут.

Машина уехала. Барон вздохнул и направился к знакомому подъезду. Было еще рано, и Корф решил посидеть полчасика на скамейке, чтобы привести мысли в порядок. Он закрыл глаза и задумался. Странные события последних дней складывались к невероятную мозаику, и полковник еще раз пожалел, что он не на фронте, где все так ясно и просто.
Внезапно Корф почувствовал, что его одиночество нарушено. Открыв глаза, он с изумлением увидел на скамейке рядом с собой Кору. Девушка была в джинсах и в знакомой рубашке Келюса.
– Я почувствовала, что вы пришли, – негромко проговорила она. – Здравствуйте, Михаил Модестович.
– Здравствуйте, сударыня! – обрадовался барон. – Вы даже не представляете, как я рад вашему возвращению! А после, так сказать, узилища, повидать вас…
– Мик был уверен, что вас освободят… Михаил Модестович, прежде чем вы встретитесь с остальными, я бы хотела…
– Чем могу, сударыня? – встрепенулся Корф. – Все, что пожелаете…
Девушка покачала головой.
– Там, – она кивнула куда-то в сторону, и барон понял, что имеется в виду – вам, наверное, уже рассказали обо мне. Я и сама хотела, но все не решалась. Вы же, Михаил… Михаил Модестович, всегда хорошо ко мне относились…
– Помилуйте, сударыня! – возмутился барон. – Да что бы мне краснопузые не наплели про вас, я бы им в жизни не поверил! Да и что эти ширмачи могут о вас сообщить?
– Мне казалось, что это легко заметить, – покачала головой Кора, – но только Фрол понял. Он ведь сам – не человек…
– Как?! – обомлел барон. – Господин Соломатин не… И что он увидел, помилуйте?!
– Что я такая же, как Волков и его бандиты! Я мертвая, Михаил! Ярытница… погань…
– Господь с вами! – испуганно пробормотал барон и перекрестился.
– Не верите? – покачала головой. – Смотрите! То, что перед вами – только видимость…
И тут черты девушки словно поплыли, сквозь легкий туман начала проступать черная высохшая кожа; исчезли губы, впали глазницы, вместо глаз…
– Не надо! – Корф закрыл лицо руками. – Пожалуйста…
Когда он открыл глаза, девушка вновь стала прежней, только побледнела, как полотно.
– Кора, – тихо заговорил барон, – это неправда. Вы – не мертвая. У господ чекистов такое, как я понял, называется «измененной биологией». Какая-то научная пакость… Нельзя сдаваться! Меня тоже, признаться, пугать изволили…
– Знаю, – девушка опустила голову, – Волков рассказывал. Странно, он никого не уважает, но о вас отзывался хорошо. Он говорил, что вы не успеете вернуться…
– Я найду скантр!
– Этого мало. Кроме скантра нужна установка. Волков хотел уйти по Второму каналу к Деникину, но узнал, что установка полностью отключена от источников энергии. Даже захват Института ничего не даст… Мне очень жаль, Михаил.
– «Марш вперед, трубят в поход, марковские роты…», – усмехнулся барон. – Стало быть, сударыня, мы квиты. Перед вами – покойный полковник славной Добровольческой армии, трагически рассыпавшийся на молекулы аккурат на сто первом году жизни. Ничего, Кора, прорвемся! Господь нас не оставит.
– Ему нет дела до меня, – вздохнула девушка. – Но вы правы, сдаваться нельзя. Хочу предложить вам вот что… Если мы захватим скантр, то спрячем его в безопасном месте, а затем поставим ультиматум: или вас отправляют домой, или мы просто уничтожим «Ядро». А для гарантии пригласим иностранных корреспондентов. Именно так хотел поступить Волков.
– Умно, – кивнул барон. – Недурно придумал, разбойник! Но, сударыня, что может делать сей Волков у Деникина? Он не боится… на молекулы?
– Он ищет еще что-то – то, что гарантирует ему безопасность. Какую-то вещь…
– Ладно! – полковник хлопнул ладонью по колену. – Стратегический план принят… Ну, а что у наших? Где Николай?

Келюс ожидал самого худшего, вплоть до обвинения в государственной измене – в хаосе, наступившем после августа, внуку старого партийного функционера легко было приписать любые грехи. Но события развивались странно. Милицейский автомобиль, покружив, выехал на какую-то пустую улицу, где уже стоял крытый военный фургон. Келюса вывели из «лунохода» и усадили в кузов, причем рядом оказался все тот же усмехающийся Китаец. Милиционеры откозыряли и отбыли.
– Что происходит? – не понял Лунин. – Если я арестован, я требую…
– Адвоката просить будешь? – покачал головой Цэбэков. – Поздно требовать, Лунин. Сиди пока… Прикажут – съездим в одно интересное место. Прикажут – я тебя здесь, прямо в кустах закопаю. Молись, если веришь в своего Христа…
Китаец улыбнулся, но было видно, что убийца и не думает шутить. Лунин покосился на своего конвоира. В фургоне, никого не было, кроме них и шофера, но тот – далеко в кабине…
– Не вертись, Лунин, – посоветовал капитан. – Не хочешь молиться? Ты атеист, Лунин? Плохо тебе будет умирать!
– Сволочь! – не выдержал Келюс. – Фрол бы вас всех, бином… Морским узлом!
– Большой человек – глупый человек, – покачал головой Китаец. – У вас даже йети уважают милицию. Как просто, Лунин! Твой йети перебил вард Волкова, а мы вас взяли голыми руками – стоило лишь надеть форму. Вы, люди Запада, смотрите только на внешность. Жаль, я не достал тебя, Лунин, тогда ночью! Был бы ты национальным героем. Хоть не так обидно…
– Вы не сможете меня убить! – заставил себя усмехнуться Николай. – Меня Генерал знает. Я даже с Президентом знаком! Если я пропаду – будет шум…
– Президент тебя знает, – закивал Цэбэков. – Генерал тебя знает. Известный ты человек, Лунин! И сам шибко много знаешь… Ничего, он решит, что с тобой делать.
– Кто – он? Президент?
– Зачем Президент? – удивился Китаец. – У тебя мания величия, Лунин! Президент – человек занятой. Он сказал: надо обеспечить секретность, наше дело – выполнять. А насчет шума – не бойся! Тебя убьют враги перестройки – или как сейчас у вас, русских, это называется?
– А, ну да! – озлился Лунин. – У нас, значит? А ты? Вансуй-банзай? «Алеет восток, поднимается солнце»! Идеи чучхе всесильны, бином, потому что они верны!
– Ай, Лунин! – губы Цэбэкова вновь растянулись в улыбке. – Ты, значит, расист? Не любишь нас, азиатов? Только я не китаец, ханьцев я и сам ненавижу. И не японец, так что «банзай» кричи сам. Я – бхот. Географию учил, а?
Келюс неплохо знал географию, но о бхотах имел более чем смутное представление.
– Если хочешь, зови меня Шинджа, – продолжал капитан. – Так меня зовет он.
– Не хочу…
Тем не менее Лунин постарался на всякий случай запомнить странное имя Китайца, оказавшегося не китайцем, а каким-то бхотом. Правда, Николай не был уверен, что эти знания ему пригодятся.
Прошел час, может, даже больше. Цэбэков молчал и даже перестал улыбаться, глядя на свою жертву холодно и равнодушно. Дважды капитан доставал рацию, включал, но каждый раз, подождав несколько секунд, вновь цеплял ее на пояс. Наконец передатчик пискнул сам. Китаец быстро включил его и выслушал короткую команду и, удовлетворенно улыбнувшись, расстегнул кобуру.
– Можно убить по-разному, Лунин. Нас учили убивать мгновенно – это очень просто. Но мне всегда было интересно стрелять так, чтобы пуля убила не сразу. На животе у человека есть одна точка, если попасть туда, ты умрешь через три минуты, но эти минуты покажутся годами…
Келюс не стал отвечать. Страх сменился ненавистью. Николай еще ни разу не ощущал желания уничтожить человека, и теперь он понял, что это такое.
– Но тебе повезло, Лунин, – Шинджа хлопнул рукой по кобуре и вновь усмехнулся. – У наших что-то не вышло, и ты нужен живым. Так что готовься – будешь отвечать на вопросы. Тебе придется очень постараться…
Фургон тронулся с места. Ехали долго, окон в кузове не было, и Келюс никак не мог определить даже направление, в котором его везли. Только по толчкам он догадывался, что автомобиль проезжает по скверной грунтовке. Очевидно, они были за городом.
Наконец машина затормозила. Китаец открыл дверцу и кивнул. Лунин осторожно выглянул: они остановились во дворе большой, окруженной забором дачи. Подошла охрана – молчаливые парни в пятнистой униформе. Николая провели к высоким, окованным железом дверям, за которыми оказалась лестница, ведущая вниз. Китаец, велев подождать, вновь связался с кем-то по рации, затем хмыкнул и указал рукой вниз. Спустившись по лестнице, Келюс оказался в темном сыром коридоре, освещенном слабым светом электрической лампочки.
– Хорошо здесь, правда? – хмыкнул бхот. – Привыкай!
Пройдя по коридору, они остановились у какой-то двери.
– Кажется, здесь. Поздоровайся со старым знакомым, Лунин!
Келюс с испугом подумал о Фроле или о Корфе, но, когда дверь открылась, увидел на полу нечто, совершенно не напоминающее человека. На голом цементе корчился кусок окровавленного мяса, засохшая кровь покрывала все тело; правой руки не было – из предплечья торчали обрывки мышц. Тело еще жило, подергиваясь, вздрагивая, но не издавая ни звука. Лунин невольно отвернулся.
– Не узнал? – удивился Китаец. – Ай, Лунин, знакомых не признаешь!
«Фраучи!» – вдруг догадался Келюс, и ему стало не по себе. Кем бы ни был бывший подполковник, такого Николай ему не желал.
– Крепко дрался. Живуч! Ну, варды все живучи. Странно звучит по-русски, правда? Варды – живучи, а?
Цэбэков провел Келюса в конец коридора, звякнул связкой ключей, и Николай оказался в небольшой камере с окошком, когда-то, вероятно, выходившим во двор, а теперь заложенным кирпичом. Лампочка освещала деревянный, похожий на пляжный, лежак, маленький столик и умывальник в углу.
– Не скучай, Лунин! – посоветовал Китаец, закрывая дверь, и Николай остался один.
Первые несколько часов он старался не расслабляться, вздрагивая при малейшем шуме в ожидании гостей. Но о Келюсе, казалось, забыли. Молчаливый охранник принес скудный ужин, а еще через пару часов лампочка погасла.
Итак, тюремщики не спешили. Когда возбуждение спало, Лунин попытался рассуждать логически. Это оказалось нелегко: страх не отпускал, перемежаясь со смутной надеждой на помощь. Но кто мог добраться сюда? Фрол? Корф? Милиция? Но все же его не убили, хотя Шинджа был уже готов пустить в него свою «хитрую» пулю. Китаец ждал приказа, но вместо этого неведомый «он» велел доставить Николая в этот подвал. Зачем? Если он просто опасный свидетель, вопрос давно бы решился…
Ответ был один – Волков! У его тюремщиков, как намекнул Китаец, что-то сорвалось. Но что? Наверное, налет на Головинское. Окровавленное тело Фраучи, похоже, оказалось единственным трофеем…
Выводы оказались невеселыми. Из него вытрясут все, а потом Келюс исчезнет, падет жертвой «врагов демократии». Почему бы и нет? Ведь он защищал Белый Дом, был даже ранен… Почему-то собственное участие в этих событиях, которым Лунин так гордился, теперь вызывало только стыд. Приходило на ум то, о чем не думалось раньше, в августовской горячке. А что если Белый Дом атаковали бы по-настоящему? Сотни трупов? Танки прошли бы сквозь толпу, как сквозь масло! А может, как уже поговаривали неглупые люди, твердыню демократии никто и не думал штурмовать? Келюс уже знал, что колонна, которой они преградили путь, уходила из города. Что же было на самом деле? Спектакль? Масштабный, страшный, с настоящими жертвами, в числе которых Келюс не оказался совершенно случайно? А в это время в небольшой комнатке на восьмом этаже вершилось главное…

Весь следующий день Лунин по-прежнему ждал допроса, но его не беспокоили. Охрана приносила еду, Келюса вывели на короткую прогулку во двор, но никто, даже Китаец, им не интересовался. Вначале это обрадовало, но затем Николай ощутил беспокойство и странное нетерпение. Он уговаривал себя, что задержка – лишь на пользу, время пригодится его друзьям, чтобы принять меры, но нетерпение росло. Хотелось одного – скорее! Не специально ли это придумано? Ожидание – не худший способ «размягчить» узника.
Так прошли еще два дня. Завтрак, короткая прогулка, обед, ужин… В недолгие минуты, когда Николай оказывался вне стен камеры, он пытался осматриваться. Понять удалось одно: он на военном объекте. Часовые, проволока, охраняемые здания… Правда, все военные были без погон и знаков различия, в одинаковой пятнистой униформе. Постройки старые, еще довоенные, но где-то дальше, судя по всему, находилась вертолетная площадка. На бандитское логово все это никак не походило. Режимный военный объект? Значит, он узник не разбойничьей шайки, а той самой власти, которую защищал в августе?
Вечером третьего дня, после ужина, Келюс внезапно почувствовал себя странно. Закружилась голова, в ушах послышался легкий далекий звон, все тело охватила слабость. Лунин присел на койку, затем, не выдержав, прилег. Мелькнула запоздалая догадка: что-то подмешали в еду. Значит, решили отравить? В голове начало мутиться, руки забило мелкой дрожью, дальний угол комнаты стал расплываться… Впрочем, никакой боли не чувствовалось. Напротив, неподвижное тело обрело странную легкость, слух, уже не улавливающий никаких реальных звуков, наполнился странными, нездешними голосами. Глаза еще видели, но словно сквозь небольшое круглое окошко, окруженное расплывающимся радужным туманом.
Не слухом, а по какому-то колебанию воздуха Келюс понял, что дверь в камеру отворилась. Кто-то подошел – но тут перед глазами встала серая пелена. Лунин ощущал только взгляд – внимательный, любопытный. Это продолжалось долго, очень долго, наконец, когда пелена пропала, камера вновь была пуста. Потянулись долгие минуты, и вот снова кто-то вошел. На этот раз Лунин видел гостя. Желтоватое узкоглазое лицо, покрытое глубокими морщинами, темный плащ, похожий на балахон, маленькая круглая шапочка. Они уже встречались – в Белом Доме, возле комнаты на восьмом этаже. Старый тибетец…
– Приветствую вас, Николай Андреевич.
Голос звучал по-русски с легким акцентом, но чисто, без всякого выражения и эмоций. Келюсу даже показалось, что слова возникают сами собой в его сознании. Губы старика шевелились, но еле заметно, почти не разжимаясь.
– Для начала я хочу кое-что уточнить. Это не займет много времени…
Лунин хотел было возразить, что не намерен беседовать в подобной обстановке, но внезапно темные глаза гостя приблизились и словно выросли. Николай почувствовал, как звон в ушах переходит в глухой резкий гул…
…Тишина – абсолютная, недвижная. Каким-то краешком Келюс продолжал ощущать себя, но время остановилось. Сколько это тянулось, понять было невозможно, но вот откуда-то издалека послышался резкий повелительный голос:
– Очнитесь, Николай Андреевич!
Вздрогнув, Келюс открыл глаза. Смуглое лицо смотрело бесстрастно и холодно.
– Извините за подобный метод. Он, по крайней мере, не сопряжен с физическими страданиями. Итак, теперь я знаю все, и мы можем поговорить…
Лунин понял: его заставили все рассказать! Для того и подмешали наркотик – чтобы ослабить волю…
– Как я понял, вы уже догадались почти обо всем. Да, вы, Николай Андреевич – опасный свидетель. Вы увидели, как действует «Тропа». Это небольшая тайна, но мы ее очень бережем. К сожалению, благодаря оплошности других людей вы познакомились с некоторыми важными документами. Вы коснулись Тайны Больших Мертвецов и даже что-то знаете об Оке Силы. Это очень плохо – для вас. Есть два выхода, и оба вас не устроят. Первый – тот, которого вы так опасаетесь. Второй – не лучше, но об этом сейчас не будем. К вашему счастью, тот, кому я служу, не желает такого. Почему – не так важно. Скажем, вы родственник его очень давнего и упорного врага. Тот, кому я служу, по-своему справедлив, и не хочет, чтобы ваше устранение походило на месть…
Лунин невольно удивился, но тут же пришла догадка. Старик говорил о его деде, старом большевике Лунине! Вот, значит, как? С кем же враждовал бывший нарком?
– …Но вы слишком опасны, чтобы вас просто отпустить с миром. Итак, вы останетесь здесь и, боюсь, надолго. Через некоторое время вас переведут в более приличные условия, и мы встретимся снова. Меня зовут Нарак-цэмпо, запомните это имя…
– А что будет с остальными?
Это было первое, о чем решился спросить Келюс.
– Забудьте о них. Впрочем, вы имеете шанс несколько улучшить свое положение. Нас беспокоит Соломатин. Он может быть опасен, а поэтому его следует обезвредить как можно скорее. Надеюсь, вы окажете нам помощь? Это зачтется…
Лунин попытался усмехнуться. Они хотят «обезвредить» Фрола? Не выйдет, воин Фроат им еще покажет!
– Подумайте. Вы, конечно, догадываетесь, что у нас есть способы убеждения. Некоторые из них вам не понравятся. До встречи, Николай Андреевич.
Смуглое морщинистое лицо начало расплываться, и Келюс ощутил, что вновь теряет сознание. Странные голоса зазвучали в полную силу, свет перед глазами померк, и Лунин провалился в немую бездну. Тьма поглотила его; исчезли не только мысли, но и ощущение себя самого – последнее, что теряет человек…

Когда он очнулся, камера была пуста, голова казалась свежей, и все случившееся в первую секунду представилось Николаю ночным кошмаром. Но кошмар был наяву: легкая дрожь пальцев еще не прошла, в ушах звучали отзвуки странного хора, и с каждой пульсацией крови в висках отдавалось эхом непонятное имя – Нарак-цэмпо…
Первая попытка встать оказалась неудачной – слабость брала свое. Собравшись с силами, Лунин вновь привстал, и на этот раз дело пошло успешнее. Он сделал несколько шагов по камере. Одурь постепенно уходила, и, вспомнив Корфа, начинавшего каждое утро с неизменной гимнастики, Келюс принялся проделывать какое-то подобие зарядки. Впрочем, его хватило всего на несколько упражнений. «Нарак-цэмпо… Нарак-цэмпо…» – стучало в голове. Наконец-то все стало ясно! Его пока не убьют. Пока… Зато всех остальных ждет смерть. Вновь вернулся страх – безграничный, парализующий волю и чувства…
– Не бойся, воин Николай…
Келюс замер, затем обрадовано вскрикнул и оглянулся. Варфоломей Кириллович стоял посреди камеры – такой же спокойный и уверенный, как и той страшной августовской ночью. Почему-то в первый миг Николая совсем не удивило, каким образом старик очутился в его камере.
– Здрав ли ты? – продолжал тот, улыбаясь уголками губ. – Как твой сосуд скудельный, что ты «черепушкой» величал?
– Спасибо, уже не болит… – Лунин наконец-то обрел дар речи. – Варфоломей Кириллович! Вы… Вы знаете? Здесь они…
– Ведаю, воин Николай, все ведаю… Пойдем!
Это было сказано так просто, что Лунин лишь послушно кивнул. Варфоломей Кириллович неторопливо подошел к двери, и тут только Келюс вспомнил, что камера заперта, снаружи – охрана, пулеметы и проволока в несколько рядов… Но растерянность тут же сменилась изумлением: старик легко ударил рукой по двери – и та со скрипом приоткрылась. Николай лишь сглотнул и вышел вслед за стариком в коридор.
Часового он увидел почти сразу. Крепкий парень в камуфляже, вооруженный короткоствольным автоматом, стоял под слабо горевшей лампой и откровенно скучал. Ни Варфоломея Кирилловича, ни Келюса он явно не видел. Старик оглянулся и, как показалось Николаю, слегка подмигнул. Приободрившись, Лунин ускорил шаг. Отчаяние и страх исчезли – те, кто грозил ему и его друзьям смертью, не были всесильны…
У выхода из подвала им встретился еще один часовой, также не обративший на беглецов ни малейшего внимания. Вскоре они уже были во дворе, где сновали люди в пятнистой униформе, но Варфоломей Кириллович, казалось, не замечал их, впрочем, как и они его. Келюс, осмелев окончательно, уверенным шагом направился к воротам. Часовые смотрели куда-то в сторону, и беглецы уже были готовы переступить черту, отделявшую их от свободы, как внезапно Николай ощутил невидимый толчок в грудь. В висках застучала кровь:
– Нарак-цэмпо… Нарак-цэмпо… Нарак-цэмпо…
Тибетец стоял в воротах, подняв обе руки, словно пытался загородить путь. Варфоломей Кириллович тоже заметил его, но спокойно шел дальше, прямо в проем ворот.
– Стой, старик, – ровным, без малейшего выражения, голосом проговорил Нарак-цэмпо, не опуская рук. – Ты нарушаешь закон. Это уже не твоя земля, ее люди много лет назад отреклись от твоего хозяина и разметали твои кости. Уходи, откуда пришел, и не мешай нам.
Варфоломей Кириллович на мгновение задержал шаг. Правая рука поднялась в крестном знамении:
– Прочь!
Яркая вспышка, На мгновение глазам стало больно, но через секунду, когда он вновь смог видеть, Лунин облегченно вздохнул – в воротах никого не было, путь свободен, лишь легкий прах клубился под ветром на месте, где только что стоял Нарак-цэмпо.
Они вышли наружу и не спеша двинулись вдоль высокой ограды, после чего свернули в лес. Тропинки разбегались перед глазами, и Келюс остановился в нерешительности.
– Иди смело, воин Николай, – старик кивнул на одну из малозаметных троп. – Ведомы сии места мне. Прежде ходил я здесь, когда от пустыни нашей в Столицу добирался.
– Варфоломей Кириллович! Извините, я… вы… столько раз меня выручали, а я даже спасибо не сказал!
– Однако сказал же, – на лице священника вновь промелькнула улыбка. – Невелика моя заслуга. Ты бы и сам, воин, выбрался, да враги твои чернокнижием сильны. А тут и я пригодиться могу.
Николай вновь кивнул. Конечно же, православные священники способны дать бой этим «черным». В атеистической душе Келюса шевельнулось что-то вроде раскаяния.
– Спасибо… – вздохнул он. – А вы, значит, монах?
Варфоломей Кириллович задумался.
– И так сказать можно. Из Ростова семья наша. Батюшку моего сослали с женой да с нами, малолетними. В лесах и вырос. Там и в обитель пошел.
– А-а! – понял Лунин. – Так вы из раскулаченных? Вот коммуняки, никого в покое не оставят! Варфоломей Кириллович, вы должны потребовать возвращения имущества. Сейчас закон вышел…
– Хлопотно сие будет, – усмехнулся старик, – ежели мне, грешному, добро отцово востребовать. Да и ни к чему, лет прошло немало. Бог им всем судья!.. Не держи гнева на врагов, воин Николай. Тот, в Кого ты не веришь, учил прощать…
– Ну, нет! – давняя атеистическая закваска сразу дала о себе знать. – Убийцам этим? Волкову?
– И ему… Не только ненависти, но и жалости достоин тот, кого ты так зовешь. В давние дни был он воином славным, в граде великом правил, в битвах ратоборствовал, тайны многие постиг. Много ему дано от Господа. И кто знает, может, и не его вина, что стал он нелюдем…
– А, все равно! – махнул рукой Лунин. – Колом его осиновым! А еще лучше – огнеметом!..
– Не в том огне гореть ему. Слыхал я, что, погубив душу свою, позабыл он имя, от Бога данное. Ежели вновь услышит его, то порвется цепь, что душу сковала…
Услыхав такое, Келюс лишь недоуменно пожал плечами. Между тем старик, постояв, неторопливо зашагал по тропинке вглубь леса. Николай поспешил следом.
– Я… Извините, конечно. Гипноз, экстрасенсорика и прочее, бином… Но с такими, как Волков, хороши другие средства – посильнее… К тому же его Всеславом зовут!
– То не имя, – возразил Варфоломей Кириллович. – Не так его во Святом крещении нарекли. По крестному имени зовет человека Бог. Но пока своего имени Волков не вспомнит, а сие не под силу ему, да он и не тщится, ходить ему по земле яртом. И ему, и тем, кого он губит…
– Кора! – вспомнил Келюс. – Варфоломей Кириллович, а как ей можно помочь? У вас… Ну, в монастыре, наверно, такое лечили?
Старик остановился, покачал головой:
– Не ведаю. Говорят лекари ученые, что сие – только болезнь, да только как лечить, не знают. А я так понимаю – не отпустит ее Волков. Но как только душа его в геенну изыдет, и ее душа от муки кромешной избавится. Но не впади в соблазн, воин Николай! Многое может чернокнижие, но, ее спасая, себя погубишь, а ее не вызволишь.
Он пошел дальше, а Николай остался стоять в полной растерянности. Кора излечится, если убить Волкова? Странно, но какая-то логика в этом ощущалась.
Спохватившись, Келюс быстро догнал старика. Несколько минут они шли молча, пока не добрались до небольшой поляны. Варфоломей Кириллович указал на одну из тропинок:
– Ну, воин Николай, иди… Да не отымет Тот, Кого вспоминаешь ты так редко, от тебя десницы Своей!
Старик ускорил шаг и внезапно свернул на боковую тропу, уходившую куда-то в лесную глушь. Келюс поспешил было за ним, но тут же остановился. Тропинка была пуста.

Глава 8. Манускрипт Гийома де Ту

В сухом, едва тронутом осенью лесу, было спокойно. Келюс шел быстро, почти бежал, радуясь тому, что жив и свободен. За последние дни он смог оценить значение этих слов. Но к радости примешивалась тревога. Он возвращался в Столицу, где его ждали не только друзья.
В голове все перепуталось. Ясно одно – влип он крепко, ибо посмел прикоснуться к самому страшному – к тайнам власть предержащих. Комната в Белом Доме, загадочная «Тропа», не менее загадочные «Большие Мертвецы», а тут еще и какое-то Око Силы! Может быть, так называют скантр? Почему-то вспомнилась таинственная карта из серой папки. Объект № 1! Не там ли это Око? Горы – Тянь-Шань, Памир или… все-таки Тибет? Но ведь Тибет – территория КНР! И почему изобретением русского гения Тернема занимаются именно бхоты?
Тем временем деревья стали редеть. Тропинка вывела Лунина прямо на Окружную дорогу. Николай вздохнул, представив себе путь до ближайшей автобусной остановки, но долго путешествовать не пришлось – за перекрестком его остановил милицейский патруль. Документов у подозрительного небритого парня в мятой одежде не оказалось, и стражи порядка принялись за основательные расспросы. Внезапно один из них, хлопнув себя по лбу, достал из планшета большое свежеотпечатанное объявление, украшенное плохо выполненной, но все же узнаваемой фотографией пропавшего без вести Лунина Николая Андреевича, разыскиваемого уже третий день всей Столичной милицией.
Дальнейшее запомнилось смутно. Лунина, усадив в коляску мотоцикла, с ветерком доставили прямиком на Огарева, где гордые патрульные передали его из рук в руки какому-то важному полковнику. Тот отвел Келюса в большой кабинет с портретом Железного Феликса в полный рост, куда вскоре набежала дюжина офицеров, и Николаю пришлось долго рассказывать о своих злоключениях. Лунин описал обстоятельства ареста на Головинском со всеми подробностями, равно и странную базу за Окружной, но о причинах случившегося не проронил ни звука. Кажется, это всех устроило. Николаю сообщили, что виновник его незаконного ареста полковник Курбяко (вероятно, тот самый щекастый) исчез, и его ищут. Правда, об этом было сказано таким тоном, что Лунин понял – искать щекастого станут долго.
Потом в кабинете появился угрюмый Фрол, буркнувший: «Привет, Француз». Лунина и дхара пригласили пройти вниз, где посадили в черную «волгу» и повезли куда-то в центр. Келюс надеялся оказаться дома, но их высадили у большого двухэтажного особняка, где уже толпились журналисты, тут же ослепившие Келюса блеском фотовспышек. От интервью Лунин отказался и быстро прошел, сопровождаемый Фролом и милицейскими чинами, на второй этаж. Там их встретила возбужденная толпа, бросившаяся к Николаю с поздравлениями и расспросами. Лунин не без удивления узнал Калерию Стародомскую, запомнившуюся ему еще по избирательной компании, и двух-трех демократов калибром поменьше. Здесь же присутствовал Мик, неузнаваемый в новом изящном костюме и модных очках в золотой «профессорской» оправе.
Келюс долго благодарил за помощь, охотно подтвердил родившуюся на ходу версию о том, что похитители, узнав, что их имена известны (опять прозвучала фамилия Курбяко), вынуждены были отпустить пленника под напором требований возмущенной демократической общественности. Затем все выпили кофе, и Николай наконец-то получил возможность передохнуть. Приятели уселись в потрепанные «Жигули», принадлежавшие, как выяснилось, все тому же Мику, и поехали в Дом на Набережной.

– Че, сильно били, Француз? – тихо поинтересовался дхар, когда машина уже въезжала во двор. – Вид у тебя, елы…
– Не-а, – вяло покачал головой Лунин. – Не били. Наркотики…
– Во гады!
В квартире оказалось неожиданно много народу. Там была Кора, заметно пришедшая в себя после их встречи на Головинском, художница Лида, глядевшая на Келюса с плохо скрытым восхищением, мрачный Корф и неизвестный молодой человек в цивильном.
После первой бури восторгов Корф решительно провел Лунина в кабинет. Вслед за ними проследовал и «цивильный».
– Понял, – кивнул Лунин, когда ему было предъявлено удостоверение в красной обложке с гербом.
– Извините, Николай, – виновато вздохнул барон. – Я бы ничего не сообщил им, но речь шла о вашей жизни…
– Николай Андреевич! – перехватил инициативу «цивильный», оказавшийся капитаном госбезопасности. – Позвольте выразить сочувствие и возмущение фактом беззакония, которое было допущено по отношению к вам. Наверное, вы уже поняли, что наши структуры не имели к этому никакого отношения.
Лунин без всякой охоты кивнул.
– Господин Корф может подтвердить, что мы старались помочь, чем могли. Нам удалось узнать имена похитителей, и, может быть, поэтому вас оставили в живых.
Келюс принял без спора и эту версию.
– Более того, мы намекнули тем, кто так интересовался вами, что в случае вашей гибели некие договоренности будут считаться расторгнутыми…
– Спасибо.
В искренность людей из Большого Дома Лунин не верил, но неблагодарным быть не хотел.
– Мы люди бессердечные и меркантильные, – улыбнулся «цивильный». – Услуга за услугу, Николай Андреевич… Они нашли скантр?
– Нет, – нахмурился Келюс, – не достали. Но они, похоже, узнали все, что мне известно. Дали какой-то наркотик…
– Бестии! – не выдержал Корф. Гэбэшник сочувственно покачал головой:
– Был налет на Головинское. Там нашли несколько трупов… Очень странных. Фраучи пропал…
– Он у них. Тоже… очень странный, бином…
– Так-так, – гэбэшник задумался. – На прощанье позвольте совет, Николай Андреевич: немедленно уезжайте из Столицы. Это – единственное, что гарантирует вам относительную безопасность. О Михаиле Модестовиче мы позаботимся…
– Ага, – неопределенно ответил Келюс, после чего гэбэшник откланялся.
– Не знаю… – после паузы заметил Корф. – Может, мне стоило молчать? Но эти негодяи могли вас прикончить…
– Все правильно, бином! – подбодрил полковника Лунин. – Значит, Михаил, и вас арестовали?
– На самой Лубянке был! – с гордостью сообщил барон. – В кабинете господина Дзержинского. В чекистском буфете «мокко» кушал!
Потом как-то сник, понурился.
– Мы рассказали Михаилу… Мику… о Коре. Он даже почернел, бедняга. Ну, и обо всем прочем, в том числе о скантре…
– Мик – молодец! – улыбнулся Лунин.
– Еще бы! – вскинулся Корф. – Горжусь! Он тут весь город поднял, на митингах не хуже господина Троцкого выступать изволил! Только, Николай, про себя я ему ничего не рассказывал. Рано мне как-то в прадедушки, ведь еще и тридцати-то нет… То есть не было, конечно.
И барон сокрушено вздохнул.

Вечером, когда Фрол отправился провожать Лиду, а полковник беседовал с Корой в гостиной, Мик, державшийся все это время в стороне, подошел к Келюсу.
– Николай Андреевич…
– Николай, – поправил Лунин. – Или Келюс. Как угодно, бином, но не по отчеству.
– Ага! Келюс – это полный атас.
– Как? – поразился Николай.
– Атас, – охотно повторил Мик. – Ну… Клево, в смысле. Понимаете, Келюс, мне все рассказали про ваши, то есть наши, дела. Сурово! И вот я думаю – я ведь физик и мог бы… Насчет скантра.
– Белая Сила, бином, – хмыкнул Лунин.
– А чего, Белая Сила? Николай, неужели вы не просекаете? Ну, совок… Заучили про первичность материи!..
Келюс поглядел на юнца столь выразительно, что тот затих и заговорил совсем другим тоном.
– Вы напрасно смеетесь. Вот, облом!.. Я ведь могу помочь! И не только со скантром… Надо спасти Кору!
Лунин невольно вздрогнул, тут же вспомнив предупреждение Варфоломея Кирилловича. Но спорить с поклонником великого чародея Папюса не было сил.

На следующий день был собран военный совет. Лунин и Корф рассказали о своих злоключениях, после чего, как и полагается в таких случаях, первое слово было предоставлено младшему – то есть, Мику.
– Мужики! – бодро начал он. – Мы слишком подставляемся. Лезем рогами вперед…
– Михаил! – укоризненно вздохнул Корф.
– Действуем в лоб, – перевел Плотников. – Теперь надо не лажануться… не промахнуться. Чего я предлагаю? Во-первых, скоро концерт Алии. Меня Волков не знает, я могу съездить и поглядеть. Во-вторых, план в записной книжке. Там есть метка – перевернутая звезда…
Келюс и Корф переглянулись. Юный Мик иногда рассуждал здраво.
– Знаете, что это, мужики? Так обозначают места встречи эти… которые Черная Сила.
Лунин разочарованно вздохнул – Плотникова опять начало заносить. Теперь следовало ждать появления Силы Всех Цветов Радуги.
– Лежбищ у этих «черных» много, но то, что на плане – где-то над подземельем. Возможно, на кладбище.
– А почему не в здании ТАСС? – пожал плечами Келюс. – Это может быть и секретная ветка метро.
– У Волкова когда-то была база в старых катакомбах, – вспомнила Кора. – Он рассказывал, что всегда можно спуститься, отсидеться. Там будто бы ничего не изменилось со времен Ивана Грозного.
– И ты молчала? – огорчился Фрол. – А то повелись тут некоторые с этим Головинским.
– Подземелий в Столице много, – охладил его пыл Корф. – Я слыхал, что один ход нашли в самом центре. Там, под землей, была часовня, построенная самим Малютой.
– Во всяком случае, уже что-то, – подытожил Келюс. – Старое подземелье и сборище этих, из Зеленой Силы.
– Черной, – обидчиво поправил Мик.
– По поводу концерта Алии – тоже правильно… Кто следующий?
– Я, – Кора встала. – Вот…
На столе оказался небольшой круглый предмет.
– Мой значок! – удивился Николай. – Вот, бином, а я думал, что он потерялся!
– А чей это портрет? – поинтересовался Корф, рассматривая изображение на массивной, покрытой красной эмалью безделушке. – Экий усач!
– Был один… Лучший друг советских детей, – пояснил Лунин. – Поэтому я знакчок и не носил, мне об этом усатом дед еще в детстве все рассказал.
– Позвольте, позвольте, – вспомнил барон. – Так это он? Ваш Великий Вождь Номер Два? Вот паскуда большевистская, не достали его наши в Царицыне!
– Не достали… – машинально повторил Лунин. Странная ассоциация пришла на ум: Вождь Номер Два – и список Больших Мертвецов из серой папки. Список, в котором Номер Второй почему-то отсутствовал.
– Я уже рассказывала Фролу, – продолжала девушка. – Волков велел мне отыскать одну вещь. Он сам не знал, как она выглядит. Так вот, это она.
– Серьезно? – Келюс был поражен. Остальные, изрядно заинтригованные, принялись передавать значок с профилем Тирана из рук в руки. Необычного в этой культовой безделушке, на первый взгляд, ничего не было, но Фрол и Мик ощутили сильную энергию, идущую от безобидного кусочка металла. Все взгляды устремились на Лунина. Тот пребывал в полнейшем недоумении.
– Ну… Мне его подарили лет семнадцать назад. К нам в гости приехал какой-то родственник, он был очень похож на моего двоюродного деда, который в 37-м пропал. С ним был пацан – сын, мой сверстник. Его звали как-то странно… Ким! – Николай довольно усмехнулся. – Таки вспомнил, бином! Он мне значок этот подарил и велел спрятать. Я и спрятал.
– Волкову-то, елы, откуда это знать? – поразился дхар. – И на кой ему значок?
– Знаете, я его оттарабаню в нашу лабу, – Мик покосился на барона. – Ну, в лабораторию отнесу. Я аккуратно, даже раскручивать не буду.
Пожав плечами, Келюс вручил значок Плотникову. Тот тщательно его спрятал, замялся и внезапно потребовал, чтобы, ввиду сложной обстановки и важности порученного задания, его вооружили одним из трех имевшихся в квартире «стволов».
По этому поводу высказались по очереди Фрол, Келюс и Корф. Уже после первых слов уши беспутного Мика горели, а под конец он покорно потупил взор и признал свою неправоту.
…Ближе к ночи, когда Плотников был уже отправлен домой, а остальные собирались ко сну, громко и требовательно зазвонил телефон. Лунин снял трубку, послушал, затем сказал: «Да, это я» – и выжидательно замолчал. Постепенно лицо его затвердело, губы сжались, но он слушал внимательно, не перебивая, и лишь под конец произнес: «Хорошо. Обещаю».
Встревоженный Фрол вопросительно взглянул на приятеля. Келюс долго молчал, затем помотал головой:
– Только никому… Он обещал не трогать нас, если мы будем молчать.
– Елы, кто? – насторожился дхар. – Волков, что ли?
– Генерал. Сказал, что все это недоразумение, его люди перестарались. Мы должны никому не рассказывать о том, что видели в Белом Доме и после…
– Во, недоразумение! – вспылил дхар. – Перестарались, в карету его! И ты обещал?
– А что было делать, бином? Пусть оставят нас в покое. Один Волков – еще полбеды. Да и кому мы сможем рассказать? Кто поверит?
– Верно, – вздохнул Фрол. – Этак нас сразу в Кащенку. Может, и вправду, отстанут?

Юный Мик не на шутку увлекся порученным делом. Правда, с исследованием странного значка дело затянулось, зато через верных адептов Белой Силы ему удалось выйти на несколько точек, где регулярно собирались их злейшие конкуренты – поклонники Силы Черной. По крайней мере три из этих мест вполне заслуживали перевернутой звезды, поскольку находились на заброшенном кладбище, в бывшей церкви и в доме, где некогда обитал генеральный прокурор.
Барон также принял посильное участие в поисках. Выправив благодаря вездесущему Мику билет в бывшую Румянцевскую библиотеку, он проводил там целые дни, штудируя краеведческую литературу, а заодно перебирая подшивки газет за прошедшие десятилетия. Фрол тоже появлялся в Доме на Набережной лишь поздно вечером, и здесь явно не обошлось без увлечения живописью. Лишь Келюс и Кора проводили в квартире почти все время.
Николай чувствовал себя скверно. То и дело его охватывало странное оцепенение, мешая сосредоточиться, думать, даже взять в руки книгу. Перед глазами начинали всплывать странные картины – дикая смесь виденного за последние недели, в ушах слышались непонятные голоса, а кровь в висках то и дело начинала стучать короткими злыми пульсами: «Нарак-цэмпо… Нарак-цэмпо… Нарак-цэмпо…» В такие часы Келюс мог только лежать, закрыв глаза и укрывшись с головой одеялом. Иногда в комнату заходила Кора и садилась рядом. Однажды она, словно невзначай, посоветовала задергивать днем шторы в комнатах, выходя на улицу, надевать темные очки, а на закате обязательно лежать, не открывая глаз и не двигаясь. Лунин без особых колебаний последовал этому совету, и ему стало легче.

Однажды днем, вскоре после обеда, Корф сидел в большом зале библиотеки, на верхней галерее, где в этот час было малолюдно. Полковник обложился подшивками газет, основательно штудируя комплект «Правды» за 1953 год. Занятие это настолько увлекло барона, что он даже не заметил, как на плечо легла чья-то рука. Корф вздрогнул и чуть было не вскочил, но тут же успокоился – рядом стоял Мик. Вид у правнука был несколько взъерошенный.
– Майкл, привет, – шепнул он, – чем маешься?
– Пещера Лейхтвейса, – барон кивнул на подшивку, – дело господина Берия. Начудили комиссары!
– А-а! – зевнул Плотников. – Это мы еще на первом курсе… Слушай, Майкл, хорошо, что тебя встретил, тут такое дело – полный атас…
Они спустились с галереи, вышли из зала и, пройдя мимо гигантской мраморной лестницы, свернули в курилку.
– Майкл! – все тем же шепотом продолжал Плотников. – Я тут в отделе рукописей нашел одну штуку. Еле попал туда, хорошо, одна знакомая помогла…
– Рукописи? – лицо Корфа вытянулось. – Мон шер, ты что, Нестора читать вздумал?
– Нестор тут не поможет. Я насчет Коры…
…Когда Фрол поведал юному наследнику барона о том, что случилось с Корой, он упомянул и о святом Иринее. Правда, дхар и сам не особо вник в смысл сказанного Варфоломеем Кирилловичем, но Плотников решил, что этот Ириней, о котором он имел весьма смутное представление, мог каким-то образом снять заклятие. В агиографии Мик силен не был, но знакомая сотрудница из библиографического отдела помогла подобрать необходимую литературу. Однако, ни в «Словаре русских святых», ни даже в «Великой Минее» ничего подходящего Плотников не почерпнул.
Но вскоре ему повезло. В библиотечном буфете, где в годы тоталитаризма и коммунистической диктатуры варили превосходный кофе, он заметил молодого парня в рясе. Мик немедля пристроился рядом. Парень в рясе оказался студентом духовной академии. Он рассказал об Иринее немало интересных подробностей, но, самое главное, вспомнил, что в отделе рукописей имеется труд французского монаха Гийома де Ту, известного также под именем Овернский Клирик, целиком посвященный именно святому Иринею.
Остальное было делом несложным. Уже через час Мик держал в руках огромный том в потемневшей коже с большими медными застежками. Фолиант оказался настолько редким, что ему не дали даже самому эти застежки расстегнуть. Так или иначе, но вскоре Мик смог полюбоваться великолепными заставками и уникальными цветными миниатюрами. К сожалению, Овернский Клирик писал на латыни, причем, как подчеркнула всезнающая сотрудница отдела, не на языке Цицерона и Ливия, а на средневековой «кухонной», понимать которую было особенно затруднительно.
Барон был изрядно озадачен. Чернокнижия он чурался. Правда, труд Гийома де Ту о святом Иринее не подпадал под эту категорию, но что-то заставляло быть настороже. К тому же его гимназическая латынь изрядно рассеялась за фронтовые годы, и, кроме обязательного «arma, armo, armae» и «amore, more, ore, re, e» в голову ничего латинского не приходило. Однако полковник послушно проследовал в отдел рукописей и полюбовался миниатюрами, изображающими различные эпизоды из бурного жития Иринея. В тексте удалось опознать несколько знакомых слов, но, после получасовых попыток, барон посоветовал правнуку признать поражение и отправиться домой.
Уже на выходе из библиотеки наметанный глаз Корфа скользнул по куртке Мика. Взглянув еще раз и убедившись, что не ошибся, полковник подождал, пока они углубятся в тихие арбатские переулки, и там, возле безлюдной подворотни, внезапно схватил Плотникова левой рукой за плечо. Таиться больше не имело смысла, и смущенный Мик извлек на свет божий внушительного вида клинок в кожаных ножнах.
Барон укоризненно покачал головой и, не слушая сбивчивых пояснений наследника по поводу взятой для самозащиты семейной реликвии, вынул оружие из ножен. Тускло сверкнула в неярких лучах вечернего солнца серая сталь. Барон всмотрелся – перед ним был немецкий егерский нож.
– Прадед оставил, – объяснил смущенный Мик. – Бабушка рассказывала, что когда в 17-м коммуняки заварушку устроили, он подарил его деду… Ну, ее брату…
…Нож достался полковнику темной октябрьской ночью 15-го, после короткой вылазки в немецкие окопы. Германский унтер взмахнул им перед самым лицом барона, но ударить не успел – Корф уложил врага из верного нагана. В 17-м он и не думал оставлять трофей шестилетнему Вовке, просто забыл, когда, спасаясь от красногвардейского налета, уходил черным ходом из квартиры.
– Ну, дядя Майкл! – заканючил правнук. – Ну, облом прямо! Почему вы все – с оружием, а я – нет?
– Хорошо, – чуть подумав, решил Корф. – Завтра верну. Только, мон шер, носить его надобно совсем иначе…

Рано утром барон съездил к заутрене на Ваганьково, а затем подошел к знакомому священнику, обратившись к нему с весьма необычной просьбой. Поначалу старик испугался и хотел отказаться, но, еще раз поглядев на Корфа, неожиданно для самого себя дал согласие. Немецкий нож был по всем правилам освящен, и удовлетворенный полковник отправился в город, размышляя о многих вещах сразу – от необходимости уберечь неумеху-правнука от серьезных неприятностей до нерешенной проблемы «кухонной латыни».
В библиотеке не сиделось, и ноги привели Корфа в Дворянское Собрание. Он прошел в небольшой зал, который на этот раз был почти заполнен. Барон не преминул поинтересоваться причиной, и ему охотно сообщили, что Собрание намерено разобрать два животрепещущих вопроса: составление протеста против отделения Малороссии и деятельность малого предприятия «Зико-Рюс». Полковник лишь пожал плечами, еще раз обвел глазами зал и, наконец, заметил в дальнем углу знакомое лицо. Старик Говоруха сидел в заднем ряду, внимательно наблюдая за Корфом.
Повестка дня не особенно интересовала Ростислава Вадимовича, поскольку он охотно откликнулся на приглашение погулять по прекрасным осенним улицам Столицы. Немного пройдясь, Корф и Говоруха присели на лавочке в скверике, любуясь желтеющими кронами высоких кленов.
– Рад вас видеть, Михаил Модестович, рад… – приговаривал старик. – Признаться, подумывал даже вас искать. Вы же теперь, можно сказать, знаменитость!
– А-а! – понял Корф. – Да-с, побывал в «чеке». Довелось…
– Именно, что в «чеке», – поспешно согласился Говоруха. – Видел, видел, как Миша Плотников выступал… А я, знаете, Михаил Модестович, грешным делом вам не поверил. Походил, поспрашивал, даже в эту самую «чеку» запрос послал…
– Это вы о чем? – насторожился полковник.
– Как бы это помягче… В общем, не было у Владимира Михайловича Корфа сыновей. Так что я не ошибся. Никаких Корфов в Канаде нет – по крайней мере, потомков Модеста Корфа.
– Да… – печально вздохнул барон. – Не было у Вовки детей, Славик. Он и был последним Корфом.
– Не последним! – старик перешел на шепот. – Я, конечно, стар, Михаил Модестович, да и Совдепия ума не прибавила, да только тебя, Миша, и на том свете узнаю! Вначале, признаться, чуть не спятил, отвык от такого в эпоху, так сказать, диалектического материализма. А потом понял: нет, не спятил, и ты, Миша, не самозванец! Именно ты меня за уши таскал…
– Был грех! – хмыкнул барон, которому совершенно расхотелось играть в собственного правнука. – А нечего было, Славик, наушничать!
– Но ты же погиб, Миша… – еле слышно выговорил старик. – После войны Елена искала тебя, ездила в Харьков, потом в Таганрог. Ей сказали, что ты погиб еще в 19-м… Володя так гордился тобой! У него всегда висела твоя фотография – и в 20-х, и даже потом, когда началась эта мясорубка…
– Не надо… – слышать о сыне, которого он запомнил шестилетним, Корф был не в силах.
– Я не знаю, почему ты здесь, Миша. Кто прислал тебя… и за кем.
– Брось, Славик! – нашел в себе силы усмехнуться барон. – В наш век, как это вы называете… научно-технического прогресса принимать меня за тень отца Гамлета!..
– А хотя бы и так… Я очень рад тебя видеть, Миша.
Давние знакомые, постепенно оставив патетический тон, разговорились о делах давних и не очень. Говоруха все больше жаловался на маленькую пенсию, грубость нынешней молодежи и соседей по коммуналке. Корф, дабы не смущать старика невероятными событиями, приключившимися с ним самим, походя посетовал на казус с латинской рукописью. Барон был почти уверен, что после семи десятилетий комиссародержавия найти в Столице латиниста не представляется возможным.
– Мне бы твои проблемы, Миша, – покачал головой Говоруха. – Давай свою рукопись. Я ведь филолог…

На следующий день барон, Мик и Говоруха встретились в библиотеке. Накануне Корф вернул правнуку нож и долго обучал его искусству ношения холодного оружия. Теперь куртка юного Плотникова выглядела совершенно безупречно.
Рукопись Овернского Клирика изучали уже втроем. Говоруха, надев очки с сильными диоптриями, внимательно всмотрелся в изящные буквицы и поинтересовался, требуется ли полный перевод, общее изложение или отдельные фрагменты. В иное время барон, да и Мик, не возражали бы против редкой возможности прочитать целиком уникальную рукопись, но оба понимали, что это может занять не одну неделю. Поэтому Мик попросил Ростислава Вадимовича найти фрагмент, где говорится о заклинании, применявшемся святым Иринеем для воскрешения умерших. Говоруха, прикинув толщину рукописи, пообещал позвонить через несколько дней.
Тем же вечером в квартире Лунина собралась вся компания. Фрол привел Лиду, которая пришла с внушительного вида папкой, где оказались ее новые работы, а также рисунки самого Фрола. Картины рассматривали долго. От комментариев, однако, воздержались – кроме Мика, который заявил, что лучшего «сюра» видеть ему еще не приходилось, после чего посоветовал найти подходящего покупателя среди многочисленных «баксовых» гостей Столицы. Затем были продемонстрированы рисунки Фрола. Дхар смущенно смотрел в сторону, но рисунки, портреты и небольшие пейзажи, по общему мнению, были хороши.
– А вот еще, – Лида достала последний лист. – Это Фрол вчера…
– А вот это – сюр! – первым подал голос Плотников. – Ну, Фрол Афанасьевич, вы прямо Дали!
…С рисунка глядело жуткое чудище, отдаленно напоминающее первобытного человека, огромное, заросшее шерстью, с раскинутыми мохнатыми лапами. Глаза горели, страшная клыкастая пасть щерилась.
– Однако, – заметил барон. – Лихо вы это, Фрол!
Кора молча посмотрела на Келюса. Тот незаметно кивнул – только они поняли, что дхар попросту нарисовал автопортрет.
– Круто, воин Фроат, – резюмировал Келюс. – Это можно сразу на выставку.
– Я ему говорила, – загорячилась Лида, кивая на молчавшего дхара. – Можно договориться, хотя бы у нас, на Малой Грузинской. И вообще, Фролу нужно учиться.
– Вот, елы! – не выдержал тот, слышавший подобное явно не впервые. – Хватит уже, выучился. Один техникум, в карету его! Снится даже…
– Учиться вредно, – согласился Лунин. – А вот загнать бы твои шедевры, ежели не возражаешь, не мешало бы. Не при дамах будь сказано, наши депансы…
– Да я что? – пожал плечами Фрол. – Только кто их купит, елы? Сейчас таких картин в Столице хоть…
Он не договорил и смущенно покосился на Лиду.
– Я могу попытаться, – влез вездесущий Мик. – Есть на примете чувак… Вы не возражаете, Фрол Афанасьевич?
– Михаил! – возмутился Корф. – Помилуй, заниматься гешефтами? Да я лучше часы продам, все-таки серебряные, «Буре»…
– Дядя Майкл! – вытаращил глаза правнук. – От тебя ли слышу? Ты будто не из Канады, а из Тургенева!
Барон, сообразив, что зарапортовался, умолк.

Говоруха позвонил на следующий день. Мик был в институте, и барон направился в библиотеку сам.
Давний знакомый Корфа действительно вполне сносно помнил латынь. Особых трудов рукопись не доставила: переписчик оставил многословные заглавия каждого раздела, а заодно и глоссы – комментарии на полях. Нужное место Говоруха отыскал почти сразу, тем более, что оно было единственным, где упоминалось о воскрешении. Впрочем, Ростислав Вадимович сразу же разочаровал барона, пояснив, что собственно об оживлении мертвых речь там не шла.
– Понимаешь, Миша, – увлеченно частил Говоруха, сам весьма заинтересовавшийся далекой от его пенсионной жизни проблемой, – у католиков вопрос о воскрешении мертвых, как бы это точнее сказать… не особо муссируется. То есть, они, само собой, верят в конечное Воскресение, христиане все-таки. Но что касаемо воскресить в данном, так сказать, конкретном случае…
– Ага, – сообразил Корф, – что-то помню… Ведь даже Спаситель – и тот воскресил Лазаря да еще троих.
– Именно. В Житиях случаи воскрешения особо не акцентируются. А вот у святого Иринея этот вопрос вообще ставится иначе. Ты, наверное, помнишь, Миша, что Ириней Лионский был великим борцом с бесами…
– Конечно, помню, Славик, – хмыкнул полковник. – Регулярно перечитывал Иринея – особенно перед атакой.
– Актуально, – согласился старик. – В России Иринея не особо знали, все-таки чужак… Короче, боролся он с бесами, а они, в свою очередь, стремились его искусить. Вернее сказать, тщились – и не могли, само собой. Но пару раз они были близки к успеху, и этот случай как раз из таких.
Говоруха замолчал, неторопливо перелистывая тяжелые пожелтевшие страницы.
– Вот этот раздел, Миша. Тут Ириней еще сравнительно молод, хотя и достаточно известен. Итак, в одном городе жил некий всеми уважаемый муж. Нищих оделял, на церковь Божию жертвовал. Всем хорош был, но, увы, увлекся чернокнижием. И уловил его тот, кого поминать не станем, в свои сети. Когда сей муж умер, то не успокоился, а стал, как здесь сказано, не жив и не мертв, страх для ближних и укор для благочестивых. Упырем, одним словом…
Барон невольно вздрогнул.
– Вызвали Иринея. Тот, не имея еще должного опыта, а попросту, не зная, что подобные случаи лечатся только осиновым колом… Это я уже от себя, Миша.
Корф опять вздрогнул и даже как-то поежился.
– …Решил попытаться. Молился, изгонял беса – и без всякого результата. А тут Нечистый и явись. Не в собственном, натуральном, обличье, а под видом некоего ученика Иринеева. И предложил средство…
Корф стал слушать очень внимательно, хотя какой-то непонятный страх начал подкатывать к горлу.
– Это было заклинание. Ученик, то есть не ученик, а тот, кто себя за него выдавал, посулил, что, произнеся заклинание, Ириней сможет отпустить заклятую душу. То есть, как видишь, не воскресить, это вещь вообще невозможная, а именно спасти, разорвать цепи, так сказать. Попросту – подарить нормальную смерть, без осинового кола.
– Я понял, – прервал его Корф неожиданно хриплым голосом.
Старик, внимательно поглядев на него, покачал головой и вновь заглянул в книгу.
– Ириней усомнился. Всю ночь он молился, а под утро, как и следовало ожидать, было ему видение. Явился ангел и возвестил, что заклинание это – ловушка. Тот, кто его произнесет, действительно снимает заклятие с жертвы, но одновременно сам становится заклятым – то есть, берет проклятие на себя. Ну, Ириней шуганул этого лжеученика, а богача-чернокнижника, тут не сказано, но подразумевается, излечил осиной. Бесы в очередной раз осрамились, вот и сказке конец. Все…
– Значит, – неуверенно поинтересовался Корф, – прочитай Ириней это заклинание, то сам бы стал э-э-э… вампиром?
– Всенепременно. Во всяком случае, так пишет этот Гийом де Ту. Типичная католическая байка, так Мише Плотникову и передай. И мой ему совет: пусть поменьше таким чтивом балуется.
– Так и передам, – пообещал барон. – Слушай, Славик, а самого заклинания в тексте нет?
– Да что ты! – достаточно естественно возмутился Говоруха. – Это в католическом-то Житии?
– Покажи это место!
– Нет тут его! – решительно заявил старик, но тут же прибавил тихим, еле слышным голосом: – То есть, в основном тексте, конечно, нет, да и быть не может, но на полях… Там есть глосса, более поздняя, сделана совсем другим почерком. Смотри, Миша… Только, видит Бог, зачем тебе это?
Барон вгляделся в указанный абзац. На полях тонким мелким почерком, зелеными, чуть выцветшими от времени чернилами, было написано несколько строчек.
– Могу продиктовать, – предложил Говоруха. – Если хочешь, конечно. Не думал, что ты любитель подобной экзотики.
– Не хочу! – резко заявил Корф. – Насколько я понимаю, вслух это произносить нельзя. Ты мне это напишешь – кириллицей. И вот что, Славик: Мику, то есть Мише Плотникову, об этом ни слова. Историю расскажи, да я и сам ему изложу, а об этом – молчи!
– Охотно, – кивнул Ростислав Вадимович. – Признаться, эти увлечения мне никогда не нравились. Католическая мистика, да еще худших времен! Тогда во Франции как раз расплодились катары…
Корф несколько раз прочитал написанное на клочке бумаги заклинание, затвердив его наизусть. Сам листок, выйдя из библиотеки, он разорвал на мелкие кусочки и сжег в ближайшей урне.
Мик был разочарован, заявив, что Ириней попросту струсил, а Овернский Клирик оказался до тупости нелюбознательным. Впрочем, подумав, Плотников решил, что еще не все потеряно, и он сядет за второй том Папюса. К тому же, юный Плотников был изрядно занят: исследования странного значка подходили к концу, вдобавок его ожидали хлопоты с рисунками Фрола и авангардистскими изысками Лиды, которые Мик собирался «толкнуть». Корф несколько успокоился – его наследник, кажется, сумел избежать сетей, в которые чуть было не попался тот, чье житие описал французский монах.

Глава 9. Алия

Прошло несколько спокойных дней. Осень постепенно вступала в свои права; бульвары Столицы оделись в воспетые когда-то Поэтом багрец и золото, бурное лето страшного года Белой Козы уходило, унося с собой терпкую романтику ночного противостояния у бетонных баррикад и сладкий привкус недолгой свободы.
Келюс прошелся по столичным институтам, пытаясь пристроиться хотя бы на временную работу, но борец с режимом оказался столь же не нужен в сентябре, как и в июне. Лунина не особо печалила подобная перспектива, но денежный вопрос с каждым днем становился все более ощутимым. Впрочем, Мик не дремал. Вечером, на третий день после встречи Корфа со стариком Говорухой, Плотников явился в Дом на Набережной с важным и даже несколько таинственным видом. В квартире он застал Келюса, барона и Кору, вообще редко выходившую из дому. Фрол с Лидой отсутствовали. Узнав, что их нет, Мик немного огорчился, но ждать не стал и эффектным жестом выложил внушительную пачку десятирублевок.
– За все сразу! Ништяк!
– Это доллары? – поинтересовался наивный Корф.
– Ну, дядя Майкл, – смутился Мик. – Не обломилось с долларами.
– Молодец! – рассудил Лунин. – Подожди Фрола, сам ему отдашь.
Дхар вернулся поздно. Мик торжественно вручил ему деньги, присовокупив, что снежный человек особо понравился покупателю. Фрол, равнодушно взвесив на ладони пачку, передал ее Келюсу, велев отсчитать долю Лиде, а остальное оставить на хозяйство.
– А у меня кое-что есть, – заметил Мик, когда вопрос был закрыт. – Могу рассказать.
– Про Папюса, елы? – хмыкнул не отличавшийся деликатностью дхар, чем явно обидел юного Плотникова.
– Ага, про Папюса. Между прочим, Фрол Афанасьевич, я кое-кого специально два часа ждал, чтобы потом лишний раз не пересказывать. Сами же просили… – и Мик извлек из кармана металлическую коробочку, в которой, обложенный ватой, лежал значок с усатым профилем.
– Ну, положим, сэр Мик, – не преминул вставить Келюс, – кое-кто, не будем показывать пальцами, сам предложил свои услуги.
– Ну вот, и вы тоже!
Впрочем, обижался Плотников недолго. Поломавшись для приличия, он поудобнее уселся в кресле и положил перед собою значок.
– Дамы и чуваки, – начал он, – рад сообщить, что многодневные труды на государственном и строго режимном оборудовании, равно как использование интеллектуальных возможностей нашей лаборатории, позволили прийти к весьма стебному выводу…
– К чему? – взмолился барон. – Михаил, ради Бога…
– То есть, к выводу забавному и прямо-таки удивительному. Учитывая высокий образовательный уровень присутствующих… Фрол Афанасьевич, не меняйтесь в лице, пожалуйста!.. Итак, прежде всего, дамы и чуваки, внутри медного корпуса находится небольшой плоский диск, выполненный из сложного сплава. Диск создает сильное энергетическое поле, то есть, имеет внутри себя источник энергии. Это весьма любопытно, даже стебно, но далеко не все. Самый кайф начался, когда мы попытались проверить его взаимодействие с другими источниками энергии…
Увы, студент Бауманки все же увлекся, и дальнейшая его речь, обильно уснащенная терминами, оказалась куда сложнее для восприятия. Можно было лишь понять, что упомянутый диск создавал вокруг себя поле с очень сложными, постоянно меняющимися характеристиками. Временами оно даже становилось видимым, и тогда вокруг значка появлялся странный розоватый ореол, хорошо заметный в темноте.
– В общем, дамы и…
– Господа, – не выдержал Корф.
– И господа, – подхватил Плотников. – Этот изящный образец прикладного искусства времени культа личности является ни чем иным, как миниатюрным… Догадываетесь? Ну, господа гуманитарии, вы же мне сами рассказывали: источник неизвестной, но сильной энергии, способный преобразовать воздействие внешних полей самым неожиданным образом…
– Скантр! – негромко проговорила Кора, и довольный Мик отвесил девушке изысканный поклон.
– Постой, постой… – поразился Келюс. – Ну, ничего себе, бином… Откуда же он взялся?
– Ну, это уже вам виднее, мсье Лунин, – развел руками Плотников. – Это вам такие подарки дарят. Ну, теперь доступно?
– По крайней мере понятно, зачем этот гад Волков искал его, – согласился Фрол. – Только откуда ему известно о значке?
– Он и не говорил, что это значок, – пожала плечами девушка. – Волков лишь знал, что нечто подобное имеется в квартире. Наверно, просто почувствовал. Мы… такие как он и как я… чувствуем это…
– Поле, – подсказал Мик.
– Да, это поле. Когда я впервые вошла сюда, то сразу услышала какой-то легкий звон…
– Еще бы! – кивнул Плотников. – Поле у такой маленькой фишки…
– Михаил! – вновь воззвал Корф.
– То есть вещицы, очень сильное. А вот как она сюда попала – вам, мсье Лунин, виднее. Если это сделал Тернем, то остается снять шляпу. Но даже гению нужны материалы, а такого сплава, как тот, что внутри значка, на Земле, судя по всему, нет. То есть, на Земле-то он как раз и есть, но материалы, рискну предположить, внеземные…
Спорить никто не стал. Плотников, убедившись, что научный спор закончен, вздохнул:
– Благодарности в приказе я, похоже, не получу. Готов этим пренебречь и приступить к параграфу номер три. Напоминаю, концерт Алии послезавтра.
Все переглянулись. Лунин предложил, не мудрствуя, просто сходить на концерт, а в антракте, вместе с другими почитателями таланта Алии, попытаться проникнуть за кулисы. Однако Мик тут же возразил, заметив, что охрана «звезды» отсекает всех любопытствующих, включая фанатов и журналистов. Тогда в разговор вступил барон, предложив вначале выслать разведку. По его мнению, не существует помещений, в которые нельзя войти через запасной вход или окно. Кроме того, считал полковник, совсем необязательно попадать за кулисы – Волкова можно подстеречь и на улице. С Корфом согласились, назначив разведку на завтра. Мику было велено озаботиться билетами, а заодно узнать свежие слухи по поводу Алии и ее окружения.
Когда все было согласовано, Келюс включил телевизор. Новости не отличались разнообразием, но внезапно все насторожились. Диктор с присущим его профессии цинизмом сообщил о двух малоприятных происшествиях: в Столице покончил с собой крупный работник аппарата запрещенной партии, а в лесу, неподалеку от города, найден обезображенный труп полковника милиции Курбяко, находившегося в розыске. В качестве комментария диктор присовокупил, что покончивший с собой функционер был связан с партийными архивами, а дни свои завершил традиционным уже способом, прыгнув с балкона. Про Курбяко ничего сказано не было. 
– Лихо, – заметил Келюс. – Эти прыжки с балкона – прямо-таки стиль. Похоже, все, кто видел эти проклятые бумажки…
– Курбяко – который бензин экономил? – вспомнил дхар. – Знаешь, Француз, а нам с тобой еще повезло!

На следующее утро барон отправился в сопровождении Лунина к «Олимпийскому», где намечался концерт. Корф обошел вокруг здания несколько раз, внимательно изучая все входы, окна и люки.
Вечером все вновь собрались вместе. Совершенно неожиданно Фрол пришел в сопровождении Лиды, посему приходилось то и дело переходить на эзопов язык. Впрочем, Келюс поступил мудро, выдав Лиде несколько роскошно изданных альбомов из библиотеки деда, а заодно и семейную реликвию – рисунки знаменитого художника Ингвара, хранимые Луниным-старшим еще со времен гражданской войны. Юная авангардистка ойкнула и тут же отключилась, уйдя мыслями далеко от нелегких проблем дня нынешнего.
Первым докладывал барон, сообщив, что в зал можно проникнуть через семь входов, не считая двух весьма подходящих окон и одного люка, причем два хода ведут, судя по всему, именно за кулисы. Один из них используется постоянно, а второй обычно заперт. Хлипкий, замок не вызывал у барона особого почтения.
– В общем, господа, – резюмировал он, – если из зала проникнуть за кулисы будет невозможно, то рискну предложить свои услуги. Удобств особых не обещаю, но дверь вышибить берусь.
– Уголовщина, дядя Майкл, – поморщился Плотников. – Не знаю, как у вас, в Квебеке, но у нас за такое и повязать могут.
– У вас в Квебеке, – с достоинством ответствовал Корф. – Тоже могут, как это ты изволил выразиться?
– Повязать. То есть…
– Я понял, – смилостивился барон. – Но, любезный кузен, равно как и все присутствующие, я предложил это на крайний случай. По-моему, проникать за кулисы нет ни малейшей нужды.
– Почему? – вскинулся Келюс.
– Помилуйте, Николай, – развел руками Корф. – Представьте себе, что вы посланы в разведку и вам надо получить сведения о каком-нибудь вражеском гарнизоне. Помнится, в сентябре 16-го, недалеко от Дубно…
Барон поглядел на Мика и Лиду и осекся.
– Об этом написано в одной очень любопытной книге… Представьте себе, господа, Юго-Западный фронт, сентябрь, дожди молотят еще с середины августа, курево не подвозят. Наступление захлебывается, в штабе – ругань, и тут поручают мне… Простите, господа, увлекся… Одному капитану, перейти линию фронта и взять «языка». Против нашей дивизии… То есть той дивизии, где служил этот капитан, стояли австрийцы, бригада гонведов…
– Кого-кого? – не понял Мик.
– Венгерских солдат, – пояснил всезнайка-Келюс.
– Совершенно верно, Николай, – подтвердил Корф. – Воевали они, признаться, неплохо, но к этому времени мы, то есть та дивизия, о которой в книжке написано, измотала их изрядно. Им на подмогу перебросили два немецких батальона. И вот этот капитан, господа, с отделением был послан выяснить, что там затевается.
Полковник грустно вздохнул.
– Разболтался я что-то, извините… Обожаю, мон шер Мик, военную историю!.. Так вот, немецкий штаб стоял на хуторе и охранялся образцово. Можно было, конечно, вломиться, нашуметь, наскандалить. Но я… то есть, этот капитан, поступил проще. Там было всего две дороги, ведущие на хутор. Капитан поставил по пять нижних чинов в засаду возле каждой и уже через три часа прихватил «языка». С тем и отбыл, без единого выстрела и, естественно, потерь. Правда, комарье, поверите ли, чуть не съело!
– И как? – поинтересовался Келюс. – Наградили этого капитана?
– А как же! – встрепенулся Корф. – Владимир с мечами и бантами! Вообще-то могли дать и Георгия, ведь, господа, «язык»-то был первоклассный. Полковник, да еще с документами!
– Я тебя понял, Михаил, – вмешался Фрол. – Станем у обоих входов и подстережем Волкова, когда он с концерта пойдет.
– Естественно. Придется поскучать, конечно, зато все сделаем чисто – и проследим до самой берлоги. Ведь у нас есть авто, Мик?
– Хорошо придумано, Михаил Модестович, – вмешалась Кора, – но это не поможет. Волков может не пойти через обычный вход…
– Перекроем запасной, – вмешался Келюс.
– Он не пойдет и через запасной. Волков очень осторожен, никто не видит как он приходит, и как он уходит…
– Подземный ход? – загорелся Плотников. – В таких залах всегда что-нибудь такое предусматривают – для начальства.
– Он может оказаться внутри и без подземного хода. Волков это умеет. Если он и будет на концерте, то не в зале. Значит, надо обязательно пройти за кулисы…
– Ну, раз такой ремиз, – решил барон, – попробуем с дверью.
– Не надо, – грустно улыбнулась девушка. – Туда пойду я. Я тоже… В общем, я смогу пройти. И кроме того, я его почувствую…
– Кора! – встревожился Фрол. – А ведь он, елы, тебя тоже почует!
– Там буду не одна я… такая. Если что, успею уйти.
И девушка как бы случайно прикоснулась к груди, где, как помнил Фрол, висел крестик, подаренный Варфоломеем Кирилловичем.
– Итак, принимается, – решил Келюс. – Двое стерегут входы, Кора проходит внутрь… Да, кто эти двое?
Барон и Мик тут же вызвались идти в дозор.
– Дежурить весь концерт не стоит, – продолжал Лунин. – Надо дождаться начала, убедиться, что Волков там, а потом минут за десять до окончания выйти.
– Когда Алия будет петь на «бис», – вставил Мик.
– Именно. Все остальные будут в зале. Получим, бином, эстетическое удовольствие и понаблюдаем. Все решили?
– А меня слушать не будете? – с обидой в голосе вопросил Плотников. – Я всех тусовщиков обошел, старался!..
…Навестив своих эстрадных знакомых, Мик сумел узнать что намечается скандал. Несколько наиболее оголтелых патриотических группировок, ратующих за народную нравственность, готовились прийти на концерт во всеоружии и дать бой заезжей диве.
Келюс рассудил, что подобная заварушка скорее поможет, чем помешает. Правда, в этом случае всем надо держаться вместе и желательно – подальше от дебоширов.
– Ну, так чего? – не понял его опасений Мик. – Возьмем «стволы»…
Он не успел договорить и осекся. Лида, которая, казалось, безвозвратно витала в мире галереи Уффици, отложила альбом в сторону и внимательно слушала беседу.
– Я… это… – промямлил Плотников, но было поздно. Курносая художница медленно встала, глядя на всю компанию с плохо скрытым испугом.
– Лид, ты чего? – Фрол тоже вскочил, исподтишка демонстрируя Мику кулак.
– Ребята… – растерянно проговорила любительница авангарда. – Вы… вы что, бандиты?
Келюс и Фрол растерянно переглянулись, барон же изрядно смутился.
– Кого-то выслеживаете, постоянно говорите о каких-то тайнах, об оружии… Фрол, Николай, да вы что? Вас же арестуют!
Келюс только вздохнул. Оказывается, Лида умела замечать в жизни еще кое-что, кроме Ренуара и Комара с Меламидом.
– Когда вы пропали, Николай, я подумала, что вы действительно – демократ, с вами сводят счеты совковые козлы. Вы, Мик, так хорошо об этом выступали по телевидению. А выходит, на самом деле вы…
– Господа! – воззвал Корф. – В самом деле, скверно получается! Лидия может решить, что мы, с позволения сказать, галантерейщиков грабим! Николай, следует рассказать…
– Нет, – поморщился Лунин. – Михаил, не забывайте, чем мы заняты. Лида, поймите, то, что мы делаем, – очень опасно. Вам лучше об этом не знать…
– Да, конечно, – в голосе девушки звучали одновременно обида и страх. – Я… я пойду. Фрол, не провожай меня.
Дхар вскочил, бросился вслед за Лидой, а затем неуверенно остановился. Хлопнула входная дверь.
– Беги за ней, чукча! – велел Келюс. – Расскажи ей… что сможешь!
Фрол растерянно произнес «ага» и исчез.

Дхар вернулся поздно, когда все, кроме Келюса, уже спали. Не став вдаваться в подробности, он сообщил, что рассказал Лиде историю с партийными документами. О прочем, во что с первого раза поверить невозможно, дхар, естественно, умолчал. Вид у него при этом был весьма невеселый.
…Барону спалось скверно. То и дело снились кошмары. В привычные фронтовые сновидения врывалась всякая нечисть и нежить, вместо комиссарских шинелей под прицелом пулемета оказывались красномордые упыри, которых обычные пули не брали, запас же серебряных был разворован шкурами-интендантами… Проснувшись в очередной раз в холодном поту, Корф взял пачку сигарет и направился на кухню. Не став включать свет, он сел на стул возле окна и жадно затянулся, надеясь прогнать одурь.
Внезапно барон понял, что он не один. Рядом с ним тихо, настолько, что не было слышно дыхания, стояла Кора. Корф вздрогнул от неожиданности, всмотрелся, и его вновь передернуло – от девушки шло еле заметное зеленоватое свечение.
– Не спится, Михаил? – одними губами, почти без всякого выражения, спросила Кора.
– Нет… да… в общем, по всякому, – растерялся полковник. – Кошмары, сударыня, замучили. Упыри мерещатся, кол им всем осиновый!
Тут он сообразил, что сморозил явную глупость, но извиняться было еще несуразней.
– Кол не поможет, – равнодушно ответила девушка. – Если душа заклята, ее не освободит даже разрывная пуля в сердце…
– Ради Бога, Кора, что вы такое говорите? – возмутился Корф.
– Правду… Здесь все меня принимают за больную, даже вы. Ваш Мик… Он славный мальчик.
– Про Папюса толковал, сударыня? – вздохнул барон.
– Да, – улыбнулась Кора. – Про Папюса, про Елену Блаватскую, чудодея мсье Филиппа и про тибетскую Книгу Мертвых. Он даже рассказал про древнюю рукопись о святом Иринее и жаловался, что ее автор не записал какое-то заклинание. Если бы это было все так просто!
– Кора… – барон на мгновение запнулся. – Мику, паршивцу, ей-ей уши надеру!.. Но рукопись об Иринее действительно существует…
И он как можно точнее передал то, что слышал от Ростислава Говорухи.
– Конечно, это может быть простой выдумкой… мистификацией, но заклинание я помню. На крайний случай…
– Михаил Модестович! – прервала девушка. – Михаил! Ради Того, к Кому обращаться я не имею права, – забудьте об этом! Если заклинание – выдумка, оно не поможет. А если правда – вы понимаете, что будет с вами?
– Пока не очень. Признаться, пробовать не тянет. Представляете: гвардейский офицер и… А посему все сие ерунда! Прищучим упыря – и баста!
– Волков храбр, – задумчиво проговорила Кора, – но боится смерти куда больше, чем обычные люди. Там его ждут уже давно. Волков как-то проговорился, что смерть принесет ему какой-то молодой солдат… или офицер, не помню. Он в это верит – и не щадит никого.

С утра Корф и Мик, ночевавший эту ночь у Келюса, отправились к «Олимпийскому». Барон, человек серьезный, решил действовать наверняка. Правнука он взял с собой не столько ради автомобиля, поскольку в погоню по оживленным столичным улицам не очень верил, сколько ради собственного спокойствия. Польщенный доверием Плотников клятвенно обещал во всем слушаться канадского кузена.
Остальные не покидали квартиры, кроме Фрола, который отправился к художнице, обещая вернуться в самое ближайшее время. Пришел он, однако, нескоро, причем не один, а с девушкой. Лида заявила, что по-прежнему не понимает, отчего самочинные сыщики не заявят на Волкова в милицию, но Фрола одного не пустит. Вздохнув, Келюс согласился, велев дхару не отпускать от себя авангардистку ни на шаг.
Часа в четыре пополудни позвонил Мик. Пожаловавшись на недостаток сигарет, он сообщил, что прибыл автомобиль с багажом певицы. Охраняли его действительно тщательно, но ни Волкова, ни самой Алии пока не было. Вскоре Келюс дал команду выступать, и все вместе направились к «Олимпийскому». На станции метро было людно – похоже, намечался аншлаг. У громадного здания спорткомплекса, стены которого пестрели гигантскими плакатами, изображавшими полуобнаженную диву с раскосыми восточными глазами, уже клубились толпы поклонников. Среди юнцов и девиц с несмываемым клеймом ПТУ на лбу, Келюс заметил группу крепких мужчин, явно не из числа тех, что посещают концерты поп-звезд. Лунин удивился, но тут один из них развернул имперский бело-черно-золотой триколор, а еще у нескольких Николай заметил свернутые транспаранты. Все стало ясно – патриоты готовились к бою.
Народ валил валом, и городские власти заранее оцепили здание тремя кордонами людей в форме. Первый ощетинился внушительного вида дубинками, которые время от времени угрожающе вздымались, заставляя толпу сохранять терпение. Впрочем, зрители вели себя тихо, приберегая эмоции для самого концерта.
Оставив Фрола и девушек в стороне от основного потока и запретив им сходить с места, Лунин направился к одной из запасных дверей, где должны были находиться барон и Мик. Он застал юного Плотникова в одиночестве – барон, любивший основательность, лично дежурил у наглухо закрытого служебного хода, надеясь подстеречь нежданных гостей.
Мик держался гордо. Ради пущей таинственности он водрузил на нос темные очки вместо обычных и демонстративно смотрел в противоположную от входа сторону, лишь время от времени бросая назад осторожные взгляды. Первым делом он закурил сигарету из пачки, привезенной Келюсом, а затем приступил к докладу.
Выгрузку багажа они наблюдали вместе с бароном, который мог лично опознать Волкова. Однако среди охраны, грузчиков и прочей обслуги майора обнаружить не удалось. Не мелькали в толпе и черные куртки – охранники Алии были одеты в цивильное.
– А багаж? – напомнил Николай.
– Обычный, – пожал плечами Мик. – Аппаратура, усилки, клавишник, инструменты всякие, контейнеры.
– Большие контейнеры? – Лунин вспомнил то, что капитан-гэбэшник рассказывал Корфу.
– Не-а, я же говорю – обычные. – Мик подумал и добавил. – Один, вроде, крупный. На нем еще надпись – «Не кантовать!», как на телевизоре.
Келюс велел Мику подождать еще десять минут, а потом вместе с полковником идти в зал, сам же вернулся к основным силам. Похоже, первая часть замысла – засада – провалилась. Фрол нетерпеливо покосился на Лунина, но тот, отрицательно покачав головой, в двух словах обрисовал ситуацию. Дхар пожал плечами и взглянул на Кору. Та кивнула.
– Там два входа, – принялся было объяснять ей Келюс. – Один открытый…
– Не надо, – остановила его девушка. – Я сама. Дайте мне билет, Николай, я скоро вернусь.

Вскоре Лида, Фрол и Келюс оказались в зале. Места были достаточно далеко от сцены, зато близко от входа, что в данном случае имело свои преимущества. Для полной гарантии Николай захватил мощный полевой бинокль, чтобы не упустить ничего из происходящего в зале.
Публика, заполнившая «Олимпийский», уже свистела и вопила, требуя начала. Справа от сцены сгрудилась сотня мрачного вида патриотов; они сидели молча, держа наготове плакаты, транспаранты и, как заметил Лунин, несколько мегафонов. Те, кто готовил концерт, опасались чего-то подобного, поскольку здесь же расположились люди в синей форме, а у самых подмостков стояли молодые люди спортивного вида в штатском. Фрол, взяв у Николая бинокль, внимательно их оглядел, но никто из охранников не напоминал красномордых головорезов Волкова.
– Наверное, Алия не приехала, – Келюс поглядел на часы. – То-то наши ее не видели.
– Они всегда опаздывают, – откликнулась Лида, чаще Лунина бывавшая на таких мероприятиях. – Марку держат.
– Марку, елы, – пробормотал Фрол, не бывший поклонником поп-эстрады. – Обезьяны, в карету их!
– Фрол, нельзя же так обобщать! – удивилась курносая. – Алия не лучшая, конечно, но не все же там козлы!..
В ответ дхар лишь пожал плечами.
Через несколько минут, когда в зале уже стоял сплошной рев, появились Мик и барон. Корф устало опустился в кресло и махнул рукой. Келюс понял, что ничего интересного обнаружить не удалось.
– Странно, – пробормотал Плотников, снимая темные очки и надевая обычные. – Алия так и не приехала. Во, облом!..
Тут свет наконец-то погас, грянули аплодисменты, ударила разудалая музыка, и занавес поехал в сторону. Через несколько секунд на сцене появилась, вся в цветных пятнах подсветки, высокая худая брюнетка с красивым восточным лицом, на котором, казалось, навсегда застыла широкая и абсолютно неестественная улыбка. Брюнетка, размахивая обнаженными руками, выскочила на середину сцены и послала публике воздушный поцелуй.
– Алия! – констатировал Келюс. – А кто-то, бином, говорил, что не приехала.
– Ремиз! – растерянно воскликнул Корф. – Первый раз в жизни такое. Прошляпили! Десять суток ареста!..
Алия запела, но Лунин слабо вслушивался, ему было не до сомнительных вокальных достоинств певицы. Если барон со всем своим опытом не заметил, как Алия проникла в здание, то приходилось признать, что к этой экспедиции они подготовились из рук вон плохо.
Место рядом с Николаем пустовало – билет был у Коры, но девушка до сих пор не появилась. Фрол пару раз выразительно поглядывал на Келюса, в ответ тот лишь пожимал плечами, хотя понемногу начинал волноваться. Между тем, после нескольких песен обстановка в зале постепенно накалялась. Наконец зазвучало «Дорогой, ты улыбнулся», и некоторые наиболее рьяные поклонники полезли прямо на сцену. Заработали милицейские дубинки, по проходу повели первых задержанных. Лунин уже намеревался высказаться по поводу всего происходящего, как вдруг почувствовал легкое движение воздуха перед самым лицом. Ветер был неожиданно холодный, вызывающий озноб. Келюс бросил взгляд налево, где только что было пустое кресло и обомлел: там сидела Кора. Девушка выглядела очень бледной. То ли из-за плохого освещения, то ли по иной причине, но кожа на ее лице казалась странного желто-зеленого цвета.
– К-кора… – оторопел Лунин. – Ты… у тебя все в порядке?
– Волков там, – еле слышно отозвалась она. – С ним еще двое. Они переоделись, но я их сразу узнала. Боюсь, они меня тоже, но я успела уйти.
– Волков тут, – шепнул Келюс барону, а тот передал по цепочке дальше.
Первое отделение подходило к концу, и Алия начала петь свой знаменитый шлягер, посвященный переживаниям вдрызг пьяной женщины. Девчонки-пэтэушницы заранее вопили от восторга, кто-то принялся танцевать прямо в проходе, но тут над правым флангом взвилось трехцветное знамя, крепкие руки развернули транспаранты, плохо видимые в полутьме, и голоса, усиленные мощными мегафонами, заревели на весь зал:
– Долой сионизм! До-лой си-о-низм! До! лой! си! о! низм!
Зал ответно взвыл. К транспарантам потянулись ручищи, но патриоты были явно готовы к такому навороту. Вокруг транспарантов, флага и людей с мегафонами сомкнулась живая стена.
– О чем это они? – поразился барон. – Или у вас так принято?
Мик вкратце объяснил кузену из канадской провинции значение упомянутого патриотами термина. Барон глубоко задумался, а затем, нерешительно осведомился:
– Но… мон шер, разве мадемуазель Алия – тоже? В мое время… То есть, у нас в Канаде ее приняли бы скорее за хивинку… туркменку… татарку…
– До-лой! До-лой! Си-о-низм! – продолжали стонать патриоты.
– Эх, дядя Майкл! – снисходительно пояснил Мик. – У нас сейчас что татары, что узбеки, – все они тоже…
– Как? И узбеки? Однако… – Корф окончательно растерялся.
У эстрады между тем заваривалась серьезная каша. Первый натиск патриоты отбили успешно. Неорганизованные и необученные болельщики отступили, милиция же по-прежнему не двигалась с места, словно происходящее ее не касалось. Алия все еще пела, совершенно не замечая беспорядка. У Келюса мелькнула мысль, что певица напоминает ему биоробота из дурных американских фильмов.
– Люди русские! – неожиданно вострубил бородатый патриот, перекрикивая общий гвалт. – Православные! Покайтесь! Покайтесь, что пришли сюда на игрище бесовское! Раздавим врагов Святой Руси от моря Белого до моря Желтого! Да сгинут предатели, жидами купленные! Черноморский флот был, есть и будет нашим! Спасай Россию!..
Неизвестно, сколько еще длилась бы патриотическая речь, но внезапно в толпу защитников отчизны врезалось несколько крепких молодых людей из охраны певицы. Их было немного, но в руке у каждого из них, словно пропеллер, вращались нунчаки. Послышались сдавленные крики, один из транспарантов упал, трехцветное знамя накренилось в сторону… Тут уж не выдержала милиция, и в свалке замелькали синие мундиры.
– Однако, однако… – бормотал, пораженный до глубины души барон. – Хаживал я на концерты, Плевицкую слушал. Но чтоб такое…
– Ничего, дядя Майкл! – подбодрил его неунывающий наследник. – Это только начало!
Мик словно в воду глядел: внутри группы патриотов произошло заметное движение, и сразу несколько рук метнули в толпу продолговатые предметы, похожие на плоские бутылки. Через секунду перепуганных зрителей накрыло сизое облако.
Первым опомнился Корф. Принюхавшись, он деловито заметил:
– Господа! Газы! Как под Стоходом в 16-м, ей-богу!
– Уходим! – скомандовал Келюс. – Мик, Михаил, Фроат, прикрывайте Лиду!
Сам он повернулся к Коре, но та лишь слабо улыбнулась:
– Не беспокойтесь за меня, Николай. Не потеряюсь.
Паника в зале нарастала, первые беглецы уже устремились к спасительному выходу. Времени терять было нельзя. Барон и Мик, выскочив в проход, образовали временный заслон, позволяя всем остальным выйти. Несколько раз их крепко пихнули, Плотникова чуть не сбили с ног, но рука прадеда удержала его на месте. Наконец все, включая Келюса и Кору, вышли за ряд кресел и быстро направились к выходу. Толпа напирала, пришлось взяться за руки, чтобы не упасть и не потеряться.
В зале, между тем, творилось нечто неимоверное. Патриоты, бросив в толпу еще с десяток емкостей, надели респираторы и ровным строем двинулись к выходу, всеми способами расчищая себе путь. Зал кипел. Его дальние углы еще сидели в растерянности, но центр уже вскочил, задыхаясь в клубах едкого газа. Кто-то упал, его тут же принялись топтать, а над всем стоял дикий крик сотен голосов. Алия же допела песню и поклонилась, словно ожидая от агонизирующего зала аплодисментов. Постояв минуту, она спокойно удалилась, помахав зрителям рукой, а невидимый ведущий объявил об окончании первого отделения. Словно по команде, милиция, давно надевшая респираторы, исчезла, и бегущие в ужасе зрители оказались предоставленными сами себе.
Лунин успел трижды мысленно поблагодарить Мика, купившего билеты недалеко от входа. Всю компанию буквально вынесло наружу. Они уже переступили, вернее, перескочили порог, навстречу серому осеннему вечеру, как вдруг Николай заметил, что бежавший рядом с ним паренек лет пятнадцати оступился и тут же исчез под ногами толпы. Какая-то девчонка закричала, зовя на помощь, но никто из десятков охваченных страхом людей ее не слышал. Келюс оглянулся, поймал взгляд Фрола и нырнул прямо в толпу. Ему несколько раз попали чем-то острым по спине и бокам, кто-то въехал локтем прямо в челюсть, но уже через минуту Лунин вцепился в упавшего и рванул на себя. Поначалу это не удалось, но тут чьи-то руки схватили за плечи потерявшего сознание парня и легко подняли – Фроат стоял прямо посреди толпы, широко расставив ноги, и люди обтекали его, словно дхар был из камня…
Наконец, все собрались в стороне от главного входа, где народу было поменьше. Публика, выбегая из зала, мчалась к станции метро, навстречу подъезжавшим милицейским машинам. Никто серьезно не пострадал. Келюсу и Фролу досталось изрядно, но до членовредительства все же не дошло. Парень, вытащенный дхаром из толпы, по-прежнему не приходил в сознание. Девчонка, звавшая на помощь, стояла рядом и ревела, повторяя: «Убили! Убили!»
Первым опомнился Фрол. Цыкнув на девицу, он велел ей бежать к одной из прибывших машин скорой помощи. Та, сообразив, рванула так, что на асфальте остались туфли на высоких «шпильках». Дхар склонился над потерпевшим и нащупал пульс.
– Жив, елы, – буркнул он, вставая. – Кости, вроде, целы. Ну и концерт, до смерти не забуду!
Остальные молчали. Лида, похоже, основательно перепугалась, Мик казался весьма возбужденным, барон – растерянным, лишь Кора стояла чуть в стороне, невозмутимо глядя на царивший вокруг хаос.
– Вот что, – опомнился Келюс. – Мы с Фролом идем к запасному выходу, все остальные ждут здесь. Ясно?
– А машина? – возразил было Мик, но, оглянувшись, понял, что в этой толпе едва ли удастся выехать на улицу.
– Я с вами! – вдруг вызвалась Кора, и Лунин не стал спорить.
…У запасного выхода толпилась милиция. Рядом стояло несколько машин, куда уже грузили вещи. Очевидно, второе отделение концерта отменялось. Милиция держалась решительно, угощая дубинками попадавших под руку зевак, и Лунин поставил свой маленький отряд подальше от людей в синих мундирах.
– Волкова нет, – констатировал Фрол, всматриваясь в публику около машин.
– Он там, – уверенно возразила Кора.
Ситуация внезапно изменилась – к запасному выходу приближалась толпа патриотов, явно не растерявших боевой пыл. Люди под трехцветным знаменем развернули помятые транспаранты и принялись что-то скандировать. Однако из-за отсутствия мегафонов, вероятно, потерянных при отступлении, уловить смысл призывов не представлялось возможным. Милиция пока не вмешивалась, но ряды сомкнула.
Тем временем продолжался вынос вещей и инструментов. Вслед за несколькими небольшими контейнерами из дверей вытащили огромный, почти двухметровый ящик, украшенный какими-то надписями. Лунин вспомнил – именно об этом ящике говорил Мик. И тут Кора чуть заметно прикоснулась к его локтю. Николай всмотрелся – ящик сопровождал высокий широкоплечий мужчина в сером костюме.
– Волков, елы! – Фрол тоже узнал майора.
– Там еще двое, – кивнула девушка, но Лунин, как ни всматривался, не мог различить бандитов Волкова среди одетых в одинаковые светлые костюмы телохранителей.
Все трое, не сговариваясь, подошли поближе, почти смешавшись с толпой патриотов. Вдруг Келюс, услыхав за спиной шум, обернулся и сразу же толкнул Фрола: с тыла цепью надвигались омоновцы в черных комбинезонах с дубинками наизготовку.
– Влипли, в карету его! – понял дхар. – Сматываться надо!
Уйти они не успели – омоновцы врезались в толпу. Патриоты, спасаясь от ударов, бросились врассыпную. Людская масса потеснила охранявших вход милиционеров, те, размахивая дубинками, сомкнули ряды так, что грузчики, продолжавшие выносить вещи, вынуждены были остановиться. Омоновцы, между тем, принялись раскидывать патриотов, невзирая на вопли и призывы к солидарности в борьбе с сионистами. Вдруг в толпе прогремел взрыв – лопнул брошенный кем-то взрывпакет. Люди рванулись в разные стороны, Келюса и Фрола бросило прямо на строй милиции, кому-то из толпы еще раз досталось дубинкой, но через мгновение синий кордон был прорван. Толпа покатилась назад, сметая все на своем пути. Несколько человек налетели на грузчиков, несших ящик, кто-то упал, послышался крик, контейнер повернулся и неторопливо повалился набок.
Фрол и Николай, потеряв Кору из виду, оказались у самого ящика. Крышка съехала, и к изумлению всех, бывших рядом, изнутри посыпалась черная жирная земля. Люди застыли. Земля продолжала сыпаться, и вдруг над толпой пронесся вздох: из-под груды чернозема показалась женская рука, мелькнуло яркое платье… Еще мгновение – и тело Алии покатилось по асфальту.
Побоище мгновенно захлебнулось. И толпа, и синие мундиры, и омоновцы молча смотрели на певицу. Наконец, кто-то из милиционеров присел рядом, взял Алию за руку и тут же отпустил.
– Мертвая… – прокатилось над толпой.
– А ведь ярытница, елы! – зло бросил дхар, брезгливо глядя на желтое, в зеленоватых пятнах лицо. – То-то Волков…
– Волков! – подхватил Келюс, указывая куда-то в сторону автомобильной стоянки.
Фрол обернулся. К одной из машин подходили трое в светлых костюмах. Волков шел ровно, не оглядываясь, словно случившееся не имело к нему никакого отношения.

Глава 10. Князь Всеслав

– Ах ты! – выдохнул Келюс. – Уйдет, бином! Машину бы сюда…
Словно в ответ, послышался гудок. Повернувшись к кромке тротуара, Лунин увидел знакомые «Жигули». Мик сидел за рулем и нетерпеливо махал рукой.
– Во, молодец! – одобрил Фрол. – Двинули?
Они подбежали к машине. Дхар, открывший заднюю дверцу, удивленно присвистнул: там уже сидела Кора.
– Это ты Мику сказала? – сообразил он. Девушка молча кивнула.
– С Лидой дядя Майкл остался, – докладывал между тем Плотников, выруливая на дорогу. – Там полный аут! Между прочим, вас, Фрол Афанасьевич, ищут.
– Че, милиция? – помрачнел тот.
– Не-а, журналисты – из «Вестей». Вы же там кого-то спасли.
– Сенсация, бином, – развеселился Келюс. – Зря тебя, воин Фроат, не нашли. Стал бы народным героем, вроде дяди Степы.
– Скажешь еще, Француз, – буркнул дхар. – Хорошо, что еще не вроде сенбернара…
Машина, между тем, уже подъезжала к стоянке, куда направился Волков, но среди толпившихся людей ни майора, ни его спутников не было.
– Неужели уехал? – растерялся Лунин, осматривая площадку. – Быстро же он!..
– Там! – Кора уверенно указала на желтую «тойоту», которая в эту минуту тронулась с места.
– Ты уверена?
Мик, не дожидаясь команды, уже дал газ. «Жигуль», напрягая все силы, помчался вслед за желтой машиной.
– Уверена, – после минутной паузы ответила девушка. – Я чувствую…
– А он… Тоже знает, что ты здесь? – встревожился Фрол, глядя вслед «тойоте», уходившей на большой скорости к центру города.
– Должен…
– Фу ты… – подосадовал Келюс. – То-то гонят! И гаишников не боятся. Куда бы это они?
«Тойота» уходила. Мик жал на газ, скорость постепенно достигала опасной черты, но Плотников вел машину уверенно, твердо. Лицо его застыло, у рта обозначилась резкая складка, и Келюс с удивлением увидел, что в эти минуты беспутный Мик стал очень похож на прадеда.
Желтая машина пересекла перекресток, и почти сразу же загорелся красный свет. Плотников еще плотнее сжал губы, но притормозил, внешне не проявляя ни малейшего нетерпения. Наконец, «Жигули» вновь рванули вперед, но сразу же стало ясно – «тойота» исчезла. Проспект упирался в новый перекресток.
– Налево! – скомандовала Кора, и Мик послушно включил левый поворот.
«Тойоту» увидели почти тотчас, хотя Волков успел оторваться еще на сотню метров, и его автомобиль теперь казался небольшим желтым пятном. Однако через минуту он вновь исчез.
– Направо…
Фрол, сидевший рядом заметил, что девушка говорит, даже не открывая глаз…
– Куда? – не понял Плотников, кося на пролетавшие слева по курсу переулки.
– Сейчас… Здесь!
«Жигули» взвизгнули тормозами. В переулке «тойоты» уже не было и, следуя указаниям Коры, Мик через пару минут выехал на широкую улицу с лентой бульвара посередине. Желтая машина стояла у светофора.
– Куда же это они? – вопрос Келюса вновь повис в воздухе.
«Тойота» резко набрала скорость, но Плотников не отставал. Минут через пять машина Волкова свернула в переулок, проскочила его и помчалась дальше, минуя небольшую площадь.
– Стойте! – неожиданно велела Кора. Мик нерешительно поглядел в сторону Келюса, тот повернулся к девушке.
– Стойте, – повторила она. – Волкова нет в машине.
«Жигули» причалили к кромке тротуара.
– Табань, – устало произнес Лунин. – Приплыли, бином…
– Если он и вышел, то где-то рядом, – Мик не терял присутствия духа. – Проедем по переулку!
– Лучше пройдем, – предложил Фрол. – Если он и вправду здесь вышел, я этого ярытника враз учую.
– Слышь, воин Фроат, – забеспокоился Лунин. – Ты оружие взял?
– Зачем, елы? – благодушно поинтересовался дхар. Келюс хотел было популярно объяснить – зачем, но взглянул в недобро прищуренные глаза приятеля и промолчал.
Переулок был невелик, поэтому решили, оставив машину, пройти его из конца в конец.
– Между прочим, – заметил Мик, закрывая дверцу и проверяя замок, – кварталах в двух отсюда есть церковь.
– Скажешь еще! – усомнился Лунин. – Волков – и в церкви?
– Да она, кажется, заброшенная, – самым спокойным тоном добавил Плотников, и Келюсу при этих словах почему-то стало не по себе.
Вся компания, не особо торопясь и оглядываясь по сторонам, двинулась по переулку, уже освещенному желтоватым светом редких фонарей. Несколько минут шли молча, но внезапно Кора остановилась.
– Погодите! Он вышел здесь.
– Точно, – подтвердил дхар. – След, елы, аж светится!
– Ты что, следы видишь? – поразился Лунин, но дхар лишь кивнул, не пускаясь в объяснения.
Пройдя еще несколько десятков метров, Фрол, шедший первым, остановился, а вслед за ним – и все остальные.
– Ну, я же говорил, мужики, – удовлетворенно изрек Мик. – Церквуха!
– Не церквуха…
Лунин внимательно разглядывал плохо различимое в сумерках небольшое здание странной архитектуры.
– Это, между прочим, костел. Правда, непонятно, куда подевался шпиль…
– «Спортивный клуб „Астра“», – прочитал Плотников, подойдя вплотную к табличке у входа. Словно в ответ, за высоким сплошным забором, окружавшим боковую и тыльную части здания, громко завыла собака. Фрол, нахмурившись, хотел было что-то сказать, но передумал.
– Штурм, думаю, придется отложить, – на Келюса собачий вой подействовал не самым лучшим образом.
– Жутковато тут, – согласился Плотников, – и пусто. Спать они уже легли, что ли?
– В костеле? – не понял Лунин.
– Нет, на улице…
Действительно, переулок, несмотря на сравнительно ранний час, был абсолютно пуст. Вновь послышался собачий вой.
– Перелезть, что ли? – проговорил дхар, бродя вдоль забора. – Люблю, елы, таких собачек!..
Тут над самыми головами пронеслось нечто темное и скрылось под крышей костела.
– Летучая мышь! – поразился Мик. – Они же осенью не летают!
Фрол и Кора переглянулись, но промолчали.
– Ну что? – вздохнул Николай. – На штурм? Или отложим?
– Он там – и не один! – Кора не назвала Волкова по имени, но все поняли. – Мы легко их найдем, но ничего не сможем сделать. У них оружие. Он уйдет подземельем, а остальные прикроют.
– Верно, – вынужден был признать Лунин. – Без оружия туда соваться нечего. Вот, бином, обидно!..
Фрол хмуро поглядел на утонувший в сумерках костел, но не стал спорить.
– Уходим…
Чем больше они удалялись от костела, тем спокойнее становилось на душе. Но возле самой машины откуда-то повеяло холодом, и непонятный страх заставил всех застыть на месте. Летучая мышь вновь вынырнула из темноты и, пролетев возле самого лица Фрола, исчезла среди черных ветвей высокого клена.
…Барон и Лида встретили вернувшихся с нескрываемым облегчением. Корф не преминул намекнуть на то, что его боевой опыт используется явно не в полную силу. Выслушав рассказ Келюса, он немного подумал и рассудил:
– Что не пытались штурмовать – разумно. А в остальном…
– Завтра же мы… – подхватил Николай. – Только…
И он посмотрел на художницу. Дхар перехватил его взгляд в все понял.
– Лид, – неуверенно начал он, – может, тебе на несколько дней уехать?
– Иного я не ожидала, – вздохнула курносая. – Вы что, ребята, спятили? Да эти козлы вас всех перестреляют! Как хотите, но Фрола я с вами не отпущу. Михаил Модестович, вы ведь старше их всех, что вы молчите?
– Я… гм-м, – замялся барон.
– Между прочим, я тоже умею стрелять. У художника должен быть острый глаз и твердая рука. Не смею особо хвастаться, но восемьдесят из ста выбиваю.
– Верим, верим, – поспешил вставить Келюс. – Но, Лидуня, не в этом дело…
– За Кору вы почему-то не боитесь! Джентльмены!..
– Боимся, – возразил Николай и замолчал, понимая, что объясниться будет трудно.

С утра Николай отправился в город, желая поподробнее узнать о заброшенном костеле. Фрол, оставшись без дела, слонялся по квартире, то перекидываясь словом-другим с Корой, неподвижно лежавшей на диване в затемненной комнате, то отвлекая барона от чтения очередного исторического опуса из лунинской библиотеки. Внезапно зазвонил телефон. Думая, что это Келюс, дхар снял трубку и бросил: «Слушаю».
– Слушай внимательно, чуг, – насмешливо проговорил низкий мужской голос. – Сейчас же собирайся и поезжай туда, где вы были вчера вечером. Дверь будет открыта. И учти – никому ни слова.
– Еще чего! – нашел в себе смелость хмыкнуть дхар.
– У тебя сорок минут, чуг. Твоя девица сейчас в Сокольниках – этюды пишет. Если поторопишься, с ней ничего не случится. Понял?
– Понял, елы… – с глухой ненавистью процедил Фрол, но в трубке уже гудел отбой.
Не объясняя ничего барону, всерьез увлекшемуся мемуарами Буденного, дхар стал быстро собираться. Уже надевая куртку, он вдруг увидел, что рядом стоит Кора.
– Я… Мне надо… – пробормотал растерянный Фрол.
– Не верь Волкову, – тихо сказала девушка, и дхар понял, что она все знает.
Как он ни спешил, у костела оказался только через сорок пять минут. Подвел транспорт, да и в столичных маршрутах дхар разбирался плохо. Фрол подбежал к двери и дернул ручку.
В прихожей – это была именно прихожая, ничем не напоминавшая вход в Храм – дремал старичок-вахтер. Фрол прошел к высокой двери, ведущей в главный зал и оказался в большом сумрачном помещении. Свет еле сочился из наполовину заложенных стрельчатых окон. Зал пустовал, только на полу лежали спортивные маты, а на стенах были развешаны лозунги, приветствовавшие участников очередной спартакиады. Но дхару было не до них – в конце зала, рядом с тем местом, где когда-то был алтарь, он увидел высокую, почти черную в полутьме, фигуру.
– Ты опоздал, чуг…
Волков говорил негромко, но голос, усиленный акустикой, был слышен, казалось, во всем здании.
– Впрочем, тебе трудно ориентироваться в городе. Чуги привыкли жить в лесу. Подойди поближе…
Дхар, не сказав ни слова, шагнул вперед и тут же понял, что тень солгала – Волков был одет в светлый костюм, тот же, что и вчера. На указательном пальце правой руки золотом блеснул массивный перстень.
– Что вам надо?
– Ты говоришь мне «вы», – удовлетворенно заметил майор, бесцеремонно разглядывая дхара. – Для чуга уже неплохо!
– А вы мне чего тыкаете? – не выдержал Фрол.
Волков удивленно поднял брови:
– Обращаться на «вы» к чугу? Впрочем, сейчас настало время скотского равенства. Ты родился недавно, чуг, и этот век слишком тебя развратил… Хорошо, Фроат, сын Астфана, из племени серых дхаров, будем следовать традиции этого глупого столетия. Присядем…
Волков, не оборачиваясь, прошел за невысокую ширму, отделявшую алтарную часть от зала. Там стояли небольшой столик и несколько металлических стульев. Волков сел на один из них и повелительным жестом указал Фролу на другой, напротив. Дхар сел в полной растерянности – то, что его отца звали не Афанасий, он никому, даже Келюсу, не говорил, а о «серых» дхарах помнилось вообще смутно: то ли так называлось одно из племен, то ли «серыми» их просто дразнили соседи.
– Итак, Фрол Афанасьевич, я попросил вас прийти, чтобы попытаться договориться. Причем, прошу заметить, в первый и, подчеркиваю, в последний раз. Прежде всего, позвольте объяснить внимание именно к вашей персоне…
Пока Волков говорил, Фрол пытался исподтишка рассмотреть майора. Но то ли случайно, то ли, что более вероятно, намеренно, тот сидел в густой тени. Лицо ярта почти невозможно было рассмотреть – свет из стрельчатого окна лишь краем задевал Волкова, золотя перстень на его руке. Фрол поневоле всмотрелся: украшение имело печатку, на которой цветной эмалью была изображена вытянувшаяся в прыжке фигура хищного зверя.
– Итак, немного о вас. Именно о вас, Фрол Афанасьевич – ваши друзья меня совершенно не интересуют. Я бы мог уничтожить их всех за один час. Но я этого не сделал – пока. Как вы можете догадаться, не из странного чувства, которое в этом веке называют гуманизмом. Я опасаюсь вас. Видите, Фрол Афанасьевич, я и не думаю этого скрывать.
Рука с перстнем еле заметно дрогнула.
– Вы меня удивили. В свое время я, да и не я один, сделали все, чтобы чуги… дхары, если вам так будет угодно… исчезли или превратились в деревенщину худшего пошиба. Но вы, я вижу, кое-что помните. Вы убили моих парней – и я знаю как. Признаться, что-то подобное я подозревал и держался в стороне. Фраучи был наивен – думал договориться по-хорошему. Он всегда попадал впросак, этот Фраучи… Как видите закончил – хуже некуда. Попался к этому…
– Нарак-цэмпо, – вставил, дхар, с удовлетворением заметил, как Волков дернулся.
– Да… К… этому… Так вот, вы не только разорвали на части трех моих болванов, которые, откровенно говоря, иного и не заслуживали, но и подчинили себе Татьяну Корневу. Да-да, ту, которую вы называете Корой. Она забыла свое имя. А Кора, если бы вы знали благородный эллинский язык, означает просто-напросто «девушка». Как вам это удалось, до сих пор не могу понять. Серые дхары… Они всегда были для меня загадкой.
«А про Кирилыча не знаешь, сволочь!» – злорадно подумал Фрол.
– А почему – подчинил, елы? – заметил он вслух. – Почему не освободил?
Волков резко наклонился вперед, тонкий рот дернулся:
– Я говорю на понятном тебе языке, дикарь! Неужели ты думаешь, я верю в эту чушь с упырями и оборотнями? Если бы я беседовал с грамотным человеком, то я сказал бы ему, что Корнева – «СИБ-3», а значит уже не может существовать без поддержки чужой воли. Но тебе, чуг, скажу иначе. Ее душа не найдет покоя, если я не сниму заклятия. А я, естественно, не стану этого делать… Однако, вернемся к вам, Фрол Афанасьевич. Предлагаю следующее. Сейчас вы выходите отсюда, едете на вокзал и садитесь в ближайший поезд, отправляетесь домой и сидите дома месяц, а потом можете делать, что пожелаете. Я же, в свою очередь, даю слово… Между прочим, первый раз в жизни даю слово чугу… Так вот, никому из ваших друзей я не причиню вреда. Более того, обещаю при первой же возможности переправить Михаила Модестовича Корфа домой. Итак, я все сказал, Фрол Афанасьевич…
«Не верь Волкову», – говорила Кора. Майор говорил на первый взгляд искренне, но Фрол вдруг понял: ярт боится! Да, боится!
Усмехнувшись, дхар встал, расправил плечи и неторопливо расстегнул куртку. Волков вскочил и сунул руку в карман.
– Не сходи с ума, чуг! Меня ты не убьешь, а твою девку кончат!
– Если с Лидой что-нибудь случится, – раздельно, словно для глухонемого, проговорил Фрол, – я про вашу банду все расскажу Генералу. Он свистнет Нарак-цэмпо… Договорились?
– Уходи! – отшатнулся Волков, доставая из кармана пистолет. – Я не трону ее, и тебя не трону, если все же одумаешься и уедешь. Даю срок до вечера…
Фрол еще раз поглядел на врага. Ему нужно всего несколько секунд, чтобы обхватить шею ярта беспощадной хваткой когтистых лап. Но этих секунд у него не будет…
Дхар схватил стул, легко оторвал все четыре железные ножки и бросил обломки в угол.

…Лиду он нашел быстро. Девушка, забыв до поры искусы авангардизма, увлеченно набрасывала сепией подернутые желтизной деревья. Рядом с нею никого не было, только в соседней аллее прогуливались несколько молодых мамаш со своими чадами.
– Фроат! – обрадовалась художница. – Ты откуда? Как ты меня нашел?
– Лид, слава Богу… У тебя все в порядке? – выдохнул Фрол.
– Конечно! – удивилась курносая. – А что случилось? У тебя такой вид…
– К тебе никто… Тут никого не было?
– Да кому тут быть? Сегодня же не воскресенье. Только собаки бегали, большие такие. Я их в последние дни что-то часто встречаю.
– Лида, – Фрол постарался придать голосу максимум убедительности, – ты это, елы… Тебе нужно уехать. И немедленно! Забежим к тебе, возьмешь вещи, я тебя провожу…
– Это уже не остроумно, – дернула плечом художница. – И не оригинально. Вы, похоже, заигрались в Калле-сыщика! Я не собираюсь бежать из собственного дома из-за твоих глюков!
– Тебе надо уехать, – повторил Фрол, чувствуя, что и на этот раз убедить девушку не удастся.
Вышло еще хуже. Юная авангардистка не только наотрез отказалась покидать из-за пустых подозрений Столицу, но и, всерьез обидевшись, собрала мольберт, и решительно направилась к автобусной остановке. Дхар понуро побрел за ней.
…Для того, чтобы попасть на остановку, следовало перейти оживленное шоссе. Переждав поток транспорта, Лида и Фрол, не глядя друг на друга, пошли через дорогу. Внезапно дхар почувствовал смутный страх, нахлынула волна знакомого уже холода, кровь в висках запульсировала, голову словно сдавил железный обруч. Какое-то шестое чувство заставило его повернуть голову, и Фрол увидел мчавшийся на полной скорости грузовик. Он мог поклясться, что еще несколько секунд назад этой машины на дороге не было: то ли вывернула из-за поворота, то ли вообще взялась неизвестно откуда. Грузовик летел на Фрола и Лиду, стараясь пересечь путь и не давая возможности добежать до тротуара. Дхар оглянулся – встречная полоса была чистой. Не теряя времени, он схватил девушку за руку и потянул назад. В первую секунду та, не сообразив, попыталась вырваться, но Фрол не ослаблял хватку и побежал, волоча Лиду за собой. Тут только она увидела грузовик и побежала сама, пытаясь не отставать от Фрола.
На миг показалось, что опасность миновала – они уже почти достигли тротуара, а сумасшедший грузовик оказался на другой стороне шоссе. Но невидимый шофер прибавил газу, машина взревела и, развернувшись, помчалась поперек движения прямо на противоположную сторону дороги. Какая-то «волга» из встречного ряда еле успела отвернуть, врезавшись в дорожный бордюр.
– Фроат! – отчаянно закричала Лида. Дхар потянул девушку в сторону, но грузовик тут же вильнул носом, и его грузная кабина, от которой несло запахом бензиновой гари, оказалась совсем рядом. Фрол успел заметить руки, сжимавшие руль, но за ними не было ничего. Он попытался отбросить девушку влево, а сам рванулся вправо, надеясь, что грузовик-убийца промчится между ними. Дхар почти не ошибся – колеса прошли в нескольких сантиметрах от его ботинок.
Лиде повезло меньше. Каблук задел о какую-то неровность на старом, давно не ремонтированном тротуаре, девушка пошатнулась, и горячий, дышащий смрадом капот толкнул ее в грудь.
Перед глазами Фрола мелькали чьи-то лица, ему совали под нос что-то резко пахнущее, отчего становилось еще хуже. Он все хотел спросить о Лиде, но язык не слушался. Наконец, кто-то произнес «Скорая»…

Долгое отсутствие Фрола поначалу никого не удивило, поскольку барон, а затем и вернувшийся Келюс, рассудили, что дхар решил повидаться с Лидой. Вся компания, включая подъехавшего вскоре Мика, принялась обмениваться новостями.
– В общем, так, – начал Лунин, поудобнее усаживаясь в любимое мягкое кресло и затягиваясь сигаретой, – прежде всего, дамы и господа, о самом костеле. Это костел святого Варфоломея. Слыхали о таком?
Мик тут же признал свою некомпетентность в данном вопросе, а барон вспомнил, что апостол Варфоломей был изжарен на железной решетке.
– Именно, – согласился Келюс, – впрочем, по другой версии, разрублен на части. Звали его кстати, Нафанаил, а Варфоломей – «бар-Толмай» – это отчество. Между прочим, самый зловещий из апостолов.
– Ну да, Варфоломеевская ночь, – вставил Плотников, вспомнив то ли школьную программу, то ли «Королеву Марго».
– Наш полковой священник, отец Глеб, – вставил барон, – ученый был человек, доложу вам, говорил, что имя определяет больше, чем нам кажется.
– Ну да, – хмыкнул Николай. – Имя передает судьбу носящего – теории господина Флоренского!.. В общем, костелу тоже не повезло. Его построили местные немцы-католики в 1914 году. Аккурат к началу. Неизвестно даже, успели ли его освятить. При большевиках там было все, что угодно, включая хранилище химических отходов, а последние три года в нем размещается эта «Астра». Но самое главное, господа и товарищи, под костелом имеется подвал. Вход в него сбоку – как я понимаю, за тем забором, что мы видели…
– Совершенно верно, – подхватил Плотников. – Клуб «Астра», хозрасчетный, каратэ и тэквондо, ошивается, в основном, местная пацанва. Уже полгода там новый тренер – высокий такой, красивый, лицо, правда, красноватое…
– Неужели он? – встрепенулся Келюс.
– По документам – Зотов Иван Иванович. В клубе, правда, все его зовут «майором» – он сам так велел. А вот в том самом подвале по пятницам работает клуб «Мистагог». Совет не хотел их туда пускать, но тренер уговорил – обещал их всех спортом перевоспитать.
– Перевернутая звезда, – кивнул Лунин.
– Прикольно, да? А вот насчет подземелья… Тут я к Ростиславу Вадимовичу забегал…
Корф понял, что Мик имеет в виду Славика Говоруху, и с интересом поглядел на правнука.
– Подземелье исследовали еще в начале века, а в 30-х стали использовать и засекретили. В костеле будто бы в годы войны размещался пункт связи. Ход из подвала ведет как раз в катакомбы.
– Так-так… – задумался барон. – Я, признаться, тоже кое-что нашел – статью некоего профессора Белина. В 1912 году он обследовал часть подземелий. Там был план, я его перечертил…
Корф принес лист бумаги со своими набросками и записную книжку Волкова. Рисунки почти совпали, правда, план Белина охватывал лишь часть катакомб, и хода, ведущего к костелу, там не было.
– Теперь, думаю, вопрос ясен, – заключил полковник. – Логово господина Волкова именно там. Этим же вечером предлагаю нанести ему визит.
– Стойте! – вмешалась Кора. – Волков там будет не один.
– Действительно… – Келюс открыл записную книжку на нужной странице. – Если это и в самом деле список его, бином, гвардейцев, то тут их одиннадцать.
Барон кивнул.
– Троих можно вычеркнуть, – продолжил Лунин. – Тут воин Фроат постарался. Кого-то еще прищучили на Головинском…
– Думаю, по меньшей мере двоих, – предположил Корф. – Господин чекист говорил о трупах во множественном числе.
– Значит, в худшем случае их осталось шестеро. Плюс Волков.
– А у нас три револьвера, – задумчиво проговорил барон. – И две бомбы. Немного, конечно, но ежели с умом…
– Пули их не берут, Михаил Модестович, – покачала головой Кора.
Келюс вспомнил страшное окровавленное лицо ярта, которому прострелил голову, и нахмурился.
– Не знаю, не знаю, – пожал плечами барон. – Конечно, читать приходилось: осиновые колья, чеснок, омела. Но думаю, ежели бомбой, то надежнее будет.
– Надо пробить сердце, – негромко проговорила девушка. – Это не убьет, но двигаться они уже не смогут.
– Ну что ж, – согласился Корф, – в сердце, так в сердце. Думаю, не промахнусь.
Совещание было прервано – зазвонил телефон. Келюс поднял трубку, минуту слушал, а затем бросил: «Сейчас еду!» Лицо его при этом стало пепельно-серым.
– Мик, ты с машиной? – спросил он, не реагируя на посыпавшиеся вопросы.
– Ну… на тачке, – кивнул Плотников. – А что такое?
– Фрол… Лида… Они в больнице. Какой-то грузовик… Лиде совсем плохо…
…Гулкая тишина темного и пустого больничного коридора лишь изредка нарушалась быстрыми шагами людей в белых халатах. Коридор оканчивался стеклянной, занавешенной серым пологом дверью, перед которой на линолеуме была проведена жирная белая черта. За этой чертой – в реанимации – уже несколько часов находилась Лида.
Келюс и Фрол сидели на стульях и молчали. Дхар выглядел неважно. И без того исцарапанное лицо покрывали свежие ссадины, под левым глазом расплылся синяк, а ухо украшал огромный кусок пластыря.
– Пойдем, – Лунин неловко приподнялся, – до утра ничего нового не узнаем. Родители – и те уехали. А утром позвоним.
Дхар послушно встал, и они пошли к выходу.
Весь день Фрол, отбиваясь от врачей, пытавшихся уложить его на койку, просидел у дверей реанимационного отделения, но утешительного узнал мало. Уже вечером врач заявил, что опасности для жизни нет, но (это он просил пока не говорить даже родителям) девушка на всю жизнь останется инвалидом. Сильный удар, раздробивший в нескольких местах кости, повредил позвоночник.

Все собрались на кухне. Барон молча курил, глядя в темное окно. Кора сидела в углу, куда не достигал свет настольной лампы, и сама казалась тенью, Мик и Келюс держались поближе к сидевшему у стола Фролу. Поначалу Лунин опасался, что дхар начнет требовать немедленных действий, но тот внешне оставался спокоен. Молча выслушав все, что узнали другие, он коротко, но четко пересказал беседу с Волковым.
– Надо было его кончить, елы, – вздохнул он. – Разорвал бы на части, гада! Пули испугался, дурак…
– Ты бы не убил его, – возразила Кора. – Иначе Волкову давно не ходить бы по земле.
– А в сердце? – спросил Келюс. – Если пулей.
– Он не такой, как его ярты. Не знаю, есть ли у него вообще сердце.
– Да что он, бессмертный, черт возьми?! – поразился Мик.
– Да, – просто ответила девушка.
– Кирилыч что-то говорил о его имени, – наморщил лоб Фрол, припоминая рассказ Келюса.
– Точно, – кивнул тот. – Вроде бы Волков забыл свое имя, то, что дали при крещении, и если позвать, то тут ему и конец. Типичная экстрасенсовская выдумка – слово-ключ. Включает закодированную программу.
– Я слыхал что-то подобное, – задумчиво проговорил Корф. – Не про экстрасенсорику – тут я профан. Но где-то читал, будто по имени человека зовет Бог, и если человек забывает имя, Бог не может его окликнуть.
– Колом бы его, елы… – буркнул Фрол. – И без имени обошлись бы. Да все равно, в карету его, имени-то мы не знаем.
– Ну, а еще он тебе ничего не сказал? – настаивал Лунин. – Вспомни, еще раз, воин Фроат. Ну, хоть что-нибудь!
– Да не говорил он ничего такого, – пожал плечами дхар, – все намекал, что давно живет. Мол, наш век ему не нравится, будто у него этих веков было, елы… Вот о Коре сказал…
Дхар прикусил язык, но было поздно. Все взгляды устремились на него.
– Ну, имя назвал. Ее имя…
– Но ты же Кора?.. – удивился Келюс, обращаясь к девушке, которая, казалось, растворилась в густой тени.
– Сейчас меня так зовут, – спокойно ответила та.
– Постойте, Фрол, – вмешался барон. – Но если вы узнали ее настоящее имя, то должны молчать. Ведь не хотите же вы, чтобы Кора…
– Я не исчезну, – покачала головой девушка, чуть подаваясь вперед. – Я заговоренная, и только Волков может меня освободить. Он – или его смерть. А сам Волков – не просто ярт. Мы забываем наши имена, но они не могут нам повредить. Волков – совсем другой.
– Он сказал, – неуверенно начал дхар, – что тебя зовут… Звали… Таня… Татьяна Корнева…
– Корнева… Татьяна… – медленно, почти по слогам, произнесла девушка. – Может быть…
– Хватит, господа! – от волнения барон повысил голос. – Давайте-ка об этом мерзавце. Фрол, вы не помните больше ничего?
– Ничего, елы. Ну, белый костюм – тот, что вчера. Да, еще перстень – дорогой, с печаткой…
– С печаткой? – встрепенулся Келюс. – Что ж ты молчал, якут ты этакий! На печатке была надпись?
– Надпись? Нет, там какая-то кошка… или, елы, тигр…
– Нарисовать сможешь?
Фрол без особой охоты сходил за карандашом и стал прямо на салфетке набрасывать запомнившееся ему изображение. Все с нетерпением поглядывали через плечо дхара, наблюдая, как из-под грифеля возникает застывший в прыжке зверь. Наконец, Фрол отложил карандаш и представил рисунок на суд зрителей.
– По-моему, тигр, господа, – заметил барон без особой уверенности.
– Пума, – возразил Мик.
Келюс воздержался высказывать свое мнение по столь спорному вопросу. Он молча разглядывал рисунок, поворачивая его по влево, то вправо.
– Определенно, я это уже видел, – заметил он. – Михаил, вам это не напоминает какой-нибудь герб?
– Герб? – поднял брови барон. – Позвольте-ка… Нет, признаться, во всяком случае, в русском гербовнике такого зверя нет.
– Я его уже видел, – упрямо повторил Лунин. – Но если не в гербовнике… Ладно, пока оставим, авось само вспомнится… Итак, вернемся к нашим делам. На когда назначим экскурсию?
– Да на сейчас, елы! – воскликнул дхар. – Перекусим – и вперед! Чего тянуть? Да Волков же смоется! Я ему обещал, что расскажу все Генералу. Он тут и дня не просидит!
– Думаю, просидит, – возразил Лунин. – Если бы он мог, то давно бы ушел, сразу, как украл скантр. Но что-то его держит.
– Алия, – предположил Фрол.
– Значок, – подала голос Кора.
– Или что-то третье, бином. Сначала он охотился за партийными секретами, затем искал мой значок… Кстати, значок для него – дороже золота, ведь у него уже есть скантр, а он рискует. Потом, наверное, ждал Алию. Тебя, Фрол, он хотел убрать из Столицы на месяц. Даже если с месяцем он специально загнул, то все равно – сегодня он еще не уйдет. Иначе ушел бы, особенно, бином, после концерта…
– Да-а, – протянул Фрол. – Сильный был концерт. Дома расскажу, елы, – не поверят.
– А кстати, что об этом пишут? Об Алие? Я сегодня даже газеты не открывал…
– Да ничего не пишут, – охотно сообщил Мик. – Ну, про драку разве что.
Келюс сходил за газетами. Плотников ошибся – о концерте писали не так уж и мало. Кто-то возмущался певицей, кто-то – патриотами, сообщалось, что убитых, по счастью, не оказалось, но многие травмированы. Об Алие писали разное. Одни – что певица получила тяжелую травму, другие, более информированные, что она отделалась лишь легкими ушибами и даже отказалась ехать в больницу. Правда, вероятно под впечатлением случившегося, певица отменила все концерты и намеревалась в ближайшее время уехать на отдых.
– Во! – отреагировал Фрол. – Рвут когти, елы! Легкие ушибы… Поглядели бы на нее!..
– Может, и глядели, – Келюс отложил газеты в сторону. – Только что бы они написали? Популярная певица, бином, вываливается из ящика с могильной землей?
– Господа, у меня предложение, – вмешался Корф. – Если мы не атакуем этой ночью, то чего может ожидать Волков?
– Что мы атакуем следующей, – откликнулся Мик.
– Именно. Поэтому предлагаю ударить не ночью, а днем. Точнее, ближе к вечеру, часов в шесть. Если он будет в костеле, то мы его там и накроем. Если нет – устроим засаду.
Предложение понравилось. Сошлись на том, что сначала необходимо обследовать спортивный зал, выставив караул у входа в подвал, затем, если Волкова в костеле не окажется, заняться подземельем. В связи с этим решено было захватить фонарики и, на всякий случай, пару свечей. Предложение Фрола о заостренных кольях после обсуждения было отвергнуто: пользоваться этим экзотичным оружием никто не умел.
Попутно барон упомянул о плане Волкова спрятать скантр и предъявить ультиматум Генералу. Келюс согласился, но вмешался Мик, совершенно не понимавший, зачем и куда следует переправлять его канадского кузена. Излишне любопытному юноше было обещано рассказать обо всем в должное время. Плотников насупился, но в дальнейшие расспросы вступать не решился.
…Все уже укладывались спать, когда из комнаты послышался торжествующий крик Лунина:
– Вспомнил! Вспомнил!
Все сбежались на шум. Келюс в одних плавках, босиком, с всклокоченными волосами, лихорадочно рылся в книжном шкафу.
– Ага! – изрек он, вытаскивая толстую книгу весьма почтенного возраста. – Вот, прошу! Кажется, здесь…
Николай быстро перелистывал страницы, нетерпеливо переступая босыми ногами по холодному паркету. Наконец он удовлетворенно произнес: «Есть!».
…На небольшом рисунке в левом верхнем углу страницы красовался почти такой же зверь, как и на рисунке Фрола.
– Полоцк! Герб Полоцка! Только не новый, а старый, до XIV века! Встречается на некоторых печатях, очень редкий, поэтому я сразу и не вспомнил.
– Тигр или пума? – поинтересовался дотошный Мик.
– Не тигр, не пума и не гепард. Это «зверь лютый» – геральдическая фигура. Породы, судя по всему, не имел. Такой же был на гербе Пскова, но стоящий на четырех лапах.
– Да… – кивнул Корф, что-то напряженно вспоминая. – Но считалось, что на гербе Пскова изображена все-таки рысь… Кстати, «зверь лютый» – это как раз фигура не геральдическая. Геральдические – это крест, перевязь…
– Сдаюсь, – Лунин поднял руки вверх. – В геральдике почти профан. Но все-таки это Полоцк.
– Ну и что? – осведомился скептик-Фрол, пока Келюс лихорадочно надевал джинсы и накидывал на плечи рубашку. – Ну, Полоцк, елы…
– Съездим? – предложил Плотников и осекся.
– Постойте… постойте… – бормотал Лунин, теребя ворот рубашки. – Всеслав Волков… Всеслав Волков из Полоцка, который был славным витязем, ратоборствовал, вдобавок занимался чернокнижием. И все это было очень давно…
– Чернокнижник… – задумчиво проговорил барон. – Волхв…
– Волхв… – тихо повторил Келюс. – Всеслав Волков… Всеслав Волхв, князь Полоцкий!
– А кто это? – удивился Мик, не перегруженный познаниями в отечественной истории.
Вместо ответа Келюс снял с полки какую-то книгу, нашел нужную страницу и прочитал:
«Год 1044: В тот же год умер Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, отец Всеслава, и Всеслав сел на столе его. Мать же родила его от волхвования. Когда мать родила его, на голове его оказалась сорочка, и сказали волхвы матери его: „Эту сорочку навяжи на него, пусть носит ее до смерти“. И носит ее Всеслав и до сего дня; оттого и не милостив на кровопролитие». Лаврентьевская летопись, перевод Лихачева.
– Это о нем в «Слове о полку Игореве»? – вспомнил барон. – Там этот Всеслав вроде оборотня… волколака…
– Точно. Выходит, этому мерзавцу без малого тысяча лет… Ого!
– Ну, допустим, это он, – с сомнением в голосе заговорил дхар. – Хотя, елы… Мало ли волхвов этих было? Но даже если так, нам нужно его настоящее имя, которое при крещении дали.
– Сейчас, сейчас… – Лунин рылся в примечаниях. – Здесь должно обязательно быть… Ах, черт! Нет! Просто Всеслав Брячиславич. Где бы еще поискать?
– Не надо, – внезапно произнес барон. Келюс, отложив книгу, удивленно взглянул на него.
– Можете не искать, Николай. Я был в Полоцке. Года два назад… То есть, конечно, не два, но вы понимаете… Там служили полковую обедню в храме святого Дмитрия. Этот храм основал Всеслав Брячиславич, нам священник рассказывал. Он еще «Слово» цитировал, вот я и запомнил. Всеслава звали Дмитрий. Дмитрий Юрьевич…
– Вы уверены? – заволновался Лунин. – Ведь это было давно, могли, бином, перепутать!..
– Уверен? Знаете, еще минуту назад я не помнил ничего, и вдруг – вспомнилось, да еще так ярко, как в синема.
– Попытаемся проверить, – решил Николай. – Все, джентльмены, прошу извинить за беспокойство. Отбой!..
…Наутро, за кофе, Келюс, почти всю ночь потративший на перелистывание фолиантов, сообщил, что поиски были тщетны. Христианского имени Всеслава найти не удалось. Правда, его отца – Брячислава – в крещении действительно звали Юрием.
– Ниче! – рассудил Фрол. – Мы с ним, Француз, здороваться не будем! Дадим залп из трех стволов, а то и…
Дхар выразительно посмотрел на собственные руки.

После завтрака Фрол уехал в больницу, барон и Мик занялись чисткой оружия, Келюс же, не имея дела, пристроился в любимом кресле, пытаясь в последний раз продумать предстоящее. Впрочем, ничего, кроме омелы и остролиста, в голову не лезло.
– Николай…
Лунин вздрогнул – Кора, как всегда, оказалась рядом совершенно незаметно.
– Николай, я подумала… Волков не зря охотился за вашим значком. Когда мы пойдем туда – наденьте.
Келюс крайне удивился, но поразмыслив, достал-таки давний подарок. Продев шнифт в верхнюю петлю куртки, он накрепко его завинтил. Отложной воротник надежно скрыл усатый профиль.
– Вроде незаметно, – Лунин надел куртку и взглянул в зеркало. – Ого, какой тяжелый!
В самом деле, куртка стала весить чуть ли не на килограмм больше. Келюс хотел было снять значок, но что-то его остановило, и он оставил все как есть.
– Не забудьте, Николай, – повторила девушка, – мне кажется, он может помочь.
Лунин кивнул, но без особого энтузиазма. Носить усатое изображение, хотя и скрытое воротником, было неприятно. Правда, надев куртку, он ощутил не только неожиданную тяжесть, но и еще более странное чувство – уверенность и даже спокойствие, столь невероятные при таких обстоятельствах.
…Фрол вернулся из больницы после двух пополудни и долго пил холодный чай, не отвечая на вопросы. Все поняли, что дело плохо. К Лиде дхара не пустили, хотя девушка уже пришла в сознание. У нее была сломана левая рука, три ребра, но самое страшное – вчерашний диагноз относительно позвоночника оправдался. Только чудо могло помочь девушке встать на ноги.
– Я убью их, Француз, – тихо, почти без выражения сказал Фрол, глядя не на Келюса, а куда-то в пространство. – Всех, елы, на куски порву. Пусть меня потом хоть, в карету его, в зоопарк сажают, хоть стреляют…
Лунин хотел успокоить приятеля, но понял – слова не помогут.

Глава 11. Катакомбы

Корф и Мик привели в порядок оружие. Келюсу достался браунинг, барон сунул в карман верный наган, а Фрол спрятал в самодельную кобуру пистолет, доставшийся барону после схватки в электричке. Гранаты были уложены в ту самую сумку, с которой полковник пришел на квартиру Луниных. Мику пришлось довольствоваться егерским ножом, который он теперь носил, как и научил его Корф – слева подмышкой. Лунин перерисовал план катакомб из записной книжки и раздал каждому по экземпляру. Кора напомнила о значке, но Николай, приподняв воротник куртки, продемонстрировал усатый профиль: подарок был на месте.
Они собрались в кабинете, где Корф когда-то передавал секретный пакет старому большевику Николаю Лунину, и присели на дорогу.
– Ну, что, дамы, господа, дхары и товарищи, – вздохнул Лунин, выждав минуту, – пора…
– Погодите, господа, – внезапно произнес Корф. – Мне довелось попасть сюда при странных обстоятельствах. Но я рад, что так вышло, и я познакомился с вами. И что бы дальше ни случилось… Ну, с Богом!

Плотников предложил подъехать к костелу на своем «Жигуленке», но машина была слишком приметной – ее уже видел Волков. Поэтому решили добираться обычным транспортом, не привлекая внимания. Выйдя из метро, они уже собрались идти прямо к костелу, но внезапно барон отозвал Келюса в сторону.
– Николай, – начал он неуверенным тоном. – Вы бы не стали возражать, если бы я зашел в церковь? На минуту, не больше. Даже свечки не стал бы ставить, просто бы зашел…
Лунин задумался.
– До Елоховской далеко… Ах да, тут есть одна, ее недавно решили снова открыть. Правда, там ремонт…
Компания сделала небольшой крюк и вскоре оказалась у небольшого храма, над которым высились строительные леса. Впрочем, храм работал – дверь была отворена. Барон, передав сумку с гранатами Фролу и перекрестившись, поспешил войти.
В церкви было совершенно пусто. Вместо иконостаса стояла временная перегородка, на которой висело несколько икон. Подойдя к той, где горело несколько свечей, Михаил замер, глядя на спокойный, надмирный лик Спасителя. Внезапно он почувствовал, что кто-то стоит рядом.
– Варфоломей Кириллович! – произнес он растерянно и одновременно с немалой радостью. – Здравствуйте! Вы-то как здесь…
И тут барон, вглядевшись в лицо старика, внезапно замолчал.
– Здравствуй, воевода Михаил. Зашел пожелать удачи. Храбрости не желаю – ты и так храбр.
– Я… понял… кто вы… – прошептал Корф.
– Полно, – улыбнулся старик. – А кто я? Раб Божий Варфоломей… Только и дивного, что наречен именем апостола, в храм коего вам идти должно. В храмину сию латинскую не заходите, того, кого ищите, там нет. В подземелье он. И держитесь вместе, что бы не случилось.
– Благословите, отче, – хрипло произнес Михаил, наклонив голову.
– Во имя Отца… Сына… И Святаго Духа… – старик перекрестил Корфа и, чуть помолчав, добавил:
– Неси свой крест, воевода. Все в руках твоих – и в руках Того, Кто над тобой. Но не поддайся искушению!
Корф понял – старик знает о заклинании из старинной рукописи. На мгновенье стало не по себе.
– А сейчас – ступай. Ступай…
Барон вышел на улицу и на секунду зажмурился от яркого света. Его с нетерпением ждали, и Корф, забрав у Фрола сумку с гранатами, кивнул, показывая, что готов.

Поход начинался спокойно и даже буднично. Они шли по оживленным улицам, среди занятых обычными хлопотами людей, пересекали полные чадящими автомобилями магистрали, и сама мысль о том, куда и зачем направляются, могла показаться дикой. Келюс ловил себя на мысли, что это просто игра – слишком нереальным казалось происходящее. Лишь браунинг в кармане куртки напоминал о том, что их экспедиция не сон и не бред.
Не доходя до костела, остановились, чтобы оговорить последние детали. С общего согласия, командование было поручено Корфу. Тот не стал отказываться. Еще раз проверив оружие, он велел идти не спеша, поглядывать по сторонам и ни в коем случае не отделяться от группы.
При свете дня костел выглядел серым и ободранным, совсем не похожим на храм. Из широко раскрытых дверей доносились отчаянные вопли: там вовсю шли занятия. Барон сделал знак, и Фрол, взбежав по ступенькам, заглянул внутрь, но через минуту вышел наружу и отрицательно покачал головой. Ни Волкова, ни его «черных курток» в костеле не было.
Корф кивнул направо, где в самом конце деревянного забора приметил калитку. Через несколько секунд все уже стояли там. Барон оглянулся: в переулке было пусто, лишь вдалеке несколько прохожих шли по своим делам.
Келюс протянул руку к калитке, но полковник отстранил его и прислушался. За забором тоже было тихо. Он потрогал калитку, убедившись, что та заперта изнутри.
– Михаил! – Фрол уже стоял рядом. – Я мигом.
Корф вновь кивнул. Дхар расстегнул куртку, подтянулся на руках и одним рывком оказался на другой стороне. В первый момент он ничего не заметил. Небольшая асфальтовая площадка, на которой там и сям валялись кирпичи и какие-то тряпки, дальше – растрескавшаяся, с вывалившимися во многих местах кирпичами, стена костела. Вдруг что-то темное бесшумно и быстро метнулось навстречу. Даже не сноровка, а инстинкт развернул дхара, и он что есть силы ударил ногой по черной тени. Тень кувыркнулась – огромная собака вскочила, встряхиваясь, готовая повторить бросок. Слева метнулась вторая тень. Собака, такая же большая и черная…
– Знакомые, в карету вас! – хмыкнул Фрол и поднял руку.
Первая собака шарахнулась назад, вторая отбежала к стене костела, ощерила пасть, и в ее глазах полыхнул красный огонек. Дхар шагнул ближе, тварь припала на передние лапы, вздыбила шерсть на затылке – и умчалась прочь. Фрол покачал головой, вернулся к калитке и отодвинул засов.
– Что тут? – Корф вошел первым, держа наган стволом вверх.
– Собачки, – оскалился Фрол. – Уголок юннатов, елы!..
Барон тщательно задвинул засов и велел всем оставаться на месте, сам же подошел к двери, ведущей в подвал. Вход находился не прямо в стене, а в углублении, куда вели ступеньки. Ни замка, ни задвижки на тяжелой, обитой железом двери не было. Рядом висело написанное на куске фанеры объявление:

Клуб оккультных знаний
МИСТАГОГ.
Время работы – по пятницам,
с 20 до 24 часов.

Корф обернулся и махнул рукой, подзывая остальных.
– У, черные! – не выдержал Мик, прочитав надпись.
Барон осторожно спустился вниз и потрогал дверь.
– Заперто, господа.
Немного подумав, он направил револьвер в замочную скважину, но тут Кора, до этого державшаяся сзади, шагнула вниз и взяла Корфа за руку.
– Не надо, Михаил…
Барон отошел в сторону, а девушка, поднеся ладони к замку, несколько раз провела ими по воздуху, затем, положив правую руку прямо на замочную скважину, внезапно резко отдернула кисть. Дверь заскрипела и не спеша приотворилась. Полковник хотел было шагнуть внутрь, но Кора подняла руку, к чему-то прислушиваясь.
– Они были только что. Но сейчас там пусто.
– Точно, – согласился Фрол, изучив темный проем. – Яртами, елы, несет. Слышь, Михаил, я первым пойду – в темноте вижу.
– Ладно, – согласился полковник. – Пистолет достаньте. Осмотритесь – включите свет.
Дхар кивнул, на миг закрыв глаза, чтобы легче привыкнуть к темноте, вынул оружие и быстро шагнул за порог. Через несколько секунд вспыхнул свет, и голос Фрола пригласил всех заходить.
Подвал был невелик – просто комната, в которой стояли стол, несколько стульев, старый телевизор и чучело волка с оскаленной пастью. По стенам висели изображения пентаграмм и треугольников с Оком внутри.
– Вот, елы, – неодобрительно изрек дхар, оглядывая помещение.
– Однако, – оценил барон, – не хватает только помела!
– Здесь должна быть еще одна дверь, – напомнил Келюс. – Смотрите, там какой-то щит…
Действительно, возле одной из стен стояла вплотную прислоненная деревоплита, выкрашенная в такой же цвет, что и остальное помещение. За нею и оказалась дверь – такая же массивная, как и предыдущая, но обитая не железом, а блестящей сталью.
– Пункт связи, – понял Келюс. – С войны который, бином.
Кора подошла к двери, протянула руки, но тут же бессильно опустила.
– Заговорена. Мне не открыть…
– Вот, елы! – Фрол уже искал глазами что-нибудь потяжелее. Заклинаний дхар не боялся, но видел, что открыть будет мудрено, тем более, в подвале ничего подходящего для взлома не оказалось.
– Закройте дверь! – барон расстегнул ворот рубашки. Мик поспешил прикрыть вход в подвал и задвинуть массивный засов. Корф жестом велел всем отойти в сторону и направив ствол нагана в замочную скважину, нажал на спуск.
Грохот выстрелов, гулко раскатившийся под каменными сводами, оглушил. Пули расплющивались о сталь, рикошетили, но барон продолжал стрелять, стараясь попасть в механизм замка. Патроны кончились, и Келюс протянул полковнику браунинг.
Наконец, стальной лист был пробит, и после третьей пули, пущенной прямо в замок, внутри что-то клацнуло, и массивная створка сдвинулась с места.
– Нашумели! – барон отдал браунинг Лунину и принялся перезаряжать наган. – Делать нечего, господа. Открываю…
Он начал медленно тянуть за ручку, стоя так, чтобы не попасть под выстрелы. Но за дверью было тихо, на ступеньки, ведущие куда-то вглубь, падал неяркий свет, а по стенам тянулись толстые провода, покрытые почерневшей изоляцией.
– Связь, – понял Келюс. – А мощный был узел, бином!..

По ступенькам шли осторожно. Фрол подозрительно всматривался, всей кожей чувствуя недавнее присутствие врага. Кора совсем притихла и неслышно ступала вслед за Миком. Внезапно Плотников, оступившись, случайно обернулся и увидел, что глаза девушки закрыты – Кора шла вслепую…
Лестница привела в небольшой, абсолютно пустой зал. Провода, которые вели когда-то к узлу связи, были теперь обрублены, и о прошлом напоминала лишь огромная дверь напротив лестницы, сделанная из цельной стальной плиты, похожая на те, которые можно встретить в старых бомбоубежищах. В центре нее находилось колесо, напоминающее руль.
– Пусто, – вздохнул Келюс, быстро обойдя все помещение.
– Они только что ушли, – сообщила Кора, – след еще теплый.
– Точно, елы, – подтвердил дхар.
Мик был настолько полон впечатлений, что поспешил закурить. Его примеру последовали Келюс и барон.
– Подвал мы прошли, – продолжал Лунин, рассматривая план. – Сейчас мы в бывшем пункте связи. Стало быть, бином, за дверью – катакомбы.
– Дверь серьезная, – уважительно отозвался Фрол, оглядывая стальной механизм замка. – Не раскурочишь…
Кора подошла ближе, провела рукой и тут же отпрянула – дверь, как и предыдущая, оказалась заговоренной.
– Делать ничего, – барон бросил окурок и растоптал его каблуком, – придется бомбой…
Он внимательно обследовал замок, затем оглянулся и покачал головой:
– Однако, рискуем! Осколки – все посечет…
– Гранату привяжем к замку, – предложил Келюс, – а сами, бином, на лестницу.
– Запал на четыре секунды, – барон измерил взглядом расстояние от двери до лестницы. – Кому-то, господа, придется здорово рискнуть. Ладно, двум смертям не бывать, попробую…
– Не успеешь, – Фрол также поглядел на дверь, затем на лестницу. – Вот что, твое благородие…
– Высокоблагородие, – привычно поправил Корф.
– Ну, сиятельство, елы! Уводи всех наверх. Я тут сам.
– Не выдумывайте, Фрол! – отрезал полковник. – У меня все-таки опыт…
– Причем тут, елы, опыт?! – дхар сморщился, как от боли, и принялся стаскивать куртку. – Спрячь гранату, еще пригодится.
Фрол вручил куртку Мику и начал снимать туфли. Барон и Плотников удивленно следили за этими приготовлениями, но Лунин, понявший, в чем дело, с сомнением покосился на стальную дверь. Даже снежному человеку она едва ли по силам.
– Ладно, дуйте наверх, – велел дхар и стал расстегивать рубашку. Подождав, пока зал опустеет, он не торопясь подошел к двери и вытянул вперед руки.
– Ну, давай, елы! – тихо и зло проговорил он. – Мутант!
Он собрался добавить по поводу медведя, но вместо собственного голоса услышал низкий рык, пол ушел куда-то вниз, и перед глазами мелькнули знакомые когтистые лапы. Фрол хотел от души ругнуться, но услышав рев, шумно вздохнул и взялся за стальную ручку. Рывок, еще – дверь держалась мертво. Дхар дернул вновь, разозлился не на шутку и, взревев, рванул дверь изо всех сил…
– …Господа, что это? – шептал барон.
– Я же говорил, он Гуру! – Мик восторженно тыкал пальцем в сторону лестницы. – У него высшая степень!
– Ладно тебе, – осадил его Келюс. – Он же дхар, я тебе рассказывал.
Кора молчала, но время от времени ее плечи передергивало, словно от холода.
Наконец, грохот и рев стихли. Барон, велев всем оставаться на местах, с опаской начал опускаться по лестнице. Первое, что он увидел, была стальная дверь – сорванная с петель, она лежала посреди зала, а вокруг валялись вывороченные из стены кирпичи и куски штукатурки. Открывшийся проем был темен, оттуда несло сыростью и гнилью. Но Корфу в первые секунды было не до того – он с ужасом смотрел на огромное страшилище, почему-то облаченное в рубашку и брюки Фрола. Черный мохнатый зверь сидел прямо на полу, массируя правую лапу.
Увидев барона, чудище взревело, после чего вновь принялось массировать когтистую кисть, что-то бормоча под нос. Корф вдруг понял, что ему жалуются, не иначе страшилище здорово ушиблось. В бессвязном бормотании барону даже почудилось знакомое «елы».
– Фрол, – осторожно позвал он, все еще не веря своим глазам. – Помилуйте, это… вы?
Зверь взревел, и хотя Корф не понял ни слова, да и слов никаких не было, но все стало ясно.
– Что с рукой? – Корф вновь ощутил себя командиром. – Ранили?
Чудище указало на дверь, покачав огромной мохнатой головой и заворчало, продолжая растирать ушиб. Барон вздохнул, подумав о бинтах, которых на этакую лапищу может и не хватить, после чего подошел к пролому и заглянул во тьму.
Там было тихо, но тишина казалась живой – где-то поблизости раздавались удары падающих капель, что-то шуршало и даже хрипло дышало.
– А, воин Фроат! – Келюс спускался вниз, не дожидаясь приказа. – Чего это с тобой?
– Да рука, елы! – барон с огромным облегчением услыхал голос Фрола и поспешил обернуться.
Никакого чудища не было, на полу сидел Фрол в расстегнутой рубашке, босой, – и ощупывал правую руку. Вид у него был усталый и даже растерянный.
– Дверь, зараза. Пока выбил, елы…
Полковник хотел было перекреститься, но раздумал. В подвал тем временем спускались и все остальные. Мик смотрел на Фрола с нескрываемым восторгом, а Кора, подойдя, погладила дхара по щеке.
– Ниче, – вздохнул тот. – Сейчас оклемаюсь. Ну ее, эту медвежью жизнь!
– Фрол Афанасьевич, – прошептал Мик. – Вы…
– Сгинь…
Мик хотя и не сгинул, но поспешил отойти в сторону.
– Значит, катакомбы, – резюмировал барон, доставая схему и разглядывая ее в бледном свете лампы. – Но куда идти, господа? Столько ходов…
– Это нетрудно, Михаил Модестович, – Кора подошла ближе. – След свежий, я поведу.
– Помилуйте, сударыня! – воспротивился Корф.
– Я не боюсь пуль и вижу в темноте. Это место, где бывают лишь такие как я… и как Волков…
– Точно, – Фрол уже надевал куртку. – С Корой пойду я. Я их тоже враз учую…

Первые шаги прозвучали гулко, но затем толстый слой то ли пыли, то ли мелкой каменной крошки поглотил почти все звуки. Слышался лишь скрип обуви, дыхание и подземные шорохи, доносившиеся со всех сторон.
Фонарики освещали узкий неровный коридор между двумя стенами, которые то казались вырубленными в скале, то дыбились старой кирпичной кладкой. Кирпичи попадались странные – огромные и плоские. Келюс вспомнил: такие были в ходу в допетровские времена. Катакомбы имели долгий век.
Внезапно фонарик Фрола, дернулся, луч упал под самые ноги.
– Гильза! Старая, елы, от трехлинейки!
Вскоре гильзы стали попадаться целыми россыпями. Среди них барон опознал знакомые ему наганные. Коридор расширился, впереди оказался мрачный неровной формы зал, посреди которого гильз было особенно много – они лежали горками, старые, позеленевшие от времени.
– Стрельбище у них тут было, что ли? – Келюс разгреб носком кроссовки кучу глухо звеневших цилиндриков. Барон взял у него фонарь и провел лучом по стенам.
– Это не стрельбище, Николай. Глядите…
…Вся стена была изрешечена пулями, выбившими не просто углубления, а целые ямы…
– Но зачем? – начал было Лунин, но тут же замолчал. У подножия стены лежали сотни расплющенных пуль и старый, совершенно рассыпавшийся ботинок.
– Ну его к бесу! – Фролу это место чрезвычайно не понравилось. – Пошли, елы, отсюда!
Коридор вновь сузился, слева и справа стали попадаться ниши. Некоторые были невелики – с форточку, другие напоминали целые комнаты. Одна, размером с дверь почему-то насторожила дхара. Он посветил фонариком, но убедился, что внутри пусто. На земле валялись куски битого кирпича, среди которых Фрол заметил что-то ржавое. Копнув носком туфли, он извлек из-под обломков огромную железную цепь. Поискав глазами, дхар легко обнаружил место, где когда-то ввертывался в стену крюк.
– Лихо, – заметил подошедший Келюс. – Сюда бы еще, бином, скелет!
Ни крюка, ни скелета не было, но все же Фрола не оставляло ощущение ужаса, исходившее прямо от каменных стен. Воздух словно пропитался чьей-то предсмертной мукой…

Они шли уже больше двух часов, когда вдали что-то бледно засветилось. Барон приказал остановиться. Источник света находился впереди, казалось, прямо в центре коридора.
Фонарики погасили. Кора, неслышно ступая, прошла несколько шагов и тут же вернулась – ни Волкова, ни его яртов там не было. Вскоре все прояснилось: коридор поворачивал направо, а светлая полоса выбивалась из врезанной в стену приоткрытой стальной двери. Свет был сильный, но неяркий, напоминая подсвеченный туман.
Дверь оказалась явно не допетровских времен – литая, массивная, со стальным колесом запора. Из-за молочного сияния не доносилось ни единого звука, но когда Фрол посветил фонариком вдоль стены, и все невольно ахнули: чуть правее от двери лежал полурассыпавшийся скелет в черной куртке.
– Давно, видать, лежит, жмурик! – расхрабрился Мик, постепенно приходя в себя, и вдруг ойкнул: скелет зашевелился, попытался сдвинуться с места, беспорядочно перебирал костями.
– Хичкок какой-то! – пробормотал Келюс.
Скелет затих, но время от времени кости упрямо подергивались.
– Однако, – покачал головой барон, держа револьвер наготове. – Господа, кто-нибудь может пояснить?
– Не скелет это, – наконец заметил Фрол, подошедший поближе. – Смотрите!
Он подсветил фонариком, и все увидели, что над костями отблескивает странная радужная оболочка, контурами напоминающая тело.
– Его вроде как испарили, елы, – дхар осторожно склонился над костями. – А след остался. Сдается мне, это кто-то из бандюг Волкова. Куртка приметная.
– Точно! – озарило Келюса. – Они уходили, а этот сунулся за дверь. За эту дверь!
Все с опаской посмотрели на молочный отблеск и на всякий случай отошли подальше.
– А похоже, – согласился барон. – Этот тип вошел туда, и его вроде как выбросило, причем в весьма непрезентабельном виде.
– Там за дверью – страшная энергия, – Мик, осмелев, подошел к металлической плите. – Там такое поле!
– Да, – кивнула Кора, – но это не поле яртов. Я такого еще не встречала, хотя… Николай, подойдите, пожалуйста!
Келюс шагнул вперед и вдруг почувствовал, что куртка, на которой висел значок, и без того подозрительно тяжелая, налилась свинцом.
– Стой, Француз! – рявкнул Фрол. – Ты же весь светишься!
Келюс оглядел себя. Дхар не ошибся – по телу перекатывались мягкие, пульсирующие огни. Уже догадавшись, Николай приоткрыл спрятанный под воротником значок: тот горел, словно маленькая лампочка. Лунин поспешно отошел назад – сияние погасло.
– Николай! – осенило Мика. – Это же скантр! Понимаете? Он реагирует на поле! Это же… это же пропуск! Там какой-то переход…
– «Карман»! – Келюс спешно развернул схему. – Ну конечно, бином!
– Позвольте? – барон заглянул ему через плечо. – Да, похоже. Что бы это могло быть?
– А посмотрим, – предложил Лунин. – Если это действительно пропуск, тогда понятно, зачем нужен Волкову значок. Слушайте, там, наверное, такой же переход, как тот, что в Белом Доме! Только защитили его, бином, по серьезному. А ну-ка…
И прежде, чем кто-либо попытался ему помешать, Николай шагнул прямо к двери. Тяжелая сталь поддалась неожиданно легко. Слепящий свет ударил в глаза, Келюс почувствовал, как запульсировала окружавшая его стена тумана. Значок становился все тяжелее – и вдруг стал невесомым. Молочная завеса кончилась, и Николай оказался за порогом. Он оглянулся – свет теперь клубился за спиной.
Лунин стоял в небольшой пустой комнате, чем-то похожей на бывший узел связи, который они недавно покинули. У противоположной стены, где была еще одна дверь, на этот раз деревянная, находился стол с прибитым на боку жестяным инвентарным номером. К нему приткнулся старомодный черный стул, который можно увидеть разве что в музее. На столе горела лампа с железным колпаком, тут же лежала газета. Келюс, не удержавшись, подошел поближе – это оказались «Известия» двухдневной давности.
Николай взялся было за ручку следующей двери, но вспомнив, что его ждут, не без огорчения повернул назад, шагнув обратно в молочный туман.
К его удивлению, вся группа, вместо того, чтобы стоять у двери, сидела полукругом, причем Мик почему-то дремал, умудрившись свернуться чуть ли не в калачик. При виде Келюса Фрол и барон вскочили.
– Фу ты! – пробормотал дхар. – Ну, Француз, бить тебя, что ли? Ну и напугал!
– Слава Богу! – барон перекрестился. – Где вы были Николай?
– То есть? – обомлел Лунин. – Я же был там всего полминуты! Ну, минуту, бином!
– Тебя не было полчаса, Француз…
Келюс не стал спорить и показал Фролу циферблат наручных часов. Тот, подсвечивая фонариком, посмотрел на свои и присвистнул – часы Келюса отставали ровно на полчаса.
– Это… как в Шамбале! – возбужденно воскликнул Мик, протирая глаза. – Другое время!
– Помолчал бы, елы, – вздохнул дхар. – Шамбала-камбала… И чего там было?
Лунин в двух словах описал увиденное.
– Ладно, – решил барон. – После обсудим. Не иначе, там за дверью действительно какое-то хитрое убежище. Однако, нам пора…

Сухой коридор сменился узким сырым проходом. По стенам сочилась вода, отблескивая в лучах фонариков. С потолка начало капать, под ногами захлюпало.
– Мы под рекой, – предположил Мик, ежась от сырости. – Скорее бы пройти!
Но сырость не исчезала, разве что капать стало чуть меньше, и лужи встречались пореже. То и дело коридор пересекали другие проходы. Вновь стали попадаться ниши, но небольшие, не крупнее почтового ящика. Несколько раз на перекрестках Кора останавливалась, стараясь угадать верное направление, но в конце концов каждый раз указывала один и тот же маршрут – прямо.
Все уже порядком устали, и Келюс прикинул, что обратный путь будет нелегким. Наверху уже стемнело, и мысль о том, что начинается ночь, почему-то показалась особо неприятной.
Фонарик шедшего первым Фрола высветил очередной перекресток, и вдруг Кора, остановившись, резко подняла руку. Все замерли. Вокруг было по-прежнему тихо, но дхар тоже заволновался, покрутил головой и кивнул в темноту. Барон понял. Оглянувшись, он посветил фонарем – до только что пройденного перекрестка было не больше двадцати шагов. Полковник секунду подумал и жестом приказал отходить.
Отступали тихо, даже разгильдяй Мик старался шагать беззвучно. Он первым достиг перекрестка и нырнул за угол, за ним последовал Келюс. Барон подошел ближе, но прятаться не стал, а остался посреди прохода, ожидая дхара и Кору. Те отходили последними. Фрол заметил, что девушке плохо – какая-то сила сковала ее, мешая двигаться. Они были уже почти у самого поворота, и дхар, чувствуя, что нельзя терять ни секунды, потянул девушку за руку. И тут среди шуршащей тишины, заполненной лишь звуками редкой капели, грянул гром: темноту разорвали автоматные очереди.
Барон упал и, не обращая внимания на боль в ушибленном колене, стал посылать пулю за пулей, целя в яркие вспышки. Фрол успел отпрянуть за угол, потянув Кору за собой. Пули просвистели совсем рядом, но дхар был уже в безопасности, прижавшись к сырой стене. Во всем теле он чувствовал странный холод и уже подумал было, что одна из пуль все-таки попала в него, но вдруг понял, что холод идет от Коры – ее тело казалось куском льда. Дхар глубоко вздохнул погладил девушку по голове, смахнув несколько приставших к волосам кусочков штукатурки, а затем, осторожно выглянув за угол, стал прицельно бить из пистолета, целясь, как его когда-то учили, чуть ниже вспышек.
Келюс тоже стрелял, но после нескольких выстрелов, когда обойма в браунинге кончилась, не стал перезаряжать. Он первым догадался, что стрельба не вредит тем, кто в упор бил по ним из автоматов. Барон сообразил это несколькими секундами позже. Он уже понял, что врагов двое. Они стреляли почти наобум – то ли их слепили вспышки ответных выстрелов, то ли, вдруг пришло на ум Корфу, бандиты попросту их боятся и держат заслон без всякой охоты, лишь выполняя приказ. Эта мысль заставила полковника усмехнуться. Он спрятал револьвер карман пиджака, открыл сумку, аккуратно, словно на учении, вынул чеку из гранаты и на мгновение приподнявшись, метнул ее прямо между вспышками. Теперь оставалось одно – вжаться в сырую мокрую крошку, покрывавшую землю, и надеяться, что осколки просвистят мимо.
…Взрыв прозвучал даже громче, чем можно было ожидать. На долю секунды стали видны осклизлые грязные стены и огненный столб посреди прохода. Затем снова наступила темнота, на этот раз полная, не нарушаемая ничем, а потом с дальнего перекрестка ударил луч фонаря.
– Эй, Михаил, жив? – крикнул Фрол, водя фонарем по коридору.
– Выключите! – отозвался барон, откатываясь к стене. Но предосторожность оказалась излишней – впереди, откуда только что стреляли, было тихо. Корф подождал еще несколько секунд и вскочил, стряхивая с одежды налипшую грязь. Остальные были уже рядом.
– Пошли, поглядим, – Келюс посветил фонариком вдоль коридора.
– Пошли, – согласился полковник, – но оружие не прятать.
Впрочем, оружие не понадобилось. В центре перекрестка зияла аккуратная воронка, а вокруг валялись какие-то клочья и обрывки. Пол и даже стены заливала густая темная жидкость с терпким солоноватым запахом.
– Кровищи-то, – покачал головой Фрол, водя фонариком по тому, что осталось от яртов. Некоторые из ошметков все еще подозрительно шевелились, и дхар с омерзением отвернулся.
– Кровь… – наконец-то сообразил Мик, и ему стало дурно. Кора, вероятно, почувствовав, подошла к нему и положила руку на плечо. Плотников вздрогнул и замер, стараясь не глядеть на то, что было у него под ногами.
– По-моему, оба, – предположил Келюс. – Автомата, во всяком случае, два. Но разнесло-то их!
– Замкнутое помещение, своды каменные, – пояснил барон, поднимая один из «калашей». – Хотя странно, конечно. Людей бы так не разметало… А ну-ка…
Оружие было не в лучшем состоянии: ствол погнуло, затвор бессильно ходил взад-вперед.
– То людей, а это ярытники, в карету их! – Фрол поднял другой автомат. – Этот целый. Тут есть рожок… Ага, вот еще один…
– Что с оружием? – деловито поинтересовался барон. – У меня, господа, семь патронов.
– У меня обойма, – сообщил Келюс.
– А я все расшлепал, – махнул рукой дхар. – Михаил, я возьму автомат.
– Берите. Жалко, второй сломан… Однако, пора в путь. Кора, куда нам?
Девушка, подумав, уверенно указала прежнее направление – прямо.
– Кора, – ахнул Лунин, когда луч фонаря упал на девушку. – Ты же ранена!
Все бросились к девушке. Две пули прошли насквозь, пробив грудь и выйдя из спины, но на разорванной рубашке не выступило ни единой капли крови.
– Пустяки, – глухо ответила Кора. – Потом затянется. Пойдемте, след слабеет.
– Ну, знаешь! – вздохнул Келюс, но продолжать не стал.
Они вновь шли узким коридором. Постепенно становилось суше, под ногами зашуршал чистый речной песок. Перекрестки исчезли, пропали ниши, дорога стала ровной и прямой. Но, пройдя еще около километра, пришлось остановиться. Лучи фонарей уперлись в кирпичную стену.
– Тупик, что ли? – Фрол осторожно шагнул вперед. – Вот, елы, пришли… Ага, да здесь проход. И еще один!
Это оказался не тупик, а небольшой зал, в стенах которого темнело несколько проходов.
– Сюда, – Кора указала на тот, что вел влево.
– Кора, елы, – удивился дхар, стоя у противоположной стены. – Здесь тоже след!
Девушка подошла туда, где стоял дхар, и несколько раз провела ладонями по воздуху.
– Да… Здесь тоже след. Они разделились.
– А нам чего делать, елы? Тоже разделиться?
Барон вспомнил слова Варфоломея Кирилловича и отрицательно покачал головой.
– Нет, господа. У нас только один автомат и граната. Сколько этих… упырей осталось у Волкова?
– Один плюс два – будет три, – рассудил Келюс. – Если, конечно, тот остов у двери – из этой банды. Значит, с Волковым двое или даже один.
– Опасно, – решил барон. – Придется выбирать, господа. Кора, вы ничего не подскажете?
Девушка, не отвечая, постояла у правого прохода, затем подошла к левому и вновь провела ладонью по воздуху.
– Здесь след сильнее. Но это не Волков. Я, правда…
Договорить она не успела. Из тьмы прохода ударила автоматная очередь, пули прошили девушку насквозь, закружили, бросили на землю. Из темноты выступила высокая плечистая фигура, луч фонаря скользнул по черной куртке…
– На пол! – крикнул барон, стреляя навскидку, но было поздно. Следующая очередь ударила ему в бок, полковник рухнул навзничь, и в ту же секунду новая очередь разнесла фонарь в руке Фрола. Второй тоже погас – Келюс, падая, уронил свой на землю.
На секунду воцарилось молчание. Затем прозвучали выстрелы: стрелял Фрол, целясь в сердце ярта. Но в темноте дхар видел все-таки хуже, чем при свете, и пуля попала в плечо врагу. Послышался хохот, и Фрол увидел, как черная фигура, не торопясь, шагнула вперед, медленно наводя ствол автомата.
…Мик лежал в темноте, застыв от ужаса, чувствуя себя совершенно бесполезным, что обессиливало даже больше, чем страх. Он не видел в темноте, он был слаб, у него даже не было пистолета. Плотников видел, что дядя Майкл упал и наверняка ранен… И тут чья-то нога наступила ему прямо на грудь.
Даже не успев ничего понять, Мик ухватил двумя руками за сапог и что есть силы дернул. Тяжелое тело обрушилось на землю. Плотников на какую-то секунду возликовал, но тут же на его горле сомкнулись холодные, словно лед, пальцы. Где-то рядом прогремел автомат Фрола, вспышка осветила склонившееся над Миком лицо, темно-красное, почти бурое, с отвисшей нижней губой и глубоким шрамом на щеке. Плотников успел подумать, что у ярта был когда-то разорван рот, и зашили рану грубо и неумело. Ледяная хватка сдавила горло. На мгновение Мику стало совсем страшно, но страх тут же сменился ненавистью – такой, какую молодой парень еще не ощущал ни разу в жизни. Левой рукой он вцепился в холодные пальцы, стараясь оторвать их от горла, правой выхватил из чехла егерский нож – и ударил им в грудь склонившегося над ним врага. Послышался протяжный хрип, смертельная хватка ослабла. Освященный клинок пробил ярту сердце.

Глава 12. Рассвет

Вспыхнул фонарик. Резкий свет вырвал из темноты несколько неподвижных тел.
– Эй, кто живой? – крикнул Келюс, водя лучом по залу.
– Зажги свечи, Француз, – отозвался Фрол. – Мой фонарь накрылся. Эй, и вправду, кто живой?
– Я, вроде, – послышался слабый голос Мика. – Фрол Афанасьевич, помогите! Он тяжелый…
Пока Келюс зажигал захваченные с собой свечи, и темный зал постепенно освещался слабым неровным пламенем, дхар помог Мику вылезти из-под неподвижного тела.
– Молодец! – Фрол не без труда извлек из груди бандита нож. – Лихо ты его, елы…
– А-а… Да ничего… – Плотников постепенно приходил в себя. – Фрол Афанасьевич, что с дядей Майклом? Где Кора?
– Я здесь, – отозвалась девушка. – Не могу встать, что-то с ногой.
Келюс подошел к ней и только головой покачал: пули, изрешетив тело, перебили кости ног.
– Ничего, – Кора попыталась улыбнуться, – почти не больно. Я ведь вроде Электроника – только ломаюсь. Николай, что с Михаилом Модестовичем?
– Эй, барон! – позвал Фрол. – Михаил, елы, да ты жив?
– Кажется, – тихо ответил полковник, попытавшись привстать.
Барона осторожно приподняли и расстегнули окровавленную рубаху. Две пули, пробив бок и сломав ребра, вышли навылет.
– Бинты! – велел дхар. – Вот елы… Ничего, Михаил, перевяжем – будешь, как новенький!
Келюс и Фрол занялись перевязкой. Корф терпел молча, лишь закушенная нижняя губа говорила о том, что ему приходится ощущать.
– Спасибо, господа, – с трудом выговорил полковник, когда его поудобнее усадили у одной из стен, где было посуше, укрыв курткой, снятой с убитого ярта. – Это, право, пустяки… Николай, теперь вам командовать. Оставьте меня и идите.
– Да ты чего, Михаил! – возмутился дхар. – Чтоб мы тебя бросили! А Кора?
– Оставьте меня с Михаилом Модестовичем, – попросила девушка, которую усадили рядом с Корфом, наскоро перетянув бинтом простреленные ноги. – Если что, я смогу предупредить…
– Нет, – выдохнул Келюс. – Пойдем все вместе.
– Отставить! – тихо, но твердо, проговорил полковник. – Я приказываю! Покончите с Волковым и возвращайтесь. Хватит спорить, поручик, выполняйте!
Барон понимал – иного выхода нет. Знал и другое: в темных коридорах оставались враги, поэтому полковник решил сделать единственное, на что был способен – прикрыть наступление с тыла. Он ощущал страшную слабость, бок онемел, но голова работала четко и руки не дрожали.
Барону оставили револьвер, весь запас свечей и гранату. В последний момент Плотников сорвал с себя куртку и укрыл Кору поверх простреленного пиджака, которым поделился с нею Корф. Девушка запротестовала, но Мик не стал слушать.
– Благослови вас Господь, – барон перекрестил уходящих и закрыл глаза. Кора ничего не сказала и лишь попыталась улыбнуться. Улыбка вышла невеселая; Мик всхлипнул, тогда девушка поманила его рукой и, чуть приподнявшись, поцеловала в висок.
– Держитесь, – крикнул Фрол, исчезая в темном проходе. – Мы скоро!
– Счастливо, – прошептал Корф и попытался махнуть слабеющей рукой.

Темный коридор постепенно расширялся и становился выше. По бокам вновь стали появляться ниши, в одной из которых фонарик высветил что-то черное, большое, странной формы. Келюс поднес фонарик ближе и присвистнул.
– Ого! – покачал головой Фрол. – Гроб, елы!
– Железный, – удивился Мик. – Нет, цинковый.
Гроб стоял не на земле, а на невысоком деревянном настиле. Слева и справа торчали полусгоревшие свечи. Ни креста, ни надписи не было.
– Пошли отсюда, – предложил Фрол. – Не нравится мне это, елы…
Тут что-то зашуршало, и всем троим показалось, что звук доносится прямо из ниши. Лунин поспешил выключить фонарь.
Коридор начал петлять. Пару раз встретились небольшие проходы, но дхар уверенно вел группу вперед.
– Сколько мы всего прошли? – поинтересовался Плотников.
– Наверное, всю Столицу протопали, – предположил Фрол. – А, может, и по кругу ходим. Жаль, компас не взяли.
– Как это не взяли? – обиделся Лунин. – Вот он, башкир ты этакий! Мы не петляем, это стрелка что-то дергается.
– Наверху город, – откликнулся Мик, – там металла полно, вот стрелка и кочумает.
– Свет! – Келюс остановился и выключил фонарик. – Тихо!
Все трое замерли. Вначале дхар решил, что Лунин ошибся, но затем, когда глаза привыкли к темноте, он заметил мерцающую желтую точку.
– Свеча вроде, – шепнул Мик. – На лампу не похоже…
– Это не свеча, – Фрол всмотрелся. – Там этих свечей, елы, штук десять. Ну чего, Француз, командуй!
– Проверить оружие! – Лунин вспомнил барона. – Мик, что у тебя с обувью? И я тоже про шнурки… Готов? Воин Фроат, ты как?
– Яволь, – дхар снял автомат с предохранителя. Второй «калаш» был теперь у Келюса.
– Идти тихо, не разговаривать, без команды не стрелять…
– Суворов, елы, – откликнулся дхар. – Ладно, двинули!

Корф сидел молча, не двигаясь, экономя силы. Револьвер и последняя граната лежали под рукой. Кора сидела рядом, прислонившись к стене и вытянув пробитые пулями ноги. Михаил чувствовал, что начинает сдавать. В висках пульсировала кровь, по всему телу расползался холод…
– Больно, Михаил Модестович? – девушка с трудом повернулась.
– Нет… Не очень… Вы-то как?
– Мне все равно, – Кора отвернулась. – Даже если я даже здесь останусь, то буду сидеть и год, и десять… Плохо, что меня нет с ребятами, Волков может уйти. Даже Фролу с ним не справится.
– Но… Николай знает его имя, – неуверенно начал Корф и замолчал.
Послышался какой-то шум, но как барон не напрягал слух, он так и не смог разобрать – почудилось или нет.
– Я не очень в это верю, Михаил Модестович. Странно, правда? Такая, как я, – и не верю. Несколько слов не убьют Волкова. Он ведь очень осторожен, даже кольцо мог надеть нарочно, чтобы сбить со следа… Вы знаете, зачем он назвал Фролу мое имя?
Барон лишь пожал плечами.
– Волков знал, что Фрол расскажет мне. Но я не помню своего имени. Я уже не Татьяна Корнева, и это имя – настоящее – мучает меня все больше и больше…
– Ничего, Кора! – полковник пытался говорить по-прежнему бодро. – Они его найдут. Жаль, что я тут… загораю…
Звон в ушах становился все сильнее, Корфу почудилось, что его обволакивает мягкая полупрозрачная пелена. Перед глазами поплыли давно забытые лица, вдалеке послышался резкий памятный голос генерала Маркова, и барон лишь слабо удивился, вспомнив, что Сергея Леонидовича, его полкового командира, давно нет в живых. И вдруг он услышал песню, похожую на колыбельную, и снова удивился, подумав, что колыбельную ему не пели очень давно. Пелена становилась все гуще, Михаилу стало казаться, что перед глазами медленно кружится какая-то белая фигура, и далекие голоса зовут его по имени. Корф стиснул зубы, приказывая себе очнуться, и вдруг почувствовал, как что-то ледяное прикоснулось к плечу. Полковник открыл глаза – к нему склонилась Кора.
– Там, в коридоре – прошептала она. – Дайте револьвер.
Барон хотел возразить, но сообразив, что стрелок теперь из него никакой, протянул наган девушке. Кора взвела курок и направила револьвер в сторону левого прохода. Теперь уже и Корф услыхал негромкие шаги и чье-то хриплое дыхание.
«Последний, – подумал полковник. – Значит – мой».
Тот, кто подбирался к ним, пытался незаметно выглянуть из тоннеля. Барон заранее предусмотрел это – у самого входа горели две свечи, а он сам и девушка лежали в темноте. Пламя свечей заколебалось. Ударил выстрел, пуля выщербила камень.
– Ниже, Кора! – шепнул полковник, срывая чеку с гранаты.
Снова выстрел. В ответ из темноты хлестнула автоматная очередь, посыпалась каменная крошка. Кора продолжала стрелять, снова ударил автомат – и левое плечо барона онемело. Из прохода вырастала широкая коренастая фигура в черной куртке, нога в сапоге опрокинула и затоптала одну из свечей…
Михаил в резком рывке приподнялся и бросил гранату прямо под ноги ярту. Он еще успел пригнуть Кору к земле, и тут грянул гром.

Услыхав взрыв, Келюс остановился. Они были уже почти у цели – возле высокой, вырубленной в камне дверь, куда вели ступеньки. Изнутри шел неровный мигающий свет.
Николай указал Фролу в ту сторону, откуда эхо донесло грохот, но дхар покачал головой. Лунин понял: в любом случае, они уже опоздали. В который раз подумалось, что все, кто шел с ним по проклятому подземелью, оказались здесь в конечном счете из-за него, Лунина. Затем вспомнился Волков, и Николая охватило холодное бешенство. Он взял автомат на изготовку, взбежал по ступенькам. Остальные последовали за ним.
В глаза ударил свет. За дверью оказался небольшой зал, освещенный десятком свечей, огромных, почти метровых. Но первое, что бросилась в глаза, были не свечи – посреди зала стоял пустой черный гроб. Второй гроб, поменьше, находился у стены – тоже без крышки, но накрытый покрывалом. Больше в зале ничего не было, лишь на противоположной стене темнела невысокая дверь.
– Вроде церкви, – буркнул дхар, на всякий случай перекрестившись.
Зал действительно походил на церковь: высоко вверх возносились своды, смыкаясь под острым углом, в стенах темнели ниши, но ни креста, ни икон не было. Лунин вспомнил рассказ барона. Часовня, открытая еще в начале века. Не она ли?
Шаги гулко прозвучали под высокими сводами. Лунин, бегло осмотревшись, не удержался и заглянул в открытый гроб.
– Ого! – Фрол тоже подошел к мрачной находке. – Земля, елы… Ярытники, в карету их!
Келюс кивнул и подошел ко второму гробу. Помедлив, он взялся за покрывало и рывком сдернул его. В ту же секунду Мик ойкнул и застыл на месте, а сам Лунин почувствовал, как по спине ползет холод. Гроб не был пустым – в нем лежала красивая женщина с раскосыми азиатскими глазами. Измятое платье и темные волосы были покрыты землей, черные комья лежали на груди, зеленоватое лицо кривилось жуткой нечеловеческой улыбкой…
– Алия! – Келюс попятился. – О господи!
– Да ну, Француз! – Фрол сплюнул. – Обыкновенная ярытница, елы. У нас таких колом в момент вразумляли.
– Она… живая? – прошептал Мик.
– Дохлая, – дхар уже снимал нательный крестик. – А все, елы, успокоиться не может! Смотри, только не пугайся.
Фрол, поднеся крест ко гробу, правой рукой резко провел по воздуху. Тело дернулось, на губах выступила пена, пустые неживые глаза раскрылись…
– Пакость! Жаль кола нет. Ну, ничего, другое придумаем!
– Оставьте ее!
Поднятая рука дхара дрогнула. В проеме дверей, ведущих за алтарь, стоял Волков. На нем был теперь не светлый костюм, а привычная черная куртка. На шее болтался небольшой вороненый автомат.
– Еще чего! – хмыкнул Фрол, хотя внутри все захолодело. – Мик, давай-ка сюда нож.
Плотников, заворожено глядя на Волкова, начал доставать освященный клинок, но тут майор взмахнул рукой, и дхар ощутил, что натыкается на непроходимую стену, отделяющую его от гроба. Новый взмах – и невидимая стена окружали всех троих.
– Вот и все, – Волков подошел ближе. – Я не стану вас убивать. В мое время убивать таких, как вы, считалось оскорблением оружия. Мы вас просто топтали конями.
– Благородный, значит! – прохрипел Фрол, срывая с плеча автомат. – Коммунякам служил, потом, елы, их же обворовал и смылся. Да ты просто ширмач!
– Дурак ты, чуг! – светлые глаза Волкова недобро блеснули. – Я никогда никому не служил. Спрячь автомат, пули не пробьют Непускающую Стену…
Фрол скрипнул зубами и опустил оружие.
– Люди мельчают… Твой дед, Лунин, был страшным врагом, а ты – просто наглый сопляк. А ты чуг, кажется, вообразил себя Фроатом Великим? Я не стану тратить на вас ни пули, ни слова. Сейчас я заберу то, что мне нужно, и уйду, а вы останетесь здесь. Скоро свечи погаснут, и пару дней вам придется поскучать в темноте. Ну, а потом моя дама проснется, и ей понадобится легкий завтрак. Я бы пожелал вам быстрой смерти, но к сожалению, лишен этой приятной возможности…
Волков склонил голову в насмешливом поклоне и вновь скрылся за внутренней дверью.
– Сейчас он выйдет, – прошептал Фрол. – Врежем из автоматов…
– Не поможет, – Келюс потрогал невидимую стену.
– Мы умрем? – вдруг спросил Мик и всхлипнул.
– Не дрейфь! – дхар хлопнул его по плечу. – Прорвемся!
Послышались шаги, в двери появился Волков. В руке он нес огромный черный чемодан, весивший, похоже, немало, но майор держал его легко, словно чемодан был наполнен воздухом.
– Пора прощаться, – Волков вновь наклонил голову в насмешливом поклоне. – Отправляйтесь в ад, господа!

Михаил Корф знал, что умирает, но мысль о смерти почему-то не вызывала неизбежного страха. Последним усилием он сумел привстать и опереться о стену, что позволяло время от времени поворачивать голову и видеть то догорающую свечу, то лицо сидевшей рядом Коры. Девушка что-то говорила, но слов уже было не разобрать.
Михаил Корф умирал, жалея, что не погиб несколькими годами раньше, на Германской. Тогда бы не пришлось увидеть гибель родной страны, хоронить друзей, павших от русских пуль и сгинуть здесь, в сыром страшном подземелье без исповеди и причастия. Но понимал, что смерть не выбирают, и в этот последний час ему не в чем было себя упрекнуть. Он пожелал удачи своему нескладному правнуку, ворчуну Фролу и доброму зазнайке Келюсу. Барон помогал этим ребятам, как мог, и не его вина, что он не сумел дойти с ними до конца. И тут полковник вспомнил о Коре.
Губы девушки шевелились, барон, напряг слух…
– …Михаил, не уходите! Не оставляйте…
Барон сцепил зубы, чтобы не застонать. Он уже ничем не мог помочь. И тут Корф подумал, что, быть может, девушка права: Волков опять улизнет, ребята опоздают, и тогда Кора навсегда останется здесь, рядом с его трупом. А может случиться худшее – Волков, вернувшись, заберет ее, а он, Михаил Корф, сейчас умрет и ничем не сможет помочь… И в памяти вновь всплыло заклинание из старинного манускрипта.
Михаил помнил слова Варфоломея Кирилловича, но чувствовал, что иного выхода нет. Он мысленно попросил прощения у Того, перед Кем он сейчас так страшно согрешит, перекрестился немеющей рукой…
– Татьяна… Таня…
Кора повернула голову, и барону показалось, что девушка откликнулась не только на голос, но и на имя – свое имя.
– Вы не останешься здесь, Таня! Сейчас вы будете свободны…
– Михаил! – услышал он ее испуганный голос, но силы уходили, и Корф сосредоточился на главном – медленно, выговаривая каждую букву, начал произносить древнее заклинание. Он читал страшные, непонятные слова, лицо Коры постепенно расплывалось перед ним, туман густел, исчезло пламя свечи, но Михаил продолжал читать слово за словом заклинание святого Иринея, пока вечная тьма не остановила его.

Волков не оглядываясь, шел к выходу, неся чемодан в чуть вытянутой руке. Трое, оставшиеся в часовне, для него уже не существовали.
– Постой, майор! – внезапно позвал Келюс, и Волков невольно задержал шаг. – Ты кое-что забыл.
– Что именно? – бросил тот не оборачиваясь.
– Свое имя!
Волков вздрогнул, поставил чемодан на землю и медленно обернулся. Лицо его оставалось спокойным, на губах играла насмешливая улыбка.
– У меня было много имен. О каком из них ты говоришь, мальчишка? Тебе что-то рассказал твой дед?
– О твоем! – отрезал Келюс. – О том, которое ты забыл. О том, которое дал тебе Тот, от Кого ты отрекся…
Волков стоял молча, и на лице уже не было улыбки. Он прикрыл глаза, слушая, казалось, не голос Лунина, а свои собственные мысли.
– Будь ты проклят! – выдохнул Келюс. – Будь ты проклят, Дмитрий Юрьевич, князь Полоцкий, упырь и убийца! Вспомни свое имя и отправляйся в ад!
Глаза Волкова раскрылись, страшный нечеловеческий взгляд заставил Николая отшатнуться. Но и сам он, не удержавшись, попятился, прислонившись к холодному камню. И тут все почувствовали, что Непускающая Стена, окружавшая их со всех сторон, исчезла без следа.
– Да… – тихо проговорил Волков. – Я Дмитрий Юрьевич… Я князь Полоцкий и Киевский… Ты проклял меня, мальчишка – будь проклят и ты! Моя смерть не принесет тебе радости. Прощай…
Волков стал медленно опускаться на землю, кожа на лице пожелтела, начала чернеть, лопаться, кисти рук скрючились, потемнели, провалились глазницы, из ссохшегося горла вырвался сдавленный хрип… Высохший скелет, на котором висели лохмотья черной кожи, с глухим стуком обрушился на землю.
– …Сдох-таки, елы! – дхар опомнился первым. – Ну, Француз, ты впрямь герой!
– Варфоломею Кирилловичу спасибо…
Лунин осторожно шагнул за рухнувшую Непускающую Стену, и только после этого перевел дух.
– Чемодан! – вспомнил он. – Фрол, надо посмотреть…
Дхар вместе с Миком, не без труда сдвинув чемодан с места, принялись возиться с замком. Келюс отрешенно шагал взад-вперед по залу, стараясь не смотреть ни на гроб, где лежала Алия, ни на то, что осталось от майора.
– Есть! – послышался голос дхара. – Гляди, Француз…
Лунин без особой охоты подошел и заглянул в чемодан. Там лежали серые папки, под которыми оказался большой черный футляр цилиндрической формы с фигурными выступами на матовой поверхности и цифровым замком.
– Партийный архив, – кивнул Николай, бегло просмотрев несколько папок. – Тут, наверное, и то, что было у деда. Сколько людей погибло из-за этой дряни! А это…
– Скантр… – мечтательно произнес Мик, с трудом приподнимая тяжелый цилиндр. – Ч-черт, закрыто!
– Сломаем? – Фрол потрогал замок. – Жалко, елы!
– Постойте! – Келюс вдруг почувствовал, что куртка потяжелела, значок вновь начал излучать энергию. – А ну-ка…
Он быстро открутил значок и осторожно поднес к цилиндру. Вначале ничего не изменилось, но всех охватила какая-то теплая волна. Исчезла усталость, перестали болеть ушибы, легче забилось сердце.
– Здорово! – прошептал Мик. – Кайф! Вот это сила!
Келюс медленно передвигал значок вдоль поверхности цилиндра, пока не поднес к замку. Внутри что-то щелкнуло, цифры на замке стали сами собой вращаться, вновь последовал щелчок, и темный футляр разошелся на две половины.
– Осторожно! – напомнил дхар. – Еще рванет, елы…
Но Лунин уже разъял обе части контейнера. Что-то тяжелое опустилось в его ладони. Он поднял руки выше и ахнул.
– Класс! – только и произнес Мик. – Полный отпад!
Скантр лежал на ладони – огромный светящийся кристалл, похожий на неровную призму. С двух сторон его прикрывали пластинки светлого металла, но большая часть поверхности оставалась открытой. Внутри что-то переливалось, пульсировало, бурлило, как будто под холодной поверхностью кипела тяжелая жидкость. Но это была не жидкость – твердая поверхность и пульсирующая светом глубина составляли единое целое. Оставаясь холодным, кристалл излучал теплую энергию такой силы, что ладони Келюса начали неметь.
– Дайте посмотреть! – Мик осторожно взял кристалл в руки и поднес к глазам. – Ух, ты! Там… вроде что движется…
– Хватит! – Лунин забрал скантр и аккуратно спрятал в контейнер. – Потом будем разбираться. Уходим…
– А может, туда заглянем? – Мик указал на дверь, откуда вышел Волков.
– Нет времени, – Фрол тоже стал собираться. – Нас же Михаил ждет, елы. Забыл, что ли?
– Ой, дядя Майкл! – опомнился Плотников. – И Кора!
Келюс начал быстро вспоминать: чемодан, значок, оружие…
Они бросили последний взгляд на страшную обитель, где оставались два черных гроба, застывшие среди высоких свечей. Николай, не удержавшись, поглядел на рассыпавшийся скелет у стены и быстро отвернулся. Фрол задумался и вдруг попросил у Мика нож.
– Пусть лежит, – возразил Лунин, сообразив о чем идет речь. – В конце концов, зла она нам не сделала.
– Легкий завтрак, елы! – пробурчал дхар, но спорить не стал. Остановившись у входа, он несколько раз провел ладонями по воздуху, что-то при этом тихо шепча.
– Жаль, чеснока нет, – сообщил дхар, возвращаясь и беря чемодан. – Ну, ниче, будет не хуже Непускающей Стены!..

Чемодан был слишком тяжел, приходилось нести его по очереди. Они были уже на полпути к залу, когда Келюс внезапно остановился.
– Подождите!
Фрол и Мик удивленно переглянулись.
– Надо будет выносить Михаила и Кору. А мы с оружием, вдобавок – скантр. Нас тут же заберут, бином!
Спорить никто не стал. Чемодан оставили на месте, а сами разошлись по коридору в поисках подходящей ниши. Мик быстро нашел нужную – большую, словно комната, внутри которой оказалась другая, маленькая, незаметная, куда и спрятали скантр. Чемодан с документами и все оружие Келюс оставил в соседней нише, аккуратно заложив ее камнями.
Теперь они почти бежали. Справа промелькнула темная впадина, где стоял цинковый гроб, и Келюс почувствовал, как повеяло холодом…
Зал встретил их полной темнотой. Луч фонаря метнулся по стенам, спустился ниже, наткнулся на воронку у левого прохода, вокруг которой были разбросаны черные клочья. Невдалеке валялся перекореженный взрывом автомат. Келюс провел лучом вдоль стены – и все увидели два неподвижных тела.
– Дядя Майкл! – отчаянно крикнул Мик.
…Плотников плакал, пытаясь найти пульс на ледяном запястье барона, прислушивался к биению сердца, но тщетно – Михаил Модестович Корф был мертв. Смерть не успокоила его – могло почудиться, что даже сейчас Корфа одолевает тревожная дума. Мик сидел возле тела прадеда, не замечая, что Фрол и Келюс смотрят не на полковника, а на то, что было рядом.
– Кора! – вдруг понял Мик и хотел взглянуть на девушку, но Лунин тут же выключил фонарик.
– Не надо, Мик. Ее уже нет…
Плотникову стало совсем плохо, но он все же собрался с силами и попросил включить фонарь…
Коры не было. Скорченный скелет, каким-то чудом еще не рассыпавшийся прахом, сидел у стены. С безглазого черепа свисали пожелтевшие пряди. Татьяна Корнева обрела, наконец, покой…
Фрол оставался единственным, кто не потерял способность рассуждать. Убедившись, что друзьям помочь нечем, он принялся не спеша обходить зал, прислушиваясь к еле заметным шумам, доносившимся из проходов.
– Француз! – легко он толкнул Лунина, неподвижно стоявшего у тела Корфа. – По-моему, тут есть выход. Свежим воздухом тянет. Уходить надо.
– Да, будем собираться, – вздохнул Келюс. – Возьмем Михаила с собой, вдруг откачают? Коре-то уже…
Фрол уже начал прикидывать, как удобнее нести тело барона, как вдруг его внимание привлек какой-то звук.
– Слышь, Француз! – обратился он к Николаю. – А ведь сюда идут!
Лунин прислушался. Теперь и он мог различить топот, доносившийся из дальнего прохода.
– Эх, елы! А мы оружие спрятали!
– Да, – опомнился Келюс. – Оружие! Все, что осталось! Мик, выбрось нож!..
Разбитый автомат и наган Корфа забросили подальше в один из проходов. Мик достал егерский клинок, но выбросить не решился и аккуратно положил его рядом с бездыханным телом барона.
– Вот что, господа и товарищи, – Лунин устало потер лицо ладонью, – что бы сейчас не случилось, молчите. Говорить буду я. Все понятно?
– Куда уж понятнее, – согласился Фрол. – Жаль, что «калаши» спрятали. Устроили бы, елы, последний парад, а там пусть хоть к стенке!..
Мик ничего не сказал, но было заметно, что упоминание о стенке подействовало на него не самым лучшим образом.
Шум в тоннеле усилился, отчетливо слышался топот множества сапог.
– Слоны, бином, – Келюс осматривал карманы в поисках лишних бумаг. – Фрол, Мик, давайте сюда планы! Они уже ни к чему.
Бумаги с схемой катакомб как раз успели стать пеплом, когда из дальнего прохода ударили лучи фонарей, и десятка два высоких фигур в пятнистой форме мгновенно заполнили зал. Келюс и Плотников ждали, стоя плечом к плечу невдалеке от стены, у которой лежали барон и Кора. Те, что ворвались в зал, не походили на яртов – обыкновенные парни из ОМОНа с неизменной кобурой посреди пояса, наручниками на боку и автоматами «шкода».
Все подняли руки – и вовремя. Стволы ткнулись в ребра, крепкие руки схватили за плечи, на запястьях защелкнулись наручники. Те же руки обшарили карманы, а затем обыскали сверху донизу. Все было проделано молча, лица парней казались суровыми и сосредоточенными.
Через минуту в проходе тоннеля появились еще двое. Первым вошел офицер огромного роста, широкоплечий, с загорелым скуластым лицом. При виде его омоновцы вытянулись по стойке «смирно» – стало ясно, что именно он тут главный. Вторым был невысокий гибкий человек в такой же пятнистой форме с автоматом, но не чешским, а обычным «калашом». Даже в неровном свете фонарей Лунин тут же узнал того, кого сам называл Китайцем, а остальные – капитаном Цэбэковым.
– Сопротивлялись? – высокий хмуро поглядел на задержанных.
– Никак нет, – ответили ему. – Оружия не обнаружено. Но три трупа, товарищ полковник.
– Ясно-о… – протянул офицер и почему-то поглядел на Китайца. Тот оскалился и, подойдя ближе, махнул рукой. По этому знаку двое парней отвели Келюса в сторону.
– Здравствуй, Лунин! – весело улыбнулся Шинджа. – Скантр где?
Николай промолчал. Хотелось плюнуть под ноги косоглазому и он сдержался. Пусть говорит!
– Сейчас ты умрешь, Лунин. Вы все умрете, но твоих друзей мы убьем сразу, а тебе придется обо всем рассказать. Нарак-цэмпо мудр, он решил не мешать вам. Вы ведь очень хотели найти скантр, правда? А я смотрел за вами. Все очень просто, Лунин! Жаль, что твои друзья спрятали оружие – мы бы пристрелили вас на месте. Ну, ничего, по дороге может случиться всякое. А с тобой поговорю я сам. Нарак-цэмпо учил меня…
Келюс почти не слушал. Все и так ясно. Их использовали как наживку, чтобы найти пропавшее «Ядро-7». Теперь Фрола и Мика уберут «при попытке к бегству», а из него вытрясут все… Лунин искоса взглянул на «пятнистых» парней. Обычный ОМОН. Кроме того, главный здесь был все же не Китаец, а тот, кого называли полковником.
– Говори, Лунин! – оскалился Шинджа. – Скоро ты будешь умолять не о жизни, а о смерти, но и ее не получишь! Говори!..
– Товарищи! – заорал Келюс во весь голос. – Товарищи, моя фамилия – Лунин! Николай Андреевич Лунин! Я был в избирательной команде Президента!..
Китаец, не размахиваясь, коротким движением ударил его, Николай упал, но продолжал кричать:
– Эти двое – Соломатин и Плотников! Мы с Соломатиным были в Белом Доме! Мы были ранены…
– Молчи! – шипел Шинджа.
– На нас напали бандиты майора Волкова, он служил в группе «Бета», а сейчас – в розыске!
Келюс видел, как на лицах омоновцев появляется что-то, напоминающее человеческий интерес. Китаец скривился и начал медленно отступать в вглубь коридора.
– Если нас убьют, запомните: Лунин, Соломатин и Плотников! У кого-то из вас еще осталась совесть – расскажите! Лунин, Соломатин, Плотников!..
Омоновцы стояли молча, но Николай видел, как они то и дело переглядываются, посматривая то на арестованных, то на Китайца. Первым опомнился высокий офицер. Он подошел ближе и, решительным жестом отстранив подскочившего Шинджу, помог Лунину встать.
– Я полковник Глебов.
Голос был низким, густым, но спокойным. Было заметно, что этот человек привык командовать людьми.
– Я получил приказ задержать вас за подготовку террористического акта…
– Мы не террористы, – перебил Лунин, – у нас нет оружия!
– Вижу… Вы что-то сказали о Волкове. Вы что, знаете где он находится?
– Да… И не только. Волков хотел нас убить…
– Так, – полковник задумался, – очень интересно… Капитан, а вы что мне говорили?
Это относилось к Шиндже. Китаец, не отвечая, вновь отошел в сторону.
– Ладно… Сопротивления вы не оказали, оружия у вас нет… Я вас помню, Николай Андреевич, вы лежали в госпитале Белого Дома, я к вам заходил. Так что разберемся. В любом случае, ваша жизнь в безопасности.
Он махнул рукой, и омоновцы сняли с арестованных наручники.
– Сейчас мы поднимемся наверх, там вас ждут. Об остальных мы позаботимся…
И Глебов кивнул в строну неподвижного тела Корфа.
– Товарищ полковник! – быстро заговорил Лунин, боясь, что его перебьют. – Этот капитан… Цэбэков… Его настоящее имя – Шинджа, его разыскивают за похищение. Он вообще не офицер, он убийца…
– Разберемся, – повторил полковник. – Шинджа, говорите?
Он отдал приказ, и парни в пятнистой форме окружили арестованных. Китаец, отозвав полковника в сторону, начал в чем-то его убеждать, кивая на Келюса, но Глебов отрицательно покачал головой.

Они вновь шли по подземному коридору, теперь уже наверх. Путь оказался недолгим, подъем сменился каменными ступенями лестницы, проход расширился, пахнуло свежим ветром. Наконец, вдалеке мелькнул серый неровный свет. Тоннель кончился, лестница вывела на гранитную набережную большой реки, пересекавшей Столицу. Вход оказался замаскирован под сток одной из подземных речушек, еще в прошлом веке замурованных в трубы. Решетка на ложном водостоке была теперь предусмотрительно снята.
Выйдя наружу, все на минуту остановились, жадно вдыхая свежий ночной воздух. На набережной было пустынно. Келюс ожидал, что их тут же погрузят в «луноходы» и отправят в милицию, а то и в тюрьму, но омоновцы отвели арестованных к небольшой площадке, где стоял крытый грузовик. Лунин растерянно оглянулся, но тут вдалеке загудел мощный мотор, и через минуту к площадке подкатил огромный черный «мерседес».
– За вами, – кивнул Глебов.
Они подошли к машине. Дверца отворилась, навстречу им шагнул высокий человек в военной форме. Свет фонарей упал на знакомое усатое лицо, но Келюс и без этого сразу узнал Генерала.
– Лунин?
В голосе было удивление, словно приехавший ожидал увидеть кого-то другого. Глебов отвел Генерала в сторону и что-то начал рассказывать.
– Ладно… – Генерал вновь повернулся к Николаю. – Ну, здравствуй, Лунин!
– Здравствуйте, – Келюс отвернулся.
– Знаю, что ты думаешь, Лунин, поэтому скажу сразу: я не приказывал убить тебя тогда, в августе. Ни тебя, ни кого-нибудь еще. Я приказал проследить за вами – не больше. В остальном я не виноват. Можешь верить, можешь – нет, как хочешь…
Николай пожал плечами. Даже если Китаец действовал по своему усмотрению, погибших не вернуть.
– Очень жаль, что ты не захотел помочь, поэтому мы решили проследить за тобой и твоими друзьями. Вы почему-то очень хотели найти скантр… Мне доложили, что ты знаешь, где Волков?
– Да, – кивнул Келюс и посмотрел Генералу прямо в глаза. – Я убил его. Мы убили – его и его нелюдей…
– Ого! – Генерал покачал головой. – А ты опасный человек, Лунин! Ладно, где скантр?
Келюс не стал отвечать. Теперь, когда барона нет в живых, «Ядро-7» уже не могло помочь бывшему марковцу. Но в чьи руки попадет изобретение Тернема?
– Ты неосторожный человек, Лунин! Ты умудрился узнать то, что не положено знать никому, даже мне. Поэтому у меня нет выбора. Или ты отдашь скантр, или я прикажу убить тебя и всех остальных. Это незаконно и несправедливо, но я поступлю именно так.
– Я был на баррикадах в августе, – негромко проговорил Келюс. – Мне сказали, что начинается революция, я поверил, – и не я один. Мне велели охранять эту чертову комнату, потом – жечь машины… Вы приказали найти и убить Волкова – и я сделал это. Вы не бандит, вы второй человек в стране. Почему вы так поступаете? Это что – революция?
– Это государственная необходимость, Лунин. Я уже сказал тебе: у меня нет выбора. Даю слово, что ни тебя, ни твоих друзей не тронут. Но скантр тебе придется отдать. Решай сам…
Николай на минуту задумался, хотя думать было, в общем, не о чем.
– Вы отпустите Соломатина и Плотникова, сейчас же, на моих глазах. Отвезете их ко мне домой, и Фрол позвонит сюда. Потом я принесу вам скантр… И уберите отсюда Цэбэкова. Он убийца, я не хочу его видеть!
– Хорошо.
Генерал подозвал Глебова и отдал приказ. Тот кивнул и тут же кольцо охраны вокруг Фрола и Мика разомкнулось.
– Вы свободны, – Генерал бросил взгляд на Келюса, – сейчас вас отвезут на квартиру к товарищу Лунину и оттуда вы позвоните. Номер вам сообщат.
– Мик, сразу звони домой, – перебил его Николай, – скажи где ты. Фрол, в записной книжке есть телефон Стародомской…
– А ты? – дхар настороженно переводил взгляд с невозмутимого Генерала на столь же спокойного Глебова.
– Товарищ Лунин немного задержится, – Генерал махнул рукой, подзывая машину. – Вас же благодарю за помощь в уничтожении опасной банды врагов демократии…
– Держись, Француз! – крикнул дхар, уже садясь в «мерседес». – Ежели чего, я всю Столицу переверну!

Потянулись долгие минуты ожидания. Лунин вспомнил, как давно не курил. Сигарета немного успокоила, но сил не прибавилось. Он не знал, можно ли верить Генералу, но понимал, что иного выхода ему не оставили.
Наконец, Глебов передал ему радиотелефон. Звонил Фрол, сообщивший, что он уже в Доме на Набережной. Келюс кивнул и, велев дхару ждать до утра, не спеша направился к темному входу в подземелье.
…Дальнейшее он помнил плохо. Серые стены катакомб мелькали перед глазами, ноги заплетались, и, если бы не сопровождающие, он наверняка бы заблудился. Добравшись до зала, куда вел коридор, он кивнул на правый вход и тут же закрыл глаза, чтобы не смотреть туда, где лежали барон и Кора. Николая начало шатать, и Глебов, шедший вместе с ним, несколько раз приказывал останавливаться и отдыхать. Но Келюс спешил, хотелось быстрее вырваться отсюда, и он упрямо шел вперед, стараясь не глядеть по сторонам. Ничто уже не могло заинтересовать его в этом страшном месте.
Нишу, где находился скантр, разыскали сразу. Пока «пятнистые» разбирали тайник, Лунин успел подумать, что второй тайник с оружием и папками с документами останется нетронутым. Эта мысль ненадолго утешила, но вскоре вновь навалилась усталость, и Келюсу стало уже все равно…
Обратный путь не запомнился совершенно, и очнулся Николай уже на поверхности. Глебов что-то докладывал Генералу, тот при свете фонаря осторожно осматривал скантр, и Келюс еще раз увидел чудесное свечение загадочного кристалла. Наконец, все было кончено. Генерал уехал, кивнув на прощание, а Лунина усадили в подъехавший милицейский «луноход» и повезли, не спрашивая адреса, прямо по набережной, в сторону его дома.
Выйдя из машины, Келюс, не торопясь, пошел к подъезду. На душе было тяжело. Волков, проклиная его перед смертью, не ошибся – за победу пришлось заплатить слишком дорого. Да и была ли победа? Он отомстил за деда, за Кору, за Лиду, но ни Лунин-старший, ни девушка не узнают об этом, а несчастной художнице не станет легче. Волков убит, но барон Корф уже никогда не вернется домой. И главное – скантр, чудесный светящийся кристалл теперь в руках тех, кому Келюс уже не мог верить. Нет, ни он, ни его друзья не победили…
…Китайца он заметил сразу. Шинджа стоял возле подъезда, не скрываясь, не пытаясь прятаться, и Николай понял – его счет оплачен не до конца.
– Привет, Лунин! – Китаец привычно улыбнулся. – Ты не заставил меня ждать, поэтому я убью тебя сразу. Это хорошо, правда? Что молчишь? Испугался?
Келюс не испугался. Ему было что сказать этому убийце, но он понял, что сейчас нужно молчать.
– Генерал отпустил тебя. Он добрый, ваш Генерал. Но ты стал опасным, Лунин! Ты даже что-то знаешь об Оке Силы, поэтому Нарак-цэмпо приказал убить тебя. И я убью тебя с удовольствием. Чего молчишь?
Келюс отвернулся и поглядел вверх – туда, где над высокими пожелтевшими кронами старых тополей уже начинало бледнеть серое ночное небо. Занимался рассвет, холодный порывистый ветер уносил прочь опавшие листья. Где-то там, за рекой, за высокой стеной огромного дома, скоро поднимется бледное осеннее солнце. Страшный Год Козы уходил навсегда, покрывая траву траурным серебром первых заморозков. Николай закрыл глаза. Все стало безразлично – даже смерть…
Он услышал крик и удивился, зачем Китайцу кричать, затем ухо уловило знакомые голоса, и Келюс нехотя открыл глаза.
Сначала он понял – Китаец исчез. Затем сообразил, что Шинджа никуда не делся, но уже не стоит, а лежит, распростертый на асфальте, над ним возвышается Фрол, а Мик деловито, будто бы всю жизнь занимался этим, вяжет Китайцу руки бельевой веревкой.
– Ну, Француз! – повторил дхар то, что Лунин в первый раз не услышал. – Живой? Ну, елы, едва успели! Хитрый, гад…
– Мы вас, Николай, давно ждем, – добавил Мик, затягивая узел покрепче. – Боялись, что вас не выпустят.
– Да ну их всех! – махнул рукой Фрол. – Бросай косоглазого, пусть так и валяется, в карету его! Пошли домой, Француз!
– Да…
Келюс посмотрел в холодное осеннее небо, уже подернутое белесой рассветной пеленой.
– Пошли домой!..

Книга восьмая. Вызов

Глава 1. Гости

Сухие ломкие листья устилали аллеи старинного кладбища, каким-то чудом уцелевшего почти в самом центре Столицы. Осенний воздух был свеж и неожиданно чист. Страшный Год Перемен, от Рождества Спасителя 1991-ый, провожал очередную жертву. Земля Столицы принимала своего блудного сына – барона Михаила Корфа.
Людей собралось неожиданно много. Появившиеся словно из-под земли распорядители с черно-красными повязками привычно группировали и сортировали скорбящих, отсеивали чистых от нечистых, лишний раз доказывая, что воспетого в песнях и гимнах равенства не существует даже здесь, среди печальных мраморных ангелов и полуразбитых крестов со стершимися надписями.
Келюса и Фрола оттеснили почти сразу – они не успели даже подойти к наглухо закрытому гробу. Друзья никак не ожидали, что у погибшего барона окажется столько почитателей, пришедших в этот день на покрытые золотыми листьями аллеи.
Еще два дня назад все было по другому. В пределах городских кладбищ получить место не представлялось возможным. Николай засел за телефон, обзванивая уцелевших знакомых деда, но те лишь жаловались на времена, сетуя, что теперь даже бывшим членам ЦК дальше колумбария не Донском не пробиться. Мик порывался звонить в канадское посольство, и Лунину с большим трудом удалось его отговорить.
Между тем, в Столицу вернулись родители Мика. Плотников-старший, совершенно сбитый с толку случившимся, в свою очередь сел за телефон и выбил несколько квадратных метров на кладбище у деревни Гнилуши за Кольцевым шоссе. Оставалось достать деньги на похороны, и тут внезапно, за двое суток до этого холодного дня, все изменилось. Отцу Мика позвонили из канцелярии Президента. Такое уже случалось, ибо отрасль, которой управлял Николай Иванович Плотников, была не последней в державе. Но на сей раз чиновник из Белого Дома передал от имени Президента глубокие соболезнования, сообщив, что государство, учитывая выдающиеся заслуги стойкого борца за российскую демократию канадского гражданина Михаила Модестовича Корфа, берет все заботы о похоронах на себя. Плотников-старший, до сих пор не веривший до конца в неизвестно откуда появившегося и столь же таинственно сгинувшего кузена, решил уже ничему не удивляться.
Итак, похороны были государственными, и для барона тут же нашлось место в одной из тихих аллей старинного кладбища Столицы. Чьи-то руки поместили объявление о предстоящей церемонии не только в городские, но и в центральные газеты, и даже ведущий вечерних теленовостей уделил этому событию несколько секунд драгоценного эфирного времени.
…Полированный дубовый гроб с намертво привинченной крышкой утопал в венках, увитых трехцветными лентами. Поверх лежала офицерская фуражка советского образца, но также с трехцветной кокардой. Один из венков выделялся особо – венок от Президента. Возлагал его высокий сухопарый военный с колодкой орденских лент – Келюс сразу же узнал полковника Глебова.
Начался митинг. Появившаяся в последнюю минуту Калерия Стародомская произнесла грозную инвективу в адрес коммунистических недобитков, с которыми всю жизнь боролся покойный. Неназвавшийся капитан в штатском в изящных, но туманных выражениях отметил вклад барона в безопасность державы. Несколько пришедший в себя Плотников-старший сказал слово от имени семьи. О самом Корфе он говорил мало, зато привел удачный, хотя и несколько тяжеловесный пассаж о развитии российско-канадского экономического сотрудничества в области конверсии.
Представитель канадского посольства, прибывший после настоятельного приглашения из Министерства иностранных дел, произнес речь с чуть заметным украинским акцентом, восхваляя воскресшую российскую свободу, не упомянув, впрочем, что провожает в последний путь своего соотечественника. То, что никакого канадского гражданина Михаила Корфа не существует, в посольстве знали, но отказаться от приглашения не решились. Только Мик едва не испортил всю церемонию, обратившись к покойному «дядя Майкл» и пообещав перестрелять всех сволочей, в том числе и стоящих поблизости. Его тут же оттерли в сторону, и на трибуну взошел осанистый господин в дорогом пальто, оказавшийся представителем Столичного Дворянского Собрания. Он воспарил к вершинам генеалогического древа покойного, а затем подробно остановился на задачах дворянства в деле возрождения Великой России. Когда его сменил крепкий молодчик в черном зипуне – делегат патриотической организации, – Лунин понял, что пора уходить. Фрол не стал возражать, и они начали пробираться сквозь толпу.
– Жаль барона, – вздохнул дхар, когда друзья наконец выбрались на свободную аллею и Николай остановился, чтобы закурить. – Хороший был мужик. Не уберегли, елы!..
Келюс лишь кивнул – от виденного и слышанного его слегка мутило.
– Да разве такого убережешь! – вздохнул Фрол. – Эх, устроили здесь, елы, цирк! И вообще…
Договорить он не успел. Откуда-то из боковой аллеи появился невысокий человек в пальто, но с выправкой, скрыть которую было невозможно. Фрол умолк, человек в пальто посмотрел зачем-то по сторонам, внимательно оглядел обоих и, остановившись взглядом на Келюсе, решительно произнес:
– Прошу прощения, господа. Господин Лунин? Николай Андреевич?
– Я – Лунин, – вздохнул Келюс. Подобные вопросы в последнее время перестали его удивлять.
– Покорнейше прошу простить. Не соблаговолите ли отойти со мной на несколько слов?
– А он, покорнейше вас, не соблаговолит, елы, – внезапно вмешался Фрол, не торопясь вынимая руки из карманов. – Это я сейчас, в карету, соблаговолю. Могу два раза, если понравится.
– Перестань, Фроат, – поморщился Лунин, но дхар покачал головой и не сдвинулся с места.
Человек в пальто явно не ожидал такого поворота событий и, отступив на пару шагов, сунул руку в карман.
– Ох и сделаю я его сейчас, Француз, – негромко процедил Фрол. – Ох и сделаю, елы! Ох, помяну Михаила!
– Отставить!
Негромкий сильный голос прозвучал откуда-то сбоку. Лунин поспешил оглянуться. На аллее стоял еще один неизвестный в сером плаще-тренче и мягкой велюровой шляпе. Впрочем, и в этом случае штатская одежда могла обмануть разве что чрезвычайно наивного человека.
– Вы ошибаетесь, господа, – неизвестный усмехнулся, – мы не чекисты. Господин Лунин, ежели соблаговолите меня выслушать, я предъявлю свои верительные грамоты.
– И этого соблаговолить, что ли? – буркнул Фрол, но Келюс почувствовал, что неизвестный говорит правду. Да и голос, спокойный, твердый, привыкший командовать, внезапно напомнил ему голос барона.
– Признаюсь сразу, – продолжал человек в тренче, подходя поближе, – в кармане у меня браунинг. Но – слово офицера – он менее всего предназначен для знакомства с вами.
– Вы обещали показать верительные грамоты, – напомнил Келюс, вглядываясь в лицо незнакомца. Тот был едва ли намного старше покойного Корфа, но резкие морщины на лбу и легкая седая прядь, выбивавшаяся из-под шляпы, говорили, что прожил он свои годы непросто.
– Охотно, – согласился незнакомец. – Они у меня во внутреннем кармане пиджака. Если моего слова недостаточно, можете достать сами.
– А мы не гордые!
Фрол собрался было последовать совету, но Николай отвел его руку и выжидательно поглядел на неизвестного.
– Рад за вас, господин Лунин. У вас превосходная охрана.
Из внутреннего кармана был извлечен конверт и передан Келюсу. Внутри оказалась большая – кабинетная – фотография, на которой фотограф Слипаков из Харькова, чья фамилия и адрес вились золотом на паспарту, увековечил двух молодых офицеров на фоне пышных драпировок и обязательной пальмы в углу.
– Я, вообще-то, – слева, – пояснил человек в тренче. – Если хотите, могу снять шляпу.
– Не надо, – Келюс всмотрелся в снимок. Слева, без всякого сомнения, действительно стоял их собеседник. Правда, не в тренче и не в шляпе: черный мундир плотно облегал невысокую сильную фигуру, такая же черная, с белым кантом, фуражка была сдвинута на затылок, рука сжимала стек, на груди отблескивал Терновый Венец Ледяного похода. А рядом…
– Так это же барон! – ахнул Фрол, тыча пальцем в карточку. – Елы, во дает!
На Михаиле Корфе ладно сидел такой же черный мундир, в руке красовался стек, а на голове – лихо заломленная фуражка. На груди рядом с Терновым Венцом темнели два небольших креста – Владимира и Анны.
– Михаила как раз выписали из госпиталя…
– Красиво, – одобрил Фрол. – Только… Как бы это, елы, чтоб не обидно… Михаила-то мы узнали, да и вас, товарищ… Или не товарищ, уж извините, признать можно. Но ведь это, прощение просим, фотка.
– Это – что? – не понял неизвестный.
– Фотографическая карточка, – Келюс вложил снимок обратно в конверт. – Брось, воин Фроат, гэбэшникам такие игры ни к чему.
– Желаете получить дополнительные разъяснения? – неизвестный с интересом покосился на Фрола.
– Это точно, желал бы, елы, – подтвердил тот, оглянувшись назад. Человек в пальто по-прежнему стоял на том же месте, делая вид, что все происходящее его не интересует.
– Вы вот что, – решил дхар. – Скажите своему, у которого, елы, тоже в кармане, чтоб не двигался.
– Он не двинется. Что бы вы желали узнать?
– А сейчас узнаю, – Фрол вытянул обе руки вперед. Глаза незнакомца сузились, но он не сдвинулся с места. Дхар несколько раз провел руками по воздуху, взмахнул ладонями, словно сбрасывая невидимые капли воды…
– Ну что? – осведомился Келюс, единственный из всех присутствующих, кроме самого дхара, понимавший смысл этой пантомимы. – Какое поле, кудесник, любимец богов?
– Такое – как у Михаила. Не наши, елы. И не ярты. Так что извините, ежели что…
– Не за что, – чуть заметно, уголками губ, улыбнулся незнакомец. – На такое мессмерическое алиби я, право, и не рассчитывал. Позвольте, однако, отрекомендоваться: генерал-майор Тургул Антон Васильевич. А этот господин, у которого, как вы изволили справедливо заметить, тоже что-то есть в кармане, – поручик Ухтомский. Прошу знакомиться.
– Извините, господа, – подал голос Ухтомский. – Я, кажется, вел себя как-то не так. Но, ради Бога, неужели я похож на чекиста?
– Не похож, – сдался Фрол. – Это у меня уже чердак едет. Извиняй, поручик. Я Соломатин. Фрол, в общем.
– Виктор, – представился поручик, и в знак примирения они обменялись рукопожатием.
– Мы здесь второй день, – продолжал Тургул. – Нечто вроде спасательной партии…
– Где же вы раньше ходили, такие хорошие? – вздохнул дхар.
– Нам обрубили Канал, – тихо ответил Тургул. – Нас обманули. Но ведь штаб, господин Соломатин! Господа профессора с их, извините, теориями о перерождении большевизма!.. И вот – Михаила бросили, а все концы здесь.
– Видели, – кивнул Фрол. – Скантр, в карету его, адская машина!
– Да, скантр. А без него стучи – не достучишься. Я бы за Михаила не только этих умников в штабе на штыки поднял! Да толку-то… Спасибо Тернему, за две недели сообразил. Теперь у нас свой Канал, так что – поглядим, господа краснопузые! Впрочем, – оборвал он себя, – об этом еще успеется. Вышли мы на вас, господин Лунин, через Славика Говоруху. Хотя – Боже мой, какой он теперь Славик! Сюда он не приехал: сердце… Да и правильно сделал. Вы, господа, этого, из Союза Дворянства, видели?
Лунин и дхар многозначительно переглянулись.
– Попался бы он нам где-нибудь под Ростовом, правда, князь?
– Шомполовали бы, – пожал плечами Ухтомский.
– Так ты чего – еще и князь? – недоуменно моргнул Фрол.
– Помилуйте, господин Соломатин, – заступился Тургул. – Ну в чем Виктор виноват? Между прочим, поручик – Георгиевский кавалер, два солдатских «Егория».
– Да ладно, – смилостивился Фрол, – просто у нас князья – те больше в сказках…
– …или в Дворянском Собрании, – закончил Келюс. – Пойдемте, господа. Разговаривать у меня в квартире, пожалуй, не стоит, а выпить можно. Помянем…
– Мне бы хотелось познакомиться с тем молодым человеком, – заметил генерал, когда они выходили из ворот кладбища. – Здорово выступал! Он что, родственник Михаила? Ну, тот, что назвал его «дядей Майклом»?
– Его правнук, Михаил Плотников, – пояснил Николай. – Михаил для него – канадский кузен. Только Мику еще и двадцати нет…
– Я не зову его на фронт, – еле заметно пожал плечами Тургул. – Хотя Виктор, смею заметить, воюет с семнадцати. Сейчас ему как раз девятнадцать.
– Помилуйте, господин генерал, – возразил Ухтомский, – мне сейчас аккурат девяносто один. Вот уж не думал дотянуть!
– Вы правы, – задумался генерал. – А мне тогда сколько будет? Знаете, Виктор, вы эту алгебру бросьте! А с Михаилом Плотниковым вы меня, господин Лунин, непременно познакомьте.

Огромная квартира в Доме на Набережной казалась теперь не только Фролу, но и Келюсу, мрачной и неуютной. Последние дни они собирались обычно на кухне и даже, перетащив туда раскладушки, иногда ночевали. Тут было как-то спокойнее и спалось без сновидений. И сейчас, пригласив нежданных гостей, Лунин, проигнорировав этикет, усадил их за кухонный стол. Да и покойный Корф больше всего любил бывать именно здесь. Теперь его место пустовало, там стояли тарелка и наполовину налитая стопка.
Все слова были сказаны, водка выпита. Фрол и поручик ушли в гостиную выяснять подробности родословной князя, которая отчего-то заинтересовала дхара. Генерал, не перебивая, выслушал рассказ Лунина о том, что случилось с Корфом. Келюс рассказывал все без утайки, опуская лишь наиболее невероятные подробности.
– Дон-Кихоты, – вздохнул Тургул. – Неправда ваша, господин Лунин. Не вы втянули Михаила во все это – он вас втянул. Корф – человек военный, он выполнял приказ. И, если для этого нужно было выкрасть скантр, – он был обязан сделать это.
– Приказ начальника, бином, – закон для подчиненного?
– Именно так, – кивнул генерал. – Только слово «бином» – лишнее. Помилуйте, сударь мой, вы хоть понимали, что делали, когда пытались выкрасть скантр у собственного правительства?
– Скантр был нужен Михаилу, – удивился Келюс. – Он бы вернул его в Институт и сам возвратился…
– Может быть, – недобро прищурился Тургул. – А может, и по-другому вышло. Вы, надеюсь, догадываетесь, где служил Корф? Он бы мог взять и уничтожить скантр. Что тогда?
– Уничтожить? Но зачем? Он ведь хотел вернуться!
Генерал со вздохом покачал головой, гася в пепельнице папиросу и закуривая новую. В наступившей тишине откуда-то из глубины квартиры донесся голос Ухтомского, повествующего о битве князя Ряполовского «в мале дружине с поганым собакою Касим-ханом и его злою ордою».
– Несомненно, – хмыкнул Тургул, – с собакою Касим-ханом… Господин Лунин, вы – человек штатский. Оговорюсь: не подразумеваю под этим более того, что сказал. Так вот, вы человек штатский, вы ученый – все так… Но, сударь мой, неужели вы до сих пор не поняли?
– Кое-что понял. А вас, господин генерал, понять пока не могу. Куда вы, бином, клоните?
– Да куда мне клонить? – удивился Тургул. – Я просто хочу сказать, что идет война. Война, сударь мой! Красные против белых. Я, мой поручик, покойный Михаил, – белые. Вы – красные. И, помогая Михаилу, вы помогали врагу.
– Ну, это вы уже загнули! – Келюс даже не рассердился. – Дед мой, покойный комиссар Лунин, царствие ему Небесное, напоследок меня иначе как врангелевцем и корниловцем не величал…
– Видел я ваших корниловцев, – спокойно, без тени эмоций, отозвался генерал. – На Страстном. Стоят, извиняюсь, в раскорячку, рожи холопские, наглые… И небритые. Еле удержал Ухтомского, он, знаете, так и рвался. Мы эту форму офицерам не сразу разрешали носить – не после первого боя, даже не после десятого, сударь вы мой! Они еще ордена цеплять изволят. Наши ордена! Вернусь – отдам приказ – все ордена погибших уничтожать. Чтоб – ни в чьи руки! Ни парижских ювелиров, ни этих, прошу прощения…
Тургул вновь замолчал, и Келюс услыхал голос Фрола, вопрошавшего:
– …то есть как, елы, парил по небу? Не мог он парить по небу!
В ответ князь Ухтомский пытался объяснить что-то про фольклор, но дхара, это явно не успокаивало.
– Извините, отвлекся, – продолжил Тургул. – Так вот, господин Лунин, идет война. У нас – на фронтах, у вас – тлеет под пеплом. Но, кажется, уже кое-где полыхает.
– Э-э, бросьте, – не согласился Келюс. – Свою войну вы проиграете – к большому сожалению, моему лично, и, можете поверить, еще очень многих – аккурат в ноябре двадцатого. А у нас свои дела. И войны, надеюсь, все-таки не будет.
– Ну да, конечно, – кивнул генерал. – «Река времени в своем стремленье уносит все дела людей…» А вы знаете, господин Лунин, что передавали нам по этому самому Второму каналу?
– Догадываюсь, – усмехнулся Келюс. – Военные планы красных. И, может, кое-какие технические новинки.
– Верно догадываетесь. Только опять лишнее слово – «может». Иначе зачем мы поддерживали связь с этими… переродившимися?
– Вы думали, у нас в ЦК сидит ваш доброжелатель?
– Конечно! – воскликнул Тургул. – И не только думали. Нас в этом уверяли! Обещали чуть ли не изменить ход истории! О Господи, прости им всем… Кто же на такое не согласится? Тут можно рискнуть не только полковником Корфом – дивизии не жалко!
– Они передавали такие же данные красным? – понял Келюс. – Но зачем?
– Нас исследовали, – бледно улыбнулся Тургул. – Посылали запросы о состоянии экономики, финансов, о транспорте, еще о чем-то… О войне не спрашивали – тут и так все ясно. Мы отвечали – что оставалось делать? Ну, красных тоже, так сказать, рентгенировали. А Михаил Модестович все это раскрыл.
– Михаил говорил, что он просто курьер!
– Разумеется, – генерал закурил очередную папиросу. – А что же, по-вашему, он должен был вам сказать? Я, отважный разведчик, полковник Корф, первым проник в злодейские замыслы жидо-большевистской банды и понял, что господина главнокомандующего, равно как и все Особое Совещание, водят за нос? И что помогать нам никто и не думает – просто ставят эксперимент на нас и красных одновременно – на предмет приемлемости капитализма среди наших родных осин? Второй канал обслуживает не только Харьков, где сейчас, то есть в августе 19-го, мы, но и Столицу, где нынче красные. Что Корф должен был сделать? Или прорваться обратно – или просто уничтожить скантр и обрубить Канал…
– Но ведь сейчас у вас, как я понял, есть свой собственный Канал, – удивился Николай, – и вы можете устанавливать любые нужные вам связи.
– В общем-то, любые. Золотой запас России пока еще у Адмирала. Тайн военных открывать не буду, но вы, наверное, и так кое-что поняли. В двадцать восемь лет мозги господина Тернема работают не хуже, чем в сто, смею вас уверить. Ну, а теперь, сударь вы мой, беретесь ли вы по-прежнему утверждать, что наша война кончится в ноябре 20-го?
– Межвременные войны, бином, – пробурчал Лунин, которому эта идея чрезвычайно не понравилась. – Интертемпоральные…
– Звучит страшно… Однако вернемся к моему менторству. Все, что вы тут вытворяете – ваше внутреннее дело. Но скантр – это же ваше оружие! Если правительство – любое, но ваше правительство – потеряет его, вы понимаете, что будет?
Келюс не ответил. Вопрос, заданный самоуверенным и весьма осведомленным генералом заставил вспомнить растерянного и затравленного Корфа, не имевшего представления, какая в державе валюта. Да, за последние недели в Добровольческой армии многое изменилось! Но Тургул был не совсем прав. Скантр – не просто оружие, иначе все было бы слишком просто. И Николаю почему вспомнилась странная карта из серой папки…
– Извините, ради Бога, господин Лунин, – негромко проговорил Тургул. – Я, кажется, поступил крайне неразумно, затеяв этот неуместный диспут. Да, явно неуместный и, судя по всему, окончательно испортивший вам настроение. А нынче и без того черный день. Я очень сожалею…
Николай кивнул, но отвечать не стал.
– А с Плотниковым вы меня познакомьте. Все-таки потомок…
Келюс хотел уточнить, зачем генералу баронов правнук, но тут их внимание было отвлечено довольно неожиданным образом. Голоса, доносившиеся из глубины квартиры, где беседовали поручик Ухтомский с Фролом, стихли, и в наступившей тишине кто-то – Лунин даже не узнал сразу кто именно – запел, а точнее, стал читать нараспев что-то совершенно непонятное:

Схом-бахсати эн Ранхай-у
Дхэн-ар мгхута-мэ Мосхота,
Ю-лар-нирх мосх ур-аламэ
Ю-тхигэт Ранхай-о санх-го.

– Однако, – пробормотал Келюс, невольно копируя интонацию покойного барона, – он что это, бином, на суахили?
Лунин и Тургул, выйдя из кухни, направились на голос. Фрол и Виктор Ухтомский расположились в библиотеке, обложившись томами Брокгауза и Эфрона и еще не менее чем дюжиной книг разного размера и возраста. Впрочем, в данный момент книги их не интересовали. Поручик замер, утонув в глубоком кресле, а Фрол, сидя на диване и закрыв глаза, медленно произносил, строчку за строчкой, что-то совершенно непонятное, может быть и вправду на суахили. Услыхав шаги, он немедленно умолк, открыл глаза и виновато моргнул.
– Извини, воин Фроат, – Келюс оглядел комнату и покачал головой, – ты, я вижу, бином, рецитировал…
– Не, мы не ругались, – вздохнул Фрол. – Это я стихи читал.
– А-а, – сообразил Николай. – Сулеймана Дхарского?
– Народные. «Ранхай-гэгхэн цорху». В общем, елы, «Сказка о Ранхае».
– Песнь, Фрол, – подсказал Ухтомский. – Или эпос.
– Вроде. Тут, в общем, как бы это… Слушай, Виктор, ты все-таки, елы, с образованием, расскажи сам.
– Обижаете, Фрол, – усмехнулся Виктор. – Это у вас восемь классов школы и техникум, а у меня, извините, семь лет гимназии и три – окопов.
– Ну ладно, – сдался дхар, – ты, Француз, думаешь, чего это я на Виктора сегодня вроде как озлился?
– Ну ясно, бином. За гэбэшника принял.
– Принял, елы. Тут озлишься, в карету его! Барона нашего под какой-то цирк хоронят, проститься, елы, по-человечески и то не дали, а тут нате, мало им! Но, понимаешь, Француз, я Виктора увидел и… Как бы это, елы… Почуял, что он наш. Ну это, поле наше…
– Дхарское? – сообразил Келюс.
– Ну да. Я-то дхара сразу узнаю. Пусть там и крови, елы, наперсток только.
– Помилуйте, господин Соломатин! – поразился Тургул. – Виктор – русский князь!
– Я тоже русский, господин-товарищ генерал Тургул. У меня, елы, и в паспорте написано: Соломатин Фрол Афанасьевич. И печать. Но дхара-то я всегда узнаю.
– Ну так что? – не понял Келюс. – Ну если даже дхар-гэбэшник – мало ли?
– Да нельзя нам! – возмутился Фрол. – Нельзя в гэбэшники! При царе, елы, в жандармы не шли, ну а сейчас – в эти самые. Нас ведь все время то сажали, то переселяли. И мы решили, что никто в гэбэшники не пойдет. Железный закон, елы! Ну и думаю: вот, елы, повезло, свой же вязать будет…
– Да, – согласился Ухтомский, – пару лет назад и нам мысль, что русский может стрелять в русского, казалась дикой… Ну вот, Фрол был настолько любезен, что подробно рассказал мне о дхарах. Стал я вспоминать, кто это в моей родне мог быть из этих самых дхаров. Ну, татары, черемиса, немцы, шведы, эстляндцы, поляки – это понятно… Я даже древо наше нацарапал, – он кивнул на украшенный хитрыми узорами листок бумаги, причудливо прилепившийся в углу дивана. – Кто угодно есть, даже мексиканцы – был грех у тетушки. А дхаров нет, даже обидно.
– Действительно, обидно, – невозмутимо согласился Тургул.
– И тут меня – как крупнокалиберным по макушке! Родоначальник-то наш!..
Виктор передохнул секунду, несколько раз затянулся сигаретой.
– По официальной версии все просто. Выехал, дескать, наш предок из Орды людно, конно и оружно. Но у нас был и свой рассказ, не для Геральдической палаты, княжеский фольклор, так сказать. Дело было так… Где-то, то ли на Вятке, то ли на Двине, в одну деревню Лихо повадилось, стало девок красных пугать да портить. Господа пейзане, ясное дело, полевые караулы поставили, да толку – чуть. Потом уж сообразили, что Лихо это по воздуху аки птица летает. Аэронавт, извольте видеть! В конце концов испортил сей заброда красную девицу, некую Настасью Силишну, дочь то ли мельника, то ли кузнеца. Батюшка, не будь дурак, вызвал попа или попросту колдуна, тот все там заминировал – и в общем, на третью ночь, как и полагается в таких случаях, изловили злодея в сеть. Оказалось, какой-то мордвин Рангайка, как вы понимаете, колдун и чуть ли не волхв. Полностью его звали Рангай Фролкович.
Поручик улыбнулся. Было ясно, что давнее семейное предание доставляет ему весьма нравится.
– Стали судить-рядить, чего с ним дальше делать. А предложения были, как вы догадываетесь, вполне большевистские – под стать комиссару Саенке или даже самому Лацису, не к ночи будь помянут. Ну, сей Рангайка взмолился, обещал жениться, креститься, а главное – помогать пейзанам, буде таковая нужда случится. Господа пейзане, представьте себе, проявили несвойственный ныне гуманизм, крестили супостата, нарекли Иваном Александровичем, обвенчали с вышеупомянутой Настасьей Силишной и отпустили с Богом жить куда-то в глухомань, откуда новокрешеный Александрович оказался родом. И не слыхали о них тридцать лет и три года.
– Да, – не выдержал Келюс. – Эти бы сказы, да в «Российский гербовник»!
– Пейзане стали их подзабывать, – вел далее поручик, – да тут, откуда ни возьмись, то ли татары, то ли опять же мордва, то ли весь. Естественно, резня, полное несоблюдение норм Гаагской конвенции…
– Все ясно, – перебил его Николай. – Вышли господа колхозники на опушку и кликнули громким кличем свет Ивана Александровича. Раз кликнули – только дуб ветками зашумел, два кликнули – ольха заскрипела…
– Совершено верно, господин Лунин, – засмеялся Ухтомский. – Законы жанра, что поделаешь… Ну, а на третий раз заиграли трубы боевые, что-то там запело, вы уж сами придумайте, и явился из лесу Рангайка. То есть уже не Рангайка, а славный витязь-богатырь Рангай, он же Иван Александрович. Да не один, а с двенадцатью сыновьями, да с дружиной, да со зверьем лесным, да с птицами небесными и чуть ли не гадами болотными. В общем, притащил целый зоологический сад. Подробности истребления вражеского войска опускаю, а вот после этого форс-мажора то ли князь, то ли царь пожаловал Рангайке волость. Стал Рангай князем и нашим, стало быть, родовым корнем. Правда, летал ли он по небу после этого, утверждать не берусь. Вот, пожалуй, и все.
– Да не летал он, елы! – не выдержал Фрол. – Крыльев-то у нас нет. И слава Богу, если подумать… Ну вот, господа и товарищи…
– А здесь есть и товарищи? – мягко поинтересовался Тургул.
– А микрофон? – разъяснил Келюс. – Там еще товарищи.
– Историю эту я знаю, – продолжал Фрол, – только там, конечно, все по-другому. «Ранхай-гэгхэн цорху» – про князя Ранхая, сына Фроата. Только я так красиво не расскажу. Он и вправду воевал, только, елы, не с татарами, а с русскими. Татары – они друзьями были. Вот татарский царь Ранхая и это… пожаловал…
– Что ж, господа, – усмехнулся Тургул, – по-моему, наша странная командировка уже дала первые результаты. Поздравляю вас, князь! Ваше семейное предание неплохо подтвердилось.
– Это не главное, – без тени улыбки заметил Виктор. – Фрол не сказал, что у Фроата, отца Ранхая, был еще один сын – старший. Как его звали, Фрол?
– Гхел, – ответил дхар и стал смотреть куда-то в сторону.
– Так вот, господа. Фрол Афанасьевич – его прямой потомок. Так, Фрол?
– Ну так…
– А этот ваш уважаемый предок, – осторожно поинтересовался Тургул, – он был… Как бы это точнее выразиться, очень знатен?
– Да какой там знатен! – огорчился Фрол. – У нас же дворян никогда не было, в лесу жили. Фроат был – ну, президентом что ли.
– Выборным? – удивился Ухтомский.
– Он, говорят, откуда-то с Запада пришел. Тогда у нас смута была, вроде как сейчас. Фроат всех дхаров собрал, помирил, его князем и выбрали. По-дхарски – гэгхэном. Он Дхори Арх, Дхарский камень, построил, мы еще его Теплым Камнем называем. А потом решили, что дхарами могут править только его потомки, пока хоть один мужчина из рода Фроата жив.
– Это называется не президент, уважаемый господин Соломатин, – констатировал Тургул. – Это называется наследственная монархия.
– Да какая монархия! – взорвался Фрол. – Да нас уже пять веков, елы, как собак гоняют! Мне дед такое рассказывал! С Курбского еще началось.
– С Курбского, Фрол? – поразился Ухтомский. – Помилуйте, он-то причем?
– А! – понял дхар. – Это не тот Курбский, который письма писал. Это его то ли дед, то ли дядя – Семен.
– Покоритель Севера, – кивнул Келюс. – Века четыре с половиной тому…
– Ну да. Здесь его забыли, а мы-то помним. Крестить стали! Мы-то и не против были, но Дхори Арх зачем трогать? Сколько наших там!.. Песня есть еще об этом. Как царя свергли, думали, лучше будет. Букварь нам написали… Букварь…
Фрол замолк и опустил голову, глядя куда-то в угол.
– Ладно, господа, – решил генерал, – сегодня, о чем ни заговорим, все получается не так. Плохой день, господа. Господин Лунин, осмелюсь предложить выпить кофе, и мы с поручиком откланяемся.
– Да куда вы пойдете? – удивился Келюс. – Поздно, ночуйте здесь. Михаил в первый же день тоже норовил. С двумя ручными гранатами в сумке…
– И, возможно, был прав. Господин Лунин, благодарю вас, но если мы с поручиком до утра не вернемся, за нас начнут волноваться. А волновать друзей плохо. Так как вам, господин Лунин, моя идея относительно кофе?

Эта действительно во всех отношениях неплохая идея так и не была, однако, должным образом обсуждена. В дверь позвонили. Тургул вопросительно поглядел на Келюса, тот пожал плечами – в гости, да еще в такое время, он никого не ждал. В дверь позвонили снова, и в ту же секунду в руках у офицеров тускло сверкнули вороненые стволы. Генерал дернул бровью, и Ухтомский неслышно заскользил вдоль стены, между тем как Тургул, чуть прищурясь, навел оружие прямо в центр дверного проема.
– Да постойте, – не выдержал Лунин. – Что вы, в самом деле? А вдруг это соседи?
И как бы в ответ на его слова в замке начал проворачиваться ключ.
– Француз! Задвижка! – шепнул Фрол, и Николай сообразил, какого дал маху – засов был открыт. Происходящее внезапно показалось ему чем-то нереальным – то ли сном, то ли фрагментом совкового фильма о чекистах: двое офицеров-заговорщиков притаились за дверью, сжимая револьверы в руках, отважные герои революции вот-вот откроют дверь, и тогда…
– Спрячьте оружие! – внезапно приказал Лунин. К его крайнему удивлению, приказ был тут же выполнен. – Идите в комнаты! – продолжал он, направляясь к двери. Но дойти не успел – замок щелкнул, и в прихожую ввалился Мик в черной куртке «Порше», держа в правой руке ключ с таким видом, будто собирался им кого-то зарезать.
– Келюс! – воскликнул он, – слава богу! Я уже испугался, вы не открываете, тут всякое подумаешь! Хорошо, что у меня был ваш ключ.
Лунин вспомнил, что действительно давал ключ Плотникову, и мысленно обозвал себя идиотом.
– Фрол Афанасьевич! Келюс! Чего вы к нам не заехали? Ведь дядя Майкл… Помянуть надо! А то собрались родичи – а они Майкла в глаза не видели…
– Нас никто не приглашал, – напомнил Лунин.
– Да говорил я бате! – махнул рукою юный Плотников. – Ну, у него забот – сами понимаете. Гляжу, а вас за столом нет. Я к бате, а он себя в лоб стучит, будто вы там проживаете. Поедемте, я на тачке, внизу ждет. Хоть с предками моими познакомитесь.
Между тем в коридоре опять появился Тургул. Револьвер он уже спрятал и выглядел вполне респектабельно. Увидев его, Мик растерялся и умолк.
– Господин генерал, – обратился к нему Келюс. – Вы, кажется, хотели познакомиться с Михаилом Плотниковым? Мик, это Антон Васильевич Тургул. Он хорошо знал твоего дядю Майкла…

Келюс и Фрол пробыли у Плотниковых недолго. Никого из десятка собравшихся, кроме, конечно, Мика, они не знали. Правда, Плотников-старший – солидный лысый мужчина, несколько склонный к полноте, отнесся к Лунину с некоторым вниманием, без особого труда выяснив, что они имеют несколько общих знакомых. На этом его интерес к Келюсу иссяк, что того не особо расстроило. Фролу старший Плотников только кивнул. Дхар остался невозмутим. Матушка Мика была настолько занята столом, что ни Фрол, ни Лунин ее толком не запомнили. Они выпили положенное число рюмок, ковырнули закуску и предпочли откланяться.
…Антон Васильевич Тургул тоже оказался на поминках. Отослав Ухтомского и пообещав вернуться к утру, он сел в машину вместе с остальными и был представлен хозяину дома как шеф фирмы, в которой работал покойный Корф. Национальная принадлежность фирмы не оговаривалась, но Плотников-старший, будучи человеком опытным, усадил Тургула на самое почетное место и несколько раз лично подливал ему водки. Генерал пил в меру, когда требовалось, улыбался, когда нужно было, скорбно хмурил брови, а на вопрос о погоде в Оттаве отвечал, что бывает в столице редко, предпочитая работать прямо на объектах.
Последние гости уже расходились. Мик с матушкой начали убирать со стола, а отец семейства и Тургул, сев у кухонного столика, принялись не спеша приканчивать чудом уцелевшую бутылку «Золотого кольца». Плотников несколько рассеянно ронял замечания по поводу своих заграничных поездок, генерал столь же рассеянно поддакивал, в воздухе висел сизый сигаретный дым, а гость и хозяин словно ждали чего-то. Наконец, Тургул, походя обмолвившись о высоких деловых качествах покойного, намекнул, что Михаил Корф направлялся в Столицу вовсе не с туристическими целями и только трагическая случайность помешала ему дождаться глубокоуважаемого Николая Ивановича. Затем, пустив три аккуратных кольца дыма, генерал, как бы ненароком, бросил, что фирма не случайно направила в Столицу именно Корфа – человека, имевшего в Советском Союзе такого уважаемого родственника.
Плотников, внимательно поглядев на Тургула, пожаловался, что его отрасль переживает не лучшие времена. Он, конечно, понимает важность конверсии, но большие дела делаются медленно, и сейчас спрос на продукцию, к сожалению, невелик. Впрочем, если фирму, которую представляет господин Тургул, интересует некоторое количество качественного металлолома… Правда, могут возникнуть трудности с оплатой, к бартеру он в последнее время стал относиться настороженно.
Генерал, пожав плечами, извлек из левого кармана пиджака что-то небольшое, но чрезвычайно тяжелое, блеснувшее в неярком свете кухонной лампочки тусклой желтизной. Нечто имело маленькое, но четкое клеймо Санкт-Петербургского монетного двора. Двуглавая клювастая птица свидетельствовала о серьезности учреждения, поставившего сей знак.
Плотников воздержался от эмоций, как и следовало ожидать от человека его возраста и ранга. Он даже не стал взвешивать слиток в руке, а лишь заметил, что подобный бартер может вызвать трудности с таможней. Тургул, мягко улыбнувшись, пояснил, что таможня тут совершено ни при чем, ибо «бартер» будет совершаться в пределах государственных границ. Хозяин дома тут же повеселел.
– Значит, металлоломчик… – забормотал он. – Хороший, я вам доложу, господин Тургул! Могу и цветного подкинуть, если хотите… Правда, как вы с таможней будете разбираться, ума не приложу. Вот АНТ попробовал… А вам, собственно, на какую сумму?
Антон Васильевич, не торопясь, достал ручку «Паркер» и написал что-то на салфетке. Хозяин стал изучать салфетку столь внимательно, словно там был записан государственный бюджет, а не единственная цифра.
– Ну, если так, – заявил он. – Могу моторы… моторы подкинуть. И запчасти… Траки, например… Хорошие моторы, от тягачей… Танков…
Тургул, подумав, намекнул, что моторы сами не ездят.
– Ну так за чем дело встало? – воскликнул Плотников, резво вскочив со стула. Он бросился куда-то в угол, долго рылся в недрах высокого кухонного пенала и, наконец, вернулся с еще одной бутылкой «Золотого Кольца».
– Заветная, – сообщил он полушепотом, покосившись в сторону двери.
Заветная была также откупорена.
– Так за чем дело стало? – повторил хозяин дома. – Да этого у нас! Все склады забиты! Тягачи, вездеходы… Мы вам из танка, господин Тургул, такой тягач отгрохаем! Пушки срежем, пулеметы срежем…
– А зачем резать-то? – тихо-тихо спросил генерал и даже отвернулся.
Николай Иванович поперхнулся воздухом, застыл, замолчал, затем начал медленно краснеть. Он краснел минуты четыре, после чего, резко выдохнув воздух, радостно взревел:
– Так вам нужно… – и умолк, лишь полные губы прошелестели: – оружие?!
Тургул лишь улыбнулся и заботливо долил рюмку Николая Ивановича. Тот несколько минут приходил в себя, после чего совершенно протрезвевшими голосом предложил пройти в кабинет, где в сейфе у него лежат каталоги.
– Это потом, – покачал головой Тургул, на лице которого уже не было и тени улыбки. – Вы изготовляете только броневую технику?
– Обижаете, господин Тургул! – Плотников, похоже, действительно слегка обиделся.
– Нужно полностью вооружить… отряд, – продолжал генерал, – стрелковое вооружение, танки, грузовые авто, связь… Аэропланы…
– …Система «Град». Да что хотите! И, наверное, в дальнейшем потребуются запчасти… ремонт, – Николай Иванович прокашлялся, – боеприпасы…
Тургул кивнул.
– Отряд, значит, с самолетами. И в пределах страны… А если… Мишка-сопляк без меня уголовником вырастет!..
– Он уже взрослый, – заметил генерал. – Это как раз повод слегка его заинтересовать. Молодежь любит такие игрушки. Мне сказали, что он прекрасно считает…
– А ладно! – махнул крепкой ручищей Плотников. – Черт с ними, со всеми! Дадут десять, отсижу три! Сколько у вас в отряде? Тысяч пять? Десять?
– Больше, уважаемый господин Плотников, – прищурился Тургул. – Для начала нам нужно вооружить… сто тысяч. Потянете?
– Это я-то не потяну? Это мы-то не потянем? – захохотал Николай Иванович. – Да благодетель, да хоть пятьсот! Вы же меня спасаете! Да черт со мной, не пропаду! Заводы спасаете! Отрасль! Да мы вам скидку, ей богу! Четверть заказа браком оформим за такое дело.
– Вам, может быть, лекарства? – вежливо поинтересовался Тургул, с некоторой опаской глядя на разбушевавшегося хозяина дома.
– Какое лекарство! Водки! – гаркнул Николай Иванович и начал, лихорадочно заливая стол, наполнять рюмки. Тургул на секунду стал совсем серьезным, а затем широко улыбнулся хозяину дома.

Глава 2. Расставание

Фрол с поручиком Ухтомским гуляли по Столице. В этот холодный, ясный осенний день оба они оказались совершенно свободны. Дхар, позвонив утром в больницу, где лежала Лида, выяснил, что девушку собирается обследовать какое-то заезжее светило, поэтому попасть к ней будет невозможно. Поручик же получил от Тургула, который после беседы с Плотниковым-старшим оказался необыкновенно занят, указание погулять по Столице и разведать обстановку. Поскольку Мик куда-то внезапно исчез, а Келюс намеревался посвятить день очередному походу в поисках работы, то дхар и поручик, решив выполнить приказ генерала совместно, уже второй час, не торопясь, бродили по центру.
– Узнаешь? – спросил Фрол Виктора, когда тот, остановившись у Пассажа, некоторое время внимательно рассматривал окрестности.
– Не очень, – честно признался поручик. – Я ведь в Петербурге жил, а сюда только к тетушке ездил. Не люблю этого города, вот Петербург – это да! Возьмем Питер, Фрол, свожу вас к нам, особняк покажу. Правда, там господа комиссары кого-то поселили… Ну ничего, покуда внутри чистить будут, мы с вами хоть снаружи поглядим. Его сам Монферран строил – тот, что Исаакий возводил.
– А зачем Питер брать? – удивился Фрол. – Давай сейчас съездим. Восемь часов на «Красной стреле».
Такую возможность поручик явно не учел.
– Нет, не хочу, – решил он наконец. – Могу себе представить, что они за эти годы с Питером сделали!… У меня ведь, Фрол, дед в Питере остался. Отца в августе восемнадцатого взяли, так и сгинул, а деда соседи спрятали. Ему семьдесят девять…
– А мать где? – осторожно поинтересовался Фрол.
– Во Франции, в Ницце, – ответил поручик и прибавил: – Слава Богу.
– Жалко особняк?
– Конечно жалко! – воскликнул Ухтомский. – Там ведь не только мебель, книги, картины… Там ведь дом, Фрол! Мой дом. Небось, даже господину пролетарию свой подвал жалко! Когда в январе восемнадцатого я уезжал на Дон, то сжег в камине все свои игрушки и книги. Даже любимую про лорда Фонтлероя.
– Ты чего? – поразился дхар. – Зачем?
– Неужели не ясно? – вздохнул поручик. – Я ведь уже понимал, что придут. Это отец все на что-то надеялся. Ждал, уезжать не хотел…
Улицы были полны народу, приходилось продираться через ряды торгующих, которых Ухтомский по привычке именовал «мешочниками».
– А вы, Фрол, откуда родом? – поинтересовался Виктор, чудом увернувшись от гражданки, обвешанной сумками, откуда торчали хлебные батоны и пачки спагетти.
– Кировская область, поселок городского типа имени XVI Партсъезда. Улица Вторая Арматурная.
– Вы, надеюсь, шутите, Фрол, – улыбнулся князь. – Такой губернии нет.
– Это не я, елы, – развел руками дхар. – Ну, Вятка это. Переселили нас туда в конце двадцатых – по оргнабору на строительство комбината. Поселок наш мы зовем «Дробь Шестнадцать». Да ничего! Квартира приличная, слава Богу, не в хрущевке. Не Монферран, ясное дело.
Князь растерянно попросил объяснить понятия «оргнабор» и «хрущевка», на что потребовалось минут двадцать. За это время они, проделав очередную петлю по лабиринту столичных улиц, внезапно оказались у большого здания, которое, несмотря на все превратности судьбы, еще не потеряло былого величия.
– А ведь это Дворянское Собрание, Фрол! – удивился Ухтомский. – Я тут бывал раза два…
– А здесь, елы, и сейчас Дворянское Собрание, мне барон рассказывал. Только они где-то в углу теснятся. А что, зайти хочешь?
– А пожалуй, – в глазах князя мелькнул зловещий огонек. – Поглядим на господ красных бояр!

Как в свое время Корфу, Ухтомскому и Фролу пришлось потратить немало времени, прежде чем они разыскали бывшую бильярдную. Как и барону, им предложили купить входные билеты. Фрол не стал возражать, но Виктор, сжав губы, вытащил офицерскую книжку и бросил на стол дежурной. Та растерянно взяла ее, повертела в руках и наконец заглянула внутрь.
– Ну и что, молодой человек? Вы хотите сказать, что это офицерская книжка вашего деда… или прадеда?
– Я Виктор Кириллович Ухтомский, – холодно отчеканил князь. – Желал бы пройти. Наше имя зарегистрировано в Столичном Собрании с восемнадцатого века!
Дежурная, с явной неохотой поднявшись, извлекла из стенного шкафа какую-то громадную древнюю книгу и принялась ее листать.
– Зарегистрирована, совершенно верно! – сообщила она. – А вот и Виктор Кириллович Ухтомский, допущен в Собрание в 1916 году… Так вы его потомок?
– Я хотел бы пройти! – повторил князь.
– Но понимаете, молодой человек, – не сдавалась дама, – если у вас нет свидетельства об анноблировании, то вам придется брать входной билет. Разве что выписать вам гостевой, но тогда нужна рекомендация…
Вокруг уже стояло несколько человек, делая вид, что совершенно не интересуется происходящим.
– Я, между прочим, сама родственница Ухтомских, – заявила дама, – правнучка Иллариона Константиновича Терентьева.
– Вот как? – удивился Ухтомский. – Председателя Второго Департамента Правительствующего Сената?
– Совершенно верно. Я внучка его дочки Зинаиды. У нас был особняк на Моховой. Вот!
Дама гордо обвела взглядом окружающих, число которых постепенно росло. Губы Ухтомского дернулись, затем расплылись в широкой улыбке.
– Милостивая государыня! – воскликнул он. – Как приятно в эти дни видеть такое благожелательное отношение к столь достойной семье, как Терентьевы! Вы даже подарили им целый особняк! Которого, – лицо князя вновь дернулось, – у них никогда в Столице не было. Илларион Константинович имел служебную квартиру в Санкт-Петербурге, а здесь снимал комнаты на Ордынке, в доме Прокофьева.
– А ведь точно, – негромко заметил кто-то из окружающих.
– К тому же, Зинаида Илларионовна Терентьева к великому горю родителей скончалась от кори в возрасте трех лет, когда выходить замуж, равно как и иметь потомство, еще несколько не ко времени.
– Я еще тогда говорил, когда ее принимали, что самозванка! – заметил другой голос. Шум стал разрастаться. С дамой случилась истерика, она принялась показывать извлеченную из ящика стола рекомендацию какого-то Сергея Леопольдовича, чем, впрочем, вызвала лишь реплику, о том, как ей эта рекомендация досталась.
– Оставьте ее, Виктор Кириллович, – обратился к Ухтомскому высокий бородач. – Бог ей судья! Проходите, я поручусь за вас. Моя фамилия Киселев, Александр Александрович Киселев. Вы хотели кого-нибудь повидать?
– Благодарю Вас, Александр Александрович, – кивнул Ухтомский, поворачиваясь к безутешной лже-Терентьевой спиной. – Вообще-то, мы с господином Соломатиным хотели повидать господина Говоруху. Ну и просто взглянуть, как российское дворянство… э-э-з… возрождается.
– Увы, – только и вздохнул бородач. – А Ростислава Вадимовича сегодня, к сожалению, нет. Все хворает.
– Жаль-жаль…
Ухтомский достаточно бесцеремонно осматривал окружающих. Впрочем, кружок любопытных быстро рассосался. Лже-Терентьева уже пришла в себя и уткнулась носом в том «Анжелики».
– Так че, Виктор, пошли отсюда? – предложил Фрол, чувствовавший себя в этих стенах неуютно.
– Оставайтесь, господа, – предложил Киселев, – у нас вскоре встреча со Звездилиным. Не Лещенко, конечно, но все-таки.
– Благодарю вас, господин Киселев, – учтиво кивнул Ухтомский. – Мы, пожалуй, останемся.
– …Послушайте, Фрол, – поинтересовался князь, покуда они не спеша пробирались вглубь бывшей бильярдной. – А кто такой Звездилин?
– А певец это! Такой бородатый, с косичкой. Романсы, елы, поет. И про вас, про белых, тоже.
– Любопытно, любопытно, – бормотал Ухтомский, рассматривая разного рода наглядную агитацию, развешанную на давно некрашеных стенах. Их маршрут с фатальной неизбежностью привел в буфет. В этот день, как и в день посещения Собрания Корфом, здесь было людно. Правда, на этот раз отпускали не сосиски, а ветчину. Очередь стояла грозно, но молодые люди все-таки достоялись, что стало возможным исключительно благодаря Фролу, который движением широких плеч не пускал представителей голубой крови, главным образом кавказской национальности, без очереди.
Ветчину брать не стали, а удовлетворились несколькими бутербродами с грудинкой, на которые ушли почти все и без того истаявшие деньги Фрола. Ухтомский намекнул, что заплатит за все сам, но у дхара был свой кураж, посему расплатились поровну. Тогда Виктор, отправив Фрола с бутербродами оккупировать освободившийся столик, отсчитал из внушительного вида пачки еще десяток бумажек и присоединился к дхару, неся бутылку коньяка «Самтрест».
Коньяк, к удивлению Фрола, лучше князя знавшего современные буфеты, оказался действительно самтрестовским. Ухтомский, несколько откиснув, стал рассказывать о том, как участвовал в обороне Кремля в ноябре 17-го, как его ставили к стенке пьяные солдаты Пулеметного полка, как в Ростове он повстречал Михаила Корфа. Фрол слушал и только качал головой. В свое время он с одноклассниками играл в Неуловимых Мстителей, да белые не вызывали у него особого восторга. Вдобавок то, что Ухтомский оказался настоящим князем, к тому же дальней родней, изрядно смущало.

Последний глоток был допит как раз вовремя. Публика начала вставать и переходить в соседнее помещение, где, как в свое время довелось увидеть Корфу, находился небольшой зал с лекторской кафедрой, украшенный серпасто-молоткастым гербом. Правда, на этот раз кафедру убрали, у стены было устроено возвышение, освещенное жутковатыми железными треногами, а над всем этим красовался большой трехцветный флаг.
Фрол и Ухтомский скромно заняли места в предпоследнем ряду. Знаменитость, следуя неписаной традиции, несколько задерживалась. Фрол вновь занервничал и, если бы не поручик, то наверняка не выдержал бы и ушел. Ухтомский же, напротив, получал своеобразное удовольствие, разглядывая публику. Губы князя то и дело кривились в усмешке, глаза недобро щурились. Лишь однажды он удивленно дернулся:
– Этак, Фрол Афанасьевич, можно и в желтый дом попасть. Вылитый Саша Трубецкой, даже прическа та же. Ну фантом!
– Так, может, это он и есть? Тоже… командированный.
– Нет, – помрачнел поручик. – Похоронили мы Сашу. Еще в апреле 17-го года, под Ригой. А это правнук, наверное. Но как похож…
Наконец где-то сбоку зашумело, и по проходу под шумные аплодисменты прошествовал высокий полный господин с изящным брюшком, носивший, как верно указал Фрол, не только клочковатую бороду, но и ухоженный пони-тейл. Раскланявшись, мэтр, поднялся на возвышение, где уже горели треногие софиты. К удивлению Ухтомского, Звездилин не спешил демонстрировать свои вокальные способности. Пространно поздравив присутствующих с обретенной свободой, он посвятил минут пятнадцать критике павшего режима. Затем, сделав изящный словесный пируэт, высказал свое восхищение самим фактом выступления перед воскресшим российским дворянством, после чего скромно намекнул, что сам он – потомок старинного рода графов Звездилиных. Пока зал аплодировал, с губ Ухтомского не сходила кислая улыбка, он тихо пробормотал какую-то загибистую фразу, из которой Фрол уловил лишь слово «гаер». Между тем, граф Звездилин, поцокав ногтем по микрофону, прокашлялся и наконец запел.
Фрол слушал певца с интересом. В конце концов, некоторые старинные романсы Звездилину так и не удалось испортить до конца, и пару раз дхар даже принимался вместе со всеми аплодировать. Ухтомский слушал молча, скрестив руки на груди и, если не считать блуждавшей по его лицу усмешки, внешне никак не выражал эмоции. Спев несколько романсов, певец перешел к наиболее интересной части концерта. Зал прослушал песни про хорунжего, вовремя не пристрелившего лошадь, про дорогую графиню, которой не рекомендовалось лишний раз нервничать, и про безбожного прапорщика, утопившего в тихом омуте золотые погоны, отчего ему и конец пришел.
Покуда Звездилин пел, усмешка постепенно сползла с лица Виктора, губы сжались и побледнели, пальцы вцепились в подлокотники кресла. Наконец знаменитость объявила свою самую известную – легендарную – песню «Поручик Ухтомский». Спев, переждав овацию и приняв должное число букетов, Звездилин вновь обратился к залу. Сославшись на постоянно задаваемые вопросы, он решил удовлетворить любопытство своих уважаемых слушателей, поведав им историю создания знаменитой песни.
– Фрол, это же с ума сойти можно! – возбужденно зашептал Ухтомский, с которого спала вся его невозмутимость. – Это ведь наша песня, ее Славик Арцеулов сочинил! Слова, конечно, немного другие, но это она!
– Елы, так это, значит, про тебя? – поразился Фрол, знавший, конечно, знаменитый шлягер, но никак не подозревавший о такой возможности.
– Не совсем. Там вначале «поручик Орловский» было. Андрей Орловский из второго взвода…
Между тем Звездилин начал рассказ. Его версия, однако, выглядела несколько иначе. Прежде всего он с легкой иронией отметил, что на великий шедевр претендуют уже полтора десятка авторов, причем этот список включает Зинаиду Гиппиус, Марину Цветаеву и Лебедева-Кумача. Истина, однако, в том, что песню сочинил он, граф Звездилин.
По залу прошел легкий шелест. Уловив его, артист снисходительно улыбнулся, заметив, что некоторые средства массовой информации утверждают, будто «Поручик Ухтомский» был известен и десять лет назад, и двадцать, и даже двадцать пять. И это действительно так, ибо песню эту он, Звездилин, написал в шесть лет, как раз тридцать лет тому.
– Так-так, – процедил Ухтомский.
Маэстро охотно поделился подробностями. В шесть лет он нашел в гараже седло, принадлежавшее его знаменитому прадеду, фельдмаршалу Звездилину. Играя в «казаки-разбойники», будущий великий певец сел в упомянутое седло и, внезапно почувствовав озарение, тут же сочинил знаменитую песню, вернее первый ее вариант, поскольку их теперь двадцать четыре. И все они, естественно, принадлежат одному автору, то есть самому маэстро.
– Помилуйте! – какой-то старик вскочил с места. – Эту песню пели еще в гражданскую войну!
– Дедушка, – снисходительно улыбнулся артист, – вам несколько изменяет память. Склероз, господа!
Звездилин вновь улыбнулся залу и слегка погладил себя по животику.
– Милостивый государь!
Фрол попытался ухватить князя за рукав, но опоздал.
– Милостивый государь, я не страдаю склерозом! Эту песню пели в Марковском полку в апреле 18-го. В сентябре ее текст напечатал «Екатеринодарский вестник».
Поручик стоял, высоко подняв голову и чуть прищурясь.
– А в 27-м – «Русская мысль» в Берлине, – добавил кто-то, и зал зашумел.
– Как вам не стыдно! – завопила какая-то дама средних лет, вскакивая и размахивая сумочкой. – Как вы можете сомневаться в словах господина Звездилина?
– Графа Звездилина? – переспросил кто-то.
– Фельдмаршала, – ответили ему.
– Господин Звездилин! – продолжал Ухтомский. – Если вы действительно дворянин, немедленно извинитесь перед залом. В том, что вы говорили, нет ни слова правды!
– Молодой человек! – растерялся маэстро. – Я вас уверяю… Честное слово…
– Честное – что? – поинтересовался князь, и тут мимо его виска что-то просвистело. Сумочка, брошенная дамой средних лет, пролетела в нескольких сантиметрах возле уха поручика, попав в сидевшего в последнем ряду пожилого господина. В ту же секунду вокруг дамы возник легкий водоворот, послышался сухой треск оплеухи, через секунду кто-то уже катился по проходу. Над вскочившей толпой замелькали крепкие ручищи, и все покрыл неистовый гвалт собравшихся в зале особ голубой крови.
– Пора, елы, сматываться, – рассудил невозмутимый Фрол и потянул Ухтомского к выходу. – Заметут, в карету его!
Поручик пытался сопротивляться, но Фрол, окончательно взяв командование на себя, потащил упиравшегося Виктора из зала. За спиной их ревело и клокотало, лишь чей-то одинокий голос отчаянно взывал: «Стыдитесь, господа!».
– Извозчики! Лакуны! – бормотал Ухтомский, буксируемый неумолимым Фролом. Уже возле самой двери они столкнулись с самим Звездилиным, который также успел вовремя улизнуть. Маэстро, увидев поручика, замер, а затем пробормотал что-то о хулиганах.
– Моя фамилия Ухтомский, – отрубил князь. – Вы что-то хотели сказать?
Звездилин попытался снисходительно улыбнуться, но тут их взгляды встретились, и он окончательно потерял дар речи. В двери уже вваливались люди в форме, и Фрол потянул Виктора к выходу. Ухтомский шагнул вплотную к потомку фельдмаршала, правая рука дернулась, но он лишь процедил: «На конюшню!» – и, резко повернувшись, шагнул прочь.
…Покуда Фрол и поручик совершали очередной круг по центру Столицы, дабы сгладить впечатление от знакомства со сливками местного общества, слухи уже начинали ползти по городу. В девятичасовых новостях зрители смогли прослушать репортаж о зверском избиении знаменитого певца Звездилина группой необольшевиков, устроивших погром в Дворянском Собрании. Полуночные «Вести» поведали, напротив, о похождениях вдрызг пьяного маэстро, который во время исполнения «Поручика Ухтомского» поколотил старушку. Все это кончилось большим интервью певца одной из центральных газет, где он повторил свой рассказ о рождении знаменитого шедевра, доведя количество созданных вариантов песни до двадцати пяти.

На следующее Фрол и Келюс как раз допивали кофе из последней пачки, когда в дверь позвонили.
– Мик, – предположил дхар.
Однако это был не Плотников. На пороге с несколько виноватым видом стоял поручик Ухтомский.
– Здравия желаю, господин Лунин! – отчеканил он. – Разрешите войти?
Получив разрешение, князь снял пальто, секунду потоптался в прихожей, а затем щелкнул каблуками:
– Разрешите доложить! Прислан для отбытия ареста!
– Чего? – ахнул подошедший Фрол.
– Получил сутки ареста от его превосходительства за буйство, – пояснил поручик. – Прислан для производства генеральной уборки в квартире.
Келюс хотел что-то сказать, но внезапно в голову пришла какая-то мысль, и он промолчал.
– Ладно, – решил Николай. – Уборку я, бином, и сам произведу, а так – милости просим. Пойдемте, Виктор, там у нас, кажется, еще есть кофе…
– …Понял? – шепнул Лунин дхару, покуда поручик мыл руки в ванной. – Тургул его второй день отсылает. Ну и дела! Если даже своему поручику не верит…
Ухтомского напоили кофе и оставили в квартире, запретив даже прикасаться к швабре и венику. Фрол поехал в больницу к Лиде, а Келюс направился в очередной поход. Он давно уже пытался устроиться в какой-нибудь институт, но даже в техникумах и редакциях свободных мест не оказывалось. На этот раз Николай сломал гордость и поехал к своей старой знакомой, которая работала в одном крупном издательстве. Знакомая угостила Николая кофе из редакционного кофейника, полчаса болтала о пустяках, а затем, когда они остались одни, неожиданно сменила тон, сообщив, что ничем помочь не может. И не только она – в списке людей, которых не следует принимать на работу, фамилия Келюса фигурирует с самыми резкими характеристиками. Списки эти, как выяснилось, регулярно рассылаются некими инстанциями по всем институтам, техникумам, редакциям и даже средним школам.
Лунин вспыхнул, но, сдержавшись, поблагодарил за информацию и покинул негостеприимные стены. На улице он нашел первую попавшуюся скамейку и долго курил, приходя в себя. Весной Лунин потерял работу, выйдя из правящей партии, что в конце концов бросило его на бетонные баррикады Белого Дома. Теперь же… А действительно, что теперь? Николай махнул на все и направился прямиком в Белый Дом. Терять было совершенно нечего.
Пускать его не собирались, посоветовав записать на прием. Лунин знал, что это значит и, вновь сломав гордость, напомнил, что работал в группе поддержки Президента. На него посмотрели внимательнее и принялись листать какие-то списки. Лунин уже и сам был не рад, но поворачивать назад было поздно. Минут через десять дежурный выписал ему пропуск и предложил подождать сопровождающего. Тот оказался двухметровым верзилой в штатском, державшимся, впрочем, крайне вежливо. Они прошли хорошо знакомыми Келюсу коридорами, поднялись на лифте, и вскоре Николай стоял у высокой двери, возле который вытянулись по стойке «смирно» двое таких же верзил. Лунин перешагнул порог и увидел Генерала.
– А, Лунин! – Генерал мельком взглянул на часы. – Хорошо, что застал, у меня скоро совещание по Украине. Ну, садись.
Келюс и не надеялся попасть именно к Генералу. Он предпочел, чтобы с его делом разобрался кто-нибудь другой, но выбора не было.
– Что? Никак в покое не оставят? Я ж им сказал!
– Здравствуйте, – перебил его Келюс. – Нет, меня не трогают. Даже следователь больше не вызывает. Спасибо.
– Тогда что? Материально плохо?
– Скажите, – вновь перебил Лунин. – Я что, враг народа?
Генерал на секунду задумался:
– Понял. Не берут на работу. Угадал?
Николай, насколько мог коротко, поведал ему о пресловутых списках.
– Ну, хреновье! – возмутился Генерал. – Интересно, кто их рассылает? Знаешь, Лунин, ты меня, наверное, крепко не любишь, да и я тебя тоже, но списки… Вот падлы!
Генерал схватил со стола блокнот, черкнул туда несколько размашистых строчек и на секунду задумался.
– Тебе куда лучше? Ты, кажется, преподаватель?
– Да куда угодно, – рассудил Келюс. – Хоть в издательство.
– Ага, – Генерал сделал новую запись. Затем спрятал блокнот и вновь задумался.
– Ладно, – заявил, наконец, он. – На работу тебя возьмут. Только, Лунин, имей в виду, насолил ты кое-кому крепко. Оружие есть?
Келюс ничего не ответил. Генерал усмехнулся.
– С собой не носи, но дома держи. Представим тебя и этого сержанта – Соломатина к ордену, авось приутихнут. И… вот что, Лунин. Память хорошая?
Николай кивнул.
– Я назову тебе телефон. Нигде не записывай. По нему ты меня всегда найдешь. Но только – если жизнь или смерть. Ясно? Будешь звонить, меня никак не называй. И себя не называй тоже. Выдумай кличку. Ну, псевдоним…
– Келюс, – предложил Лунин. Ничего другого в голову не пришло.
– Ага, «Графиня Монсоро», – сообразил Генерал. – У меня как раз дочка читает.
Он не стал называть номер, а записал его на листке блокнота, показал Келюсу, а затем сжег бумажку в пепельнице.

Фрол возвращался из больницы. Лида чувствовала себя заметно лучше, но случившееся было непоправимо: двигаться девушка не могла. Родители достали где-то немецкую инвалидную коляску, и курносая художница под присмотром Фрола училась ездить на ней по больничному парку.
Вчерашний визит медицинского светила не дал особых надежд. Рекомендовался санаторий и длинный список дефицитных лекарств. Светило также обмолвилось, что иногда сильные стрессы способны вывести больного из паралича, но при этом смотрело на Лиду с таким профессиональным оптимизмом, что девушка все поняла.
Фрол собирался уезжать и мучился, что ничем не сможет помочь. Впрочем, Келюс и Мик твердо обещали не забывать больную. Сама Лида держалась бодро, заявляя, что, как только вернется домой, попытается взять вновь в руки кисть.
В общем, настроение у Фрола было не из лучших. Открывая дверь, он услышал какой-то грохот. Ожидая чего угодно, дхар вихрем ворвался в квартиру и замер. Вся мебель была сдвинута с мест, швабра торжественно торчала посреди прихожей, а стук, доносившийся из кабинета, свидетельствовал о том, что Виктор, натиравший в данный момент пол, двигает огромный письменный стол.
– Ну даешь, елы! – поразился дхар. – Че, князья тоже полы натирают?
– Еще как, Фрол! – бодро отозвался Ухтомский. – Особенно в юнкерском. Пол у нас в актовом зале был, я вам доложу, как Дворцовая площадь.
– Это ничего! Мы у себя в Забайкальском зубными щетками пол мыли. Ладно, сейчас пособлю.
При мощной поддержке Фрола уборка была завершена сравнительно быстро и без потерь. Пострадал только один из стульев в гостиной, распавшийся от мощного толчка дхара. Стул пришлось клеить эпоксидкой, после чего уборка была сочтена законченной, и молодые люди направились на сверкавшую чистотой кухню пить чай.
– Фрол, – обратился к дхару поручик, допивая вторую чашку, – вы не могли бы продиктовать мне эпос о Ранхае?
– По-дхарски? – удивился тот. – Начало, вроде, помню…
Он на минуту задумался, затем распевно, не торопясь, прочитал:

Ваху дхэн мариба дхори
Цхор бахсат Ранхай-гэгхэну
Эйсо энна хон-акуна
Вапалари айаримэ.
Ул Ранхай ю-лах эато
Глари басх алтэ а-квуми,
Арва-атур мгхути-цотэ.

– Только по-русски не смогу. Тебе хорошо, ты в гимназии учился!
– Да бросьте, Фрол! – решительно заявил Ухтомский. – Сможете. Пойдемте!
Они перешли в кабинет. Князь, усадив Фрола в кресло, достал из бумажных залежей чистую общую тетрадь и приготовил карандаш.
– Слышь, – не выдержал дхар, – а зачем тебе?
– А Рангайка чей предок? – усмехнулся Ухтомский. – Это будет почище родовой байки. Попробую потом стихами перевести. Размер легкий, как у «Калевалы». Давайте!
Фрол облегченно вздохнул, закрыл глаза и нерешительно начал:
– Ну… Слушай, племя серых дхаров… песню о воине… начальнике…
– Повелителе, – подсказал Ухтомский.
– Ну, повелителе Ранхае, великом сыне солнечного леса… Как там, елы? Могучем повелителе звезды и тучи…
– Красиво, – князь быстро водил карандашом по бумаге.
– Дорога… путь Ранхая вечен, его мир, война и работа…
– Деяния, – поправил Виктор, прицокнув языком.
– Деяния, – покорно повторил Фрол, – не подвластны злой ночи…
– Вот это фольклор! – удовлетворенно заметил Ухтомский, пока дхар переводил дух. – Это вам не «Гуси-лебеди»…
Когда Лунин вернулся домой, работа подходила к концу. Фрол постепенно сам вошел во вкус и время от времени прерывал русскую речь странно звучащими дхарскими словами. Ухтомский легко чертил в тетради строчку за строчкой.
– А, мемуары принца Дхарского, – понял Келюс. – Ваше дхарское высочество, как там у нас насчет ужина?

Ухтомский обещал забежать на следующий день, но так и не появился. Мик тоже пропал. Его матушка сообщила, что Михаил очень занят, причем ее тон не оставлял сомнений, что Плотников-младший действительно занялся наконец чем-то полезным.
Келюсу и Фролу это было на руку. До отъезда дхара требовалось закончить кое-какие дела.
…Вход в катакомбы, откуда их вывели омоновцы, был теперь забран густой решеткой. Массивный замок выглядел угрожающе, но Фрол, специально заехавший как-то днем взглянуть на него, лишь похмыкал и попросил у Келюса разрешения покопаться в инструментах. В свое время Лунин-старший недурно слесарил в свободное от партработы время, и дхар, быстро заполнив сумку всем необходимым, остался доволен.
Они вышли из дому поздно вечером, с полчаса бродили у Дома на Набережной, поглядывая по сторонам, но все было тихо. У решетки, загораживавшей вход, было также спокойно. Келюс стал светить фонариком, а дхар, тихонько насвистывая, занялся замком. Стальной страж явно не оправдал доверия – не прошло и пяти минут, как Фрол удовлетворенно хмыкнул и осторожно приоткрыл решетку.
Из подземелья несло холодом и сыростью. Николая передернуло, он плотнее запахнулся в специально надетую по этому случаю теплую куртку и осторожно шагнуть вглубь. Внезапно почудилось, что в глубине темного прохода раздался тихий стон.
– Чего там? – торопил его Фрол. – Пошли быстрей, елы!
– А ну-ка, Мессинг, – предложил Лунин, освобождая путь, – послушай…
Дхар озабоченно прислушался, затем провел по воздуху руками, подумал.
– Никого! Там, Француз, даже кошака бродячего, и того нет. Ручаюсь.
Келюс не стал спорить, и они двинулись вперед, подсвечивая фонариком. Вокруг было тихо, только песок шуршал под ногами да слышался стук падавших капель.
…В зале, где барон Корф в последний раз увидел огонь догоравшей свечи, теперь было пусто, только следы пуль на стенах да неглубокие воронки на полу напоминали о той ночи. Тело барона лежало в навек запаянном гробу, а то, что осталось от Тани Корневой – Коры, – как сказал Келюсу следователь, передали ее родным. Внезапно фонарик упал на что-то, тускло блеснувшее холодной сырой сталью. Егерский нож – трофей барона – лежал там же, где его оставили, незамеченный теми, кто забирал тела.
– Мику отдадим, – решил Келюс, пряча находку. – Все-таки память!
Они свернули налево и пошли по узкому коридору. Здесь тоже ничего не изменилось. То и дело слева и справа в свете фонаря возникали ниши, под ногами шуршали мелкие камни и битый кирпич, а воздух был все тот же – сырой, затхлый.
– Сейчас гроб будет, – вспомнил невозмутимый Фрол. – Не боись, Француз, прорвемся.
Луч фонарика выхватил из темноты нишу вместе с черной крышкой, и тут рука Келюса дрогнула: гроб был открыт, крышка сдвинута в сторону, каким-то чудом не упав на землю. Фрол покачал головой, забрал у Келюса фонарик и, посветив, заглянув внутрь.
– Пусто, – Лунин, преодолевая невольный озноб, заглянул следом. – Наверное, взломали. Кладоискатели, бином…
Фрол осмотрел края крышки и вновь покачал головой. Следов взлома не было, крышку просто вырвали с чудовищной силой. Но ухватиться было не за что – поверхность казалась гладкой.
– Вот елы! – констатировал дхар. – Либо у кого-то дури побольше, чем у Василия Алексеева и он просто за края взялся, либо…
– Либо что? – подхватил Лунин, заметив, что Фрол замолчал.
– Либо изнутри нажали… Пошли отсюда, Француз, мебель, в карету ее!
Вскоре они добрались до ниши, где оставили документы и оружие. Тайник был в полной сохранности, даже бумага, к удивлению Келюса, не особенно отсырела. Тонкие папки сложили в стопку и спрятали в захваченный с собой рюкзак. Туда же Фрол уложил браунинг и оба револьвера. Автоматы решили не трогать.
– Ну чего, – заметил дхар. – Назад? Или на Алию поглядим?
Николая передернуло. Ни за какие сокровища он не мог заставить себя вновь подойти к запечатанному дхарским заклятием входу, за которым лежали кости князя Полоцкого.
– Пошли отсюда, Фрол – вздохнул он. – Хватит на сегодня, а?
– Сейчас, – дхар напряженно вслушивался, затем осторожно провел по воздуху руками.
– Можно не смотреть, сняли мое заклятье. И Алии там, елы, нет. Так что заряди-ка, Француз, браунинг. Мало ли чего?
Впрочем, обратный путь прошел без приключений, разве что Николай пару раз оступился и слегка ушиб ногу. Всю дорогу Лунин напряженно прислушивался, но вокруг стояла все та же жутковатая тишина.
– Слышь, потомок Гхела, ты уверен? – спросил Келюс Фрола, покуда тот возился, запирая замок.
– В чем?
Если открыть замок не составило труда, то обратный процесс вызвал куда больше трудностей.
– Ну заклятье, бином. Алия…
– Да… Знаешь, Француз, когда мы обратно шли… Не хотел, елы, тебя зря пугать…
– Там кто-то был?
Келюс похолодел, хотя замок наконец закрылся и от подземелья их отделяла стальная решетка. И словно в ответ откуда-то из глубины донесся чудовищный вой, полный такой тоски и ненависти, что даже невозмутимый Фрол отступил на шаг.
– Ярты?
– Хуже – гургунх-эр. Потом объясню, Француз. Решетка – это, елы, конечно, хорошо…
Только дома, свалив добычу прямо на пол и запечатав дхарским заклятием двери, они перевели дух.
– Прямо не знаю, как тебя здесь, Француз, оставлять, – озабоченно заметил Фрол. – Ну и город, елы! Прав дед, хуже нашего леса. Поехали со мной, а? У нас в Дробь Шестнадцать тихо. Ну, февральский волк там…
– Спасибочки, – покачал головой Келюс. – За этого февральского – в отдельно. Так что за гургунх?
– Гургунх-эр. Он – вроде как всем яртам хозяин. Да ну его, Француз!..
Они почистили оружие, честно поделили скудный запас патронов, после чего Келюс спрятал серые папки в старый чемодан. Сверху он набросал разное тряпье, а чемодан совместными усилиями был водружен в самый дальний угол антресолей.

Наутро, как раз после чая – кофе кончился накануне, – в дверь позвонили, и на пороге появился Мик в куртке «Порше» с большой сумкой, на которой красными буквами была отпечатана реклама какой-то хьюстонской фирмы.
– О! – обрадовался Келюс. – Пропавшая грамота, бином!
– Здорово, мужики! – заявил Мик. Вид у него был какой-то непривычный. Плотников-младший держался не просто с достоинством, но и чуть ли не с легким оттенком превосходства.
– Попрощаться зашел. Уезжаю.
– Это куда? – поинтересовался Фрол, невозмутимо оглядывая Мика, который, сняв куртку, принялся долго и тщательно причесываться у зеркала.
– По батиным делам. Меня в фирму взяли. Перевелся на заочный, – сообщил он, с уважением поглядев на себя в зеркало и спрятав расческу. – Так что, мужики, не скоро увидимся.
– Ну, удачи тебе, – пожелал Келюс. – Да, Мик, у нас к тебе одно дело. Пойдем-ка…
Они прошли в кабинет, и Лунин кивнул на стол, где лежал тщательно вычищенный и даже заново заточенный егерский нож.
– Бери! Мы его в подземелье нашли. На память о дяде Майкле.
Глаза Мика блеснули. Он осторожно взял нож в руки, чуть погладил его, вновь положил на стол.
– Спасибо, Николай! Он мне пригодится. Прадедов… Моего прадеда дяди Майкла…
Келюс и Фрол переглянулись. Стало ясно, что знакомство с генералом Тургулом состоялось не зря.
– Зря вы тогда молчали, мужики. И дядя Майкл мне про Канаду рассказывал… За маленького держали!
– А ты бы поверил? – хмыкнул Фрол.
– Да ладно, что теперь уж, – вздохнул Плотников, – ничего…
Он секунду помолчал, затем плечи выпрямились, взгляд потемнел, правая рука легла на клинок, а голос внезапно стал низким, будто Мик сразу постарел на много лет:
– Мужики… Господа!.. Клянусь, что отомщу большевикам за дядю Майкла! За Лиду! За все… Я… Я им устрою исторический материализм!..
Мик аккуратно завернул нож в носовой платок и спрятал в сумку, после чего пожал всем руки и откланялся, пообещав позвонить или написать при первой же возможности. Когда дверь закрылась, Келюс с Фролом вновь переглянулись. Все это было очень странно.
– И мне пора, – заметил дхар. – Поеду-ка я за билетами, Француз. Засиделся я тут!

Фрол уезжал вечером на следующий день. Громада Казанского вокзала оглушала многоязыковым гомоном, хриплым лаем репродуктора и шумом уборочных машин. Гигантская толпа с мешками, сумками и кошелками чуть не раздавила Келюса и Фрола, и они с облегчением перевели дух, оказавшись на перроне.
Фрол был невесел. Накануне он побывал у Лиды, а за несколько часов до отъезда они с Келюсом съездили на старое кладбище, где под желтыми осыпавшимися рябинами груда венков обозначала место последнего успокоения Корфа. На кладбище Фрол не сказал ни слова, но Лунин заметил, что дхара все время мучает какая-то мысль. Он даже спросил Фрола, но тот отмолчался.
Лунин докуривал сигарету, а некурящий дхар смущенно переступал с ноги на ногу.
– Один остаешься, Француз, – молвил он наконец. – Только Лидка…
– Да, – кивнул Келюс, – один…
Накануне позвонил Тургул, сообщив, что они с поручиком покидают Столицу. Генерал благодарил Келюса за помощь и гостеприимство и просил передать привет от Ухтомского. Николай невольно пожалел, что не сможет снова встретиться с Тургулом. Он был бы не прочь закончить странный разговор, который они вели в поминальный вечер…
– Я тебе напишу, – пообещал Фрол. – Правда, елы, попозже. Мне ж работу искать надо! Гуляю, елы, с июля…
– Найдешь, – усмехнулся Лунин. – Ты же гегемон! Револьвер спрячь подальше, фрейшюц вятский…
– Да чего я, маленький? Это ты тут не задирайся, Француз. Ну ладно, пора…
Фрол внезапно стал очень серьезным, поднял правую руку и медленно произнес:
– Эннах, Николай! Квэр аг-эсх ахусо эйсор аг эрво мвэри! Квэр аг-лах мгхути-цотх!
– И тебе того же, полиглот! – вздохнул Келюс, пожимая широкую руку дхара. – Может, переведешь?
– Это наше старое пожелание: «Будь счастлив! Да будет с тобой Великий Свет и Высокое Небо! Да минует тебя тьма!» Ну, Француз, будь!
Он взял свою сумку и, повернувшись, не спеша пошел к вагону, но внезапно остановился, постоял секунду-другую и резко повернулся. Келюс, почувствовав тревогу, поспешил подойти.
– Француз… Николай… – нерешительно начал Фрол. – Вот, елы, не знаю, как и сказать… Я еще на похоронах почувствовал и тебе еще тогда сказать пытался, да как раз Ухтомский помешал. А сегодня, как мы на кладбище были…
Поезд засвистел и задергался.
– В общем, Француз. Не знаю, елы, почему, но в гробу Михаила не было.
– Как?!
Келюс мог ожидать всякого, но не такого. По крайней мере, все это время утешала мысль, что барон все-таки упокоился в родной земле.
– Не было, – мотнул головой дхар, – там вообще никого не было, землей набили, что ли. Знаешь, как в Афгане бывало. Я и сам, елы, поверить не мог, но сегодня, когда на кладбище…
Поезд дернулся и начал медленно отходить. Фрол, махнув рукой, схватил сумку и вскочил на подножку уходящего вагона. Колеса стучали, поезд ускорял ход, а растерянный и пораженный Лунин стоял на грязном асфальте перрона, не в силах двинуться с места. Не хотелось верить тому, что сказал Фрол, но в глубине души он понимал, что дхар не ошибся. Но что бы это ни означало, теперь все решать придется самому. Лунин оставался один…
– Не падай духом, воин Николай, – услыхал он внезапно знакомый голос. Все еще не веря, Келюс резко обернулся. Варфоломей Кириллович стоял рядом и смотрел вслед уходящему поезду.
– Здравствуйте, Варфоломей Кириллович! – вздохнул Келюс, которого появление старика отчего-то почти не удивило. – Жаль, что опоздали. Фрол бы обрадовался…
– Не опоздал я. С воином Фроатом мы еще увидимся. Ему сейчас домой ехать, к батюшке и матушке. А тебе, воин Николай, здесь оставаться.
– Да, – кивнул Келюс. – Мик умотал куда-то, теперь Фрол… Да вы, наверное, как всегда, все знаете.
– Знаю…
– Жалею, что скантр отдал, – вздохнул Лунин. – Разобраться бы с ним! Да что было делать? Они же… А если его отдавать было нельзя? Даже если бы всех нас из автоматов покрошили? Что же теперь делать?
– Тебе решать, воин. И за себя, и за других. Хорошо ли сие, худо – да так, видать, судилось.
– Скажете еще! – поморщился Лунин. – Да какой из меня командир? Фрол бы…
– Не думай за него, – покачал головой старик. – За себя думай, воин. Могло выпасть сильному, могло – слабому. Да только выпало тебе.
– Мне? Но… что я должен делать?
Ответа не было. Николай оглянулся – Варфоломей Кириллович исчез. Перрон был пуст, только холодный осенний ветер шевелил каким-то чудом попавший сюда кленовый лист. 

Глава 3. Ольга

В небесах царила Черная Обезьяна, деревья в столичных парках покрыла молодая листва, а над городом уже прогремели первые грозы. Стоял май года от Рождества Христова 1992-го.
Эти шесть месяцев прошли для Келюса быстро и почти незаметно. Прошлое редко напоминало о себе. Через несколько дней после отъезда Фрола Николаю позвонили из одного крупного издательства, и уже на следующий день он работал в отделе исторической литературы на третьем этаже большого здания недалеко от метро «Новослободская». Постепенно Лунин привык и не без удовольствия погрузился в пухлые рукописи о делах ушедших в вечность вождей и героев. Жил он по-прежнему один, и зарплаты вполне хватало даже в эти трудные месяцы. Его оставили в покое. Никто за ним не следил, не звонил по телефону, даже следствие по поводу гибели Корфа прекратилось как-то само собой.
В январе, когда город был бел от первых метелей, Келюса пригласили в Белый Дом и вручили орден. Удивило, однако, то, что орден выдали в канцелярии под расписку. Торжественное вручение состоялось через неделю, но на эту церемонию, где присутствовал сам Президент, Николая не позвали. Зато туда попал Фрол. Он был вызван в Столицу, получил из рук Президента награду и заодно угодил на первые страницы центральных газет – из всех награждаемых репортеры выбрали именно его.
У Фрола все ладилось. Он работал в строительном кооперативе, обзавелся курткой «Аляска» и смотрел на жизнь достаточно оптимистично. Дхар сразу же поинтересовался вестями от Мика, но Келюс мог сообщить лишь то, что сам узнал у его родителей: Плотников-младший жив, здоров, однако в Столице появится нескоро.
Фрол уехал, и жизнь Лунина потянулась все так же спокойно и монотонно. Все эти месяцы Келюс виделся только с Лидой. Курносая художница жила дома, но двигаться могла лишь в немецкой инвалидной коляске. Иногда Николай возил ее в соседний парк, и Лида пыталась рисовать. О прошлом почти не говорили, спасала интеллигентская привычка часами беседовать ни о чем.
Как-то в середине мая Николай затеял уборку. Делал он это редко, однако основательно. Наведя порядок в комнатах, Келюс задержался лишь в кабинете. Тщательно вытерев пыль на книжном шкафу, он уложил ровными стопками бумаги деда, все еще лежавшие в углу, и занялся ящиками стола. Среди всякого ненужного хлама он вынул небольшую черную коробочку из-под китайского чая, сохранившуюся еще с пятидесятых годов. Николай подумал было, зачем этой коробке лежать в письменном столе, и вдруг вспомнил, что сам укладывал ее сюда. Еще через секунду Келюс знал и то, что там лежит. Эту вещь он не доставал уже полгода, почти забыв о ней.
…Позолоченный усатый профиль презрительно и равнодушно смотрел куда-то вдаль. Странный значок, давний подарок, пропуск за светящуюся молочную пелену. Он работал; волна непонятной энергии охватила Николая, придав силы, но одновременно породив какую-то тревогу.
«Лунин, – вдруг услыхал он чей-то тихий голос, – Коля… Коля Лунин…»
Голос шел не из значка, даже не со стороны, а, казалось, возникал прямо в мозгу. Келюс помотал головой, отгоняя странное наваждение, аккуратно упаковал и спрятал значок, затем закончил уборку кабинета и вдруг понял: что-то случилось. Словно разжались невидимые тиски, сжимавшие его все это время.
Да, он стал свободен – и ничего еще не кончилось. Но Николай уже знал, что должен делать.

За эти месяцы старый чемодан покрылся пылью, а пропитавшиеся сыростью подземелья бумаги стали сухими и ломкими. Келюс аккуратно рассортировал папки по номерам, достал несколько листов чистой бумаги и тщательно, словно в незабвенные студенческие годы, расчертил их в некое подобие таблицы. Можно было начинать.
Внешне в следующие несколько дней ничего не изменилось. Николай ходил на работу, совершал круги по магазинам и смотрел вечернюю программу новостей. Разве что теперь он стал еще более молчалив, сторонился коллег, а под глазами легли еле заметные тени. Каждый вечер Лунин садился за стол, и аккуратно расчерченные листы покрывались все новыми записями.
Да, внешне ничего не изменилось, но Келюс вдруг ощутил, что исчезло привычное чувство одиночества. Вначале он решил, что просто разгулялись нервы. На улице за ним никто подозрительный не шел, тайные пометки, оставляемые на двери, оставались по возвращении нетронутыми, но что-то говорило Лунину о верности его догадок. И в один из вечеров он понял, что не ошибся.
…Сначала внимание привлекли шаги на лестнице. Было не поздно, далеко не все соседи вернулись с прогулки или с поздней работы, но тот, кто шел, спускался откуда-то сверху. В этом также не было ничего необычного, хотя вниз соседи ездили, как правило, на лифте, однако Келюс почему-то встревожился. Он сгреб со стола все бумаги, сунул в ящик и прислушался. Шаги приблизились, замерли перед дверью. Неизвестный стоял несколько секунд, а затем нажал кнопку звонка.
– Мне Лунина, – сказали за дверью. – Коля, это ты?
Келюс удивился – и не зря. Колей его давно уже никто не называл, однако странный голос показался знакомым.
– Кто вы?
За дверью воцарилось молчание, затем голос нерешительно произнес:
– Я Лунин. Петр Андреевич Лунин. Коля, открой!
Келюсу стало жарко. Среди здравствующих родственников он не знал никакого Петра Андреевича. Единственный человек, которого так звали, был исчезнувший в конце тридцатых родной брат деда – молодой, улыбчивый, с небольшой острой бородкой, каким он остался на старых фотографиях. Лунин подумал о невероятности происходящего и открыл дверь.
Человек шагнул через порог, свет лампы упал на лицо, и Николая из жара бросило в холод. Ошибиться было невозможно – брат деда, сгинувший, оплаканный и давно забытый, стоял перед ним. Только вместо кожанки, которую он носил когда-то, на Петре Андреевиче был модный серый костюм.
– Коля… Я… Ты, наверное, удивился, – так же нерешительно произнес он. – Я сниму туфли. У тебя есть тапочки?
– Не надо снимать, – выдохнул Келюс, гость послушно вытер ноги о тряпку. – Проходите.
Николай провел странного посетителя в гостиную. Петр Андреевич с интересом оглядывал квартиру, в глазах его была та же растерянность и, как показалось Николаю, боль.
– Давайте договоримся сразу, – вздохнул Лунин-младший. – На призрака вы не похожи. Если вы самозванец, то это, бином, просто неостроумно. А если нет…
– Разве ты меня не узнал, Коля? – совсем растерялся гость. – Мы ведь виделись, помнишь? Тогда у вас был… кажется, 1974 год. Я еще с сыном был, с Кимом.
Келюс вспомнил. Тогда ему было десять лет, и его сверстник, очень серьезный и даже немного хмурый мальчик, сделал ему странный подарок. Именно этот подарок лежал сейчас в коробке из-под китайского чая.
– А почему вы не отдали скантр деду? Ведь я мог его попросту выбросить.
– Скантр? – переспросил гость. – Ах да! Это не я. Ким дал тебе свой. Я предлагал Николаю пропуск… скантр… Но он не взял. Ведь он всегда мог воспользоваться…
Но тут гость осекся и замолчал.
– Ладно, – продолжал Келюс. – Будем считать, я вас вспомнил. Ну, а остальное вы не желаете объяснить?
– Я думал, ты уже все знаешь. Ты ведь уже был у нас.
– А, в «Кармане», – понял Лунин. – Ну а все-таки?
Гость пожал плечами.
– Дед должен был тебе рассказать. Еще в конце двадцатых, когда строился этот дом, было заранее запланировано убежище – «Карман»… Мы называли его иначе – «Ковчег». Уже тогда кое-кто понимал, что оно скоро понадобится. Мы предусмотрели хорошую защиту…
– И разницу во времени, – подсказал Келюс.
– Да, – кивнул гость. – Хотелось не просто выжить, но и дожить…
– До коммунизма?
– Хотя бы до лучших времен, – невозмутимо ответил Петр Андреевич. – Многие вышли еще после XX съезда. Во всяком случае, стало возможным иногда выходить в гости. А потом начался отъезд… Мы с Кимом уехали как раз в 1974-м. Тогда мы заходили прощаться.
– В Америку, что ли, перебрались? – поинтересовался Келюс, хотя и понимал, что речь идет явно не об Америке.
Гость покачал головой.
– Ты узнаешь об этом, Коля. Потом. Сейчас это тебе… ну просто ни к чему. В общем, мы с Кимом были очень далеко, и я никак не мог успеть на похороны…
– Ясно, – кивнул Николай. – Чаю хотите?
За чаем разговор стал спокойнее. Гость расспрашивал Келюса о работе, о дальних родственниках, о которых Лунин-младший уже думать забыл, но ни о себе, ни о своих делах не распространялся. Вскоре Николай понял, что гость прекрасно знаком с последними политическими новостями, а после того, как Петр Андреевич поздравил его с орденом, решил, что и о нем странный визитер знает куда больше, чем показывает.
– Ты, наверное, думаешь, зачем я пришел? – наконец, спросил Петр Андреевич, глядя не на Келюса, а куда-то в сторону.
– Повидаться, наверное, – спокойно ответил Николай. – Все-таки родичи…
– Да, повидаться… Коля, отдай мне бумаги.
Келюс не стал спрашивать какие. С братом деда не хотелось ломать комедию.
– Все? – поинтересовался он. – Или, может, половину?
– Все. Пойми, Коля, это в наших общих интересах.
– А какие это у нас общие интересы? Я коммунизм строить не собираюсь.
– Коля, да при чем тут коммунизм! – вздохнул гость. – Эти бумаги ищут. Тебе очень повезло, Коля. И тут, и у нас думают, что Волков уже переправил их, поэтому тебя и оставили в покое. Но ведь еще неделя-другая – и тогда…
Петр Андреевич покачал головой, но Келюс и так понимал, что будет «тогда».
– Есть еще один путь, – усмехнулся он, – я отдам все это добро в прессу. Сейчас не 37-й и даже не 85-й. Напечатают!
Гость молчал, глядя себе куда-то под ноги, и было непонятно, слушает он или нет.
– Хотя бы бумаженцию из папки 8, – продолжал Николай, – биография Вождя. Знаете такую?
– Написана в 1925 году. Два экземпляра. С пометками Генерального.
– Забавная биография, правда? И родился вождь не 22, а 12 апреля, и звали его, оказывается, Николаем…
– В словаре «Гранат» он тоже Николай, – пожал плечами Петр Андреевич. – А в дипломе юрфака его отчество «Иванович». И кто на это обратил внимание?
– Да, но там не сказано, что Вождь, оказывается, скончался не в 24-м, а мирно умер от тифа в январе 1893 года в городе Самаре. И там не было фотографии надгробной плиты с именем раба Божьего Николая, умершего в 23 неполных года. А интересно, кто это умер в таком случае в 24-м? По-моему, это у вас называется Тайна Больших Мертвецов?
– Если ты читал резолюцию Генсека, – не поднимая глаз, ответил Петр Андреевич, – то можешь не сомневаться, что надгробная плита давно приведена в надлежащий вид. Это еще не Тайна Больших Мертвецов, Коля. Да и в газете все сие будет выглядеть бледно. Мало ли сейчас сплетен?
– Ну тогда, может, читателей развлечет секретный протокол к советско-китайскому договору 1950 года? – вновь улыбнулся Лунин. – Что мы там охраняли? Может быть, то, что называется «Око Силы?»
– Такого термина там нет, – возразил гость, по-прежнему не глядя на Келюса.
– Зато есть Объект № 1. И даже его карта, правда, в другой папке. В той самой, за которую убили вашего брата.
– Коля, – покачал головой Петр Андреевич, – ты же ничего не можешь изменить! Неужели ты не понял, насколько они всесильны? Даже если бы ты спрятал… или уничтожил скантр Тернема, то только бы на время отсек Око Силы от Столицы. Ведь у них еще есть Крымский Филиал, у них много что еще есть, Коля! Ты не только не пробьешь сердце, ты даже не сможешь отрубить щупальца.
– Да кто это «они»? – не выдержал Николай.
Петр Андреевич не ответил, затем медленно встал.
– Все-таки подумай. Здесь эти бумаги сгинут, причем вместе с тобой. А значок береги. На всякий случай: квартира № 211, это в соседнем подъезде. Нажмешь звонок четыре раза, дверь откроется сама. И не забудь значок.
– Я знаю, – Келюс вспомнил дергающийся скелет у светящегося входа. – Неплохо это у вас придумано! За приглашение спасибо, только, Петр Андреевич, бумаг я не отдам. И дед, наверное, вам бы их тоже не отдал. Так что извините… А правда, что вы с Бухариным дружили?
– Да, – кивнул Петр Андреевич. – Дружили. Он не захотел уходить в «Карман». Все не верил…
Келюс хотел поинтересоваться, чему именно не верил покойный Николай Иванович, но странный гость попрощался и аккуратно закрыл за собою дверь. Послышались шаги. Петр Андреевич шел не вниз, на улицу, а поднимался, откуда пришел, – наверх.
…На следующий вечер, вернувшись с работы, Келюс зарядил пленку в свой старый «Зенит» и, аккуратно разложив бумаги на столе, принялся фотографировать страницу за страницей. Дело оказалось долгим. Проявленные пленки Николай аккуратно завернул в мягкую бумагу, сложил в картонную коробку из-под печенья, а на следующий день, возвращаясь с работы, заехал к Лиде и отдал ей на хранение. Больше в Столице доверить их было некому.
Еще несколько дней Келюс жил в напряжении, ожидая неприятных встреч на улице или непрошеного ночного визита. Однако все было тихо. Однажды Николай не выдержал и, спустившись во двор, направился в соседний подъезд. Дверь в квартиру 211 мало чем отличалась от соседних, разве что выглядела подозрительно новой, да и замочная скважина, как сумел рассмотреть Келюс, оказалась декоративной. В конце концов Лунин не только успокоился, но и начал посмеиваться над собой за излишнюю предосторожность.

Как-то обычным майским днем Келюс сидел в большом редакционном кабинете, листая очередную рукопись и поглядывая на шумящий кофейник. Он ждал возможности выпить кофе с нетерпением, это был повод хотя бы ненадолго оторваться от опуса, над которыми приходилось работать. Бравый автор лихо разбирал по косточкам еврейское происхождение великого князя Владимира, многословно обосновывая сущность сионисткой политики Равноапостольного. Николай уже несколько раз поглядывал на мусорную корзину, но большего позволить себе не мог: рукопись передал лично главный редактор.
Кофе закипел. Довольный Келюс встал из-за стола, направляясь к кофейнику, возле которого одна из сотрудниц уже колдовала с чашками, но выпить ароматный напиток на этот раз не пришлось. В дверях послышались шаги, а затем голос одного из сотрудников соседнего отдела: «А вот он, Лунин! Кофе пьет в рабочее время!»
Келюс оглянулся. В дверях синела милицейская фуражка.
– А, гражданин Лунин! Подь сюды!
Келюс не стал возражать против формулировки и направился к двери. Он чувствовал, как за спиной затаили дыхание коллеги. То, что у Николая не все в порядке с политической биографией, знали все.
В дверях стоял молодой серьезный парень в милицейской форме, лицо которого сразу же показалось знакомым. Николай всмотрелся.
– Сержант Лапин, кажется?
– Так точно, – кивнул тот. – Я тебя тоже, Лунин, запомнил. Как тот парень, что мы к тебе привозили? Жив?
– В лучшем виде. Так я вас слушаю.
– Чего слушать? Поехали!
И сержант кивнул куда-то в сторону лестницы. Келюс, как и все, привык к тому, что человека могут забрать не только из рабочего кабинета, но даже из собственной спальни, однако недавнее прошлое заставляло его проявлять странную для граждан этой страны щепетильность.
– Ордер есть?
– А-а-а, – протянул сержант, – законы знаешь? Не боись, Лунин, ты не арестован. Тут дело другое.
– Скажите это им, – Николай кивнул в сторону коллег, ловивших каждое слово.
– Можно, – согласился Лапин. – Граждане! Гражданин Лунин срочно требуется в 83-е отделение на предмет опознания потерпевшей. Усе, граждане, прошу расходиться, усе в порядке!
Келюс забрал со стола сигареты, с сожалением поглядев на так и не выпитый кофе, и направился вслед за сержантом. Милицейский «луноход» доставил Николая в 83-е отделение, где на него посмотрели сурово и потребовали документы. К счастью, у Лунина оказался с собой паспорт, который был исследован самым внимательным образом, причем фотографию несколько раз сверяли с оригиналом. В конце концов пожилой капитан завел Келюса в кабинет и усадил на стул напротив себя.
– Ну, Николай Андреевич, – загадочно начал он, – может, сами все расскажете?
Годом раньше Лунин не упустил бы возможности задать несколько изящных вопросов, которые обычно доводили представителей власти до белого каления, но сейчас охоты играть в эти игры уже не было.
– Слушаю вас, – произнес он как можно суше, глядя капитану прямо в глаза. Как ни странно, тон подействовал.
– Вы знаете гражданку по имени Ольга? – милиционер достал лист бумаги, словно собираясь вести протокол.
– Я знаю несколько гражданок с таким именем, – столь же сухо ответил Келюс. Капитан выжидательно поглядел на него, ожидая, продолжения, но Лунин и не думал что-либо добавлять к сказанному.
– В таком случае, – нахмурился капитан, – известен ли вам гражданин по кличке, – он заглянул куда-то в папку, – да, по кличке Мик?
– Известен. Это Михаил Николаевич Плотников, студент Бауманки.
Келюс хотел спросить, в чем, собственно, дело, но, будучи человеком опытным, понимал, что тут же услышит бессмертную фразу: «Вопросы здесь задаю я». Поэтому он замолчал. Милиционер также умолк, о чем-то раздумывая. Это заняло немало времени и сил. Наконец, что-то решив, он достал платок и вытер пот со лба:
– Вот что, Николай Андреевич, вы, как я понимаю, человек верный. Орден у вас… Да… были в Белом Доме… Вы не думайте, мы все о вас знаем. Так вот, тут такое странное дело…
Капитан говорил долго, путано, повторяясь, но в конце концов Келюс начал понимать. Сегодня утром патруль на одной из улочек рядом с Савеловским вокзалом услыхал стрельбу. Милиционеры оказались людьми храбрыми и через минуту уже были на месте, однако успели лишь заметить двоих неизвестных, убегавших в сторону трамвайной остановки. На асфальте лежала без сознания девушка, которую вначале сочли раненой. К счастью, как выяснилось позже, пули в нее не попали, она лишь сильно ушиблась при падении. Стрелявших догнать не удалось. Девушка была в глубоком шоке и назвала только свое имя. Пострадавшую хотели направить в больницу, но на всякий случай осмотрели ее вещи. Документов у Ольги не оказалось, зато было обнаружено письмо, на конверте которого имелся адрес Николая Андреевича Лунина. Вместо подписи в послании стояло «Мик».
– Дайте письмо, – потребовал Келюс.
Капитан поглядел на него с явным сомнением, но, все-таки решившись, достал из ящика разорванный конверт. Николай взглянул сначала на адрес, а потом на само письмо. Насколько он мог помнить, это была действительно рука Мика. Бегло прочитав послание, он удивился и стал читать еще раз.
«Дорогой Келюс! – писал таинственно исчезнувший Плотников-младший. – Этой девушке грозит смертельная опасность. Помогите ей, чем можете. Ни о чем ее не расспрашивайте, и пусть она обязательно наденет известный Вам значок. У меня все в полном порядке».
Внизу стояло «Мик». Ни даты, ни названия города не было.
– Ну и что? – спросил Николай, надеясь выиграть время.
– То есть как? – удивился капитан. – Это я вас собираюсь спросить.
Придумывать что-либо связное не было возможности. Приходилось рассчитывать на импровизацию.
– Понимаю, – Келюс многозначительно посмотрел на капитана. – Это дело действительно секретное. Государственное…
Капитан весь подобрался. Лунин, бросив на него серьезный взгляд, продолжил:
– Товарищ Плотников находится сейчас в… – Келюс на мгновенье задумался. – Приднестровье… Зачем – сообщить не имею права, я давал подписку. Но вы, надеюсь, понимаете, о чем идет речь?
Капитан слушал, забыв закрыть сам собою раскрывшийся рот, затем моргнул и произнес что-то невнятное, из чего Николай смог уловить лишь слова о румынской экспансии.
– Ольга – дочь директора крупного оборонного предприятия из Тирасполя… Надо ли продолжать, товарищ капитан?
Милиционер вновь задумался. Вероятно с такими проблемами в 83-м отделении сталкиваться еще не приходилось.
– Понятно, понятно, – наконец произнес он. – Особые интересы, конечно… Кто же в нее стрелял, Николай Андреевич?
Келюс и не думал отвечать. Он смотрел прямо в лицо капитану и держал паузу.
– Неужели румыны? – охнул милиционер. – Эта, как ее, сигуранца? О Господи, тут от чечен проходу нет!
Капитан еще некоторое время изливал бессвязные жалобы на засилье лиц кавказской национальности, а затем предложил Келюсу составить протокол. Лунин не стал возражать, и вскоре документ, где потерпевшая, с легкой руки Николая названная Ольгой Константиновной Славиной, был готов. Так как новоявленная гражданка Славина находилась в состоянии шока и нуждалась в госпитализации, Келюс любезно согласился подписать бумагу вместо потерпевшей. Трудный вопрос был, плохо ли, хорошо, но разрешен, и капитан, заметно оживившись, предложил пройти в другой кабинет, где находилась потерпевшая.
Они вошли в большую пустую комнату, где на кушетке в полном одиночестве сидела та, которую Келюс окрестил гражданкой Славиной. Николай бросил на девушку беглый взгляд и понял, что никогда ее не видел. Впрочем, сейчас было не до наблюдений. Он широко улыбнулся, произнес: «Добрый день, Ольга Константинова!» – и пристально посмотрел ей в глаза.
– Здравствуйте, Николай Андреевич, – спокойно ответила та, будто видела Келюса не первый, а минимум сотый раз.
Лунин невольно удивился – Ольга казалась абсолютно спокойной. Она сидела на кушетке ровно, словно опираясь на невидимую спинку. Руки лежали на коленях, голова с чуть разбросанными в беспорядке каштановыми волосами была откинута немного назад. Лишь глаза смотрели на Келюса с едва скрытым ужасом.
Впрочем, эти нюансы мало интересовали капитана. Он громко, словно обращаясь к глухонемой, сообщил Ольге, что гражданин Лунин произвел опознание и с этой минуты она свободна. Что касаемо неизвестных преступников, то меры по их поимке принимаются, и о результатах следствия ей будет сообщено в должный срок.
Капитан оказался настолько любезен, что выделил машину, чтобы подвезти Ольгу и Келюса к Дому на Набережной. Больше везти странную гостью Николаю было некуда.
Ольга все с тем же наружным спокойствием кивнула капитану, не торопясь вышла из здания и села в автомобиль. Сержант Лапин, решив блеснуть воспитанием, поспешил открыть дверцу «лунохода». Девушка автоматически поблагодарила, и Келюс поневоле вздрогнул: Ольга говорила по-французски.

По просьбе Лунина «луноход» не стал заезжать во двор и остановился чуть в стороне, невдалеке от первого подъезда. Сержант Лапин пожелал всего наилучшего, «луноход» зачихал и отбыл восвояси. Келюс проводил его взглядом, а затем повернулся к Ольге.
– Ну, давайте знакомиться. Я действительно Николай Лунин.
– Ольга, – произнесла девушка, не прибавив, однако, ни отчества, ни фамилии. Пожатие небольшой руки оказалось неожиданно крепким.
– Николай Андреевич, я вас сильно подвела?
– Еще не знаю, – честно ответил Келюс и вдруг понял, что девушка держится из последних сил.
– Пойдемте, – как можно мягче добавил он, – здесь близко.
До квартиры девушка дошла спокойно, но, зайдя в прихожую, пошатнулась и, если бы не Лунин, не устояла бы на ногах. Николай успел довести ее до гостиной и усадить в кресло, и тут Ольгу стало трясти. Она закрыла лицо руками, заплакала и была не в силах даже выпить воды из принесенной Луниным чашки. Николай перепугался всерьез, и уже подумывал позвонить в «Скорую помощь», но сообразил, что объяснятся еще и с врачами, пожалуй, будет не в силах. Да и отправить Ольгу в больницу он не решался. Поэтому Келюс ограничился тем, что укрыл девушку пледом, а сам пристроился в сторонке.
Наконец гостья немного успокоилась и тихо произнесла: «Извините, ради Бога». Сказала она это по-французски, но Лунин уже не удивлялся.
– Я предлагаю на первое ванну, – как можно спокойнее произнес он. – На второе – чай с гренками, а на третье – немного поспать.
– Да, – тихо ответила девушка. – Спасибо, Николай Андреевич.
– Николай, – тихо поправил Келюс.
– Николай… Я… плохо соображаю.
– А и нечего соображать! – весело перебил Лунин. – Сейчас включу воду. Кажется, у меня даже есть чистое полотенце…
Когда девушка заснула, Келюс внимательно перечитал письмо Мика. Плотников-младший явно переконспирировал – особенно насчет значка с усатым профилем. Однако Лунин предпочел Мику поверить, поэтому, пока Ольга спала, достал из вещей деда кусок тонкой старой кожи и, насколько мог аккуратно, зашил значок. Получилась своеобразная ладанка, к которой Николай прикрепил цепочку от подаренного когда-то амулета с Водолеем – его знаком Зодиака. Получилось неказисто, но прочно.
Ольга проснулась часа через три. Ей было заметно лучше, во всяком случае девушка уже пыталась улыбаться, хотя большие голубые глаза все еще хранили следы испуга. Келюс показал ей письмо, предложив примерить ладанку. Ольга вежливо поблагодарила и, не задавая вопросов, надела ее на шею. Что делать дальше, Келюс не представлял, а потому предложил выпить кофе, который после того, как Николай начал работать, вновь появился в доме.
– Давайте так, Ольга, – предложил он, когда черный дымящийся напиток был разлит по чашкам. – Мик просил не задавать вам вопросов. Согласен, но, может, вы мне сами что-нибудь расскажете?
Ольга задумалась, а затем покачала головой.
– Мне очень неудобно, Николай. Вы рискуете из-за меня, а я не могу даже назвать своей фамилии. Поверьте, на это есть причины.
Келюс обратил внимание, что, даже волнуясь, девушка сидела за столом так же ровно, с поднятой головой, как и в ту минуту, когда Николай ее впервые увидел. Похоже, это было привычкой, уже вошедшей в плоть и кровь. Чашку Ольга держала так изысканно, что Лунин, вспомнив случайно вырвавшиеся французские фразы, крепко задумался.
– Как там Мик? – поинтересовался он, надеясь, что, по крайней мере, самочувствие блудного студента Бауманки не составляет особой тайны.
– Мик? – переспросила девушка. – А, Михаил… У него все в порядке. Он очень хорошо вас описал, я смогла сразу же вас узнать. Он недавно был пожалован штабс-капитаном и…
– Что-о? – поразился Келюс. Девушка подняла на него удивленные глаза.
– Я… я не должна была этого говорить, да? Господи, меня же предупреждали!..
– Пожалован, значит? – выдохнул Лунин. – Ну, будем считать, что вы ничего не сказали. Теперь попробую я. Вы встретились с Миком в… несколько иное время, лет этак семьдесят с небольшим тому. Вам грозила опасность, не будем пока уточнять какая, и вас переправили сюда. Правда, и здесь вас уже ждали… э-э-э… неприятности. Пока все правильно?
Девушка кивнула:
– Меня должны были встретить, я прождала больше часа. А затем они стали стрелять…
«Ну, удружил, друг Мик!» – подумал Келюс, естественно, не вслух.
– В общем, ясно. Разве что… Ольга, объясните, зачем Мик велел вам носить при себе эту штуку?
– Скантр, – тихо подсказала девушка.
Келюс кивнул:
– Да, скантр. Это имеет значение?
– Мик сказал, что в чужом времени человек может прожить недолго. Где-то месяца два, а то и меньше. Скантр создает какую-то оболочку… поле… Оно может защитить.
– Эх, жаль, барон об этом не знал! – пробормотал Келюс. – Ну, ладно, Ольга, надеюсь, у меня тут будет безопасно.
Последние слова он произнес с некоторой долей сомнения.
– Николай, – продолжала девушка. – Мик рассказывал мне о вас… о вашем времени. Я знаю, здесь тоже трудно, к тому же, вы человек небогатый. Я успела захватить с собой…
Она сняла с пальца небольшое золотое кольцо и протянула Келюсу. Острым голубым светом блеснули грани алмаза. Даже Лунин, с трудом отличавший сапфир от аквамарина, сразу понял, сколько может стоить такой камень.
– Не надо, – покачал он головой, отдавая кольцо девушке. – Оно вам еще понадобится. Да и не продать здесь такое, сразу заинтересуются. Чего там, все равно зарплату получаю!
– Что получаете? – не поняла Ольга.
– Ну, жалованье, – пояснил Лунин. – Оклад, так сказать – от родного правительства. Ладно, кофе пока есть, продержимся.
Проблемы материальные Келюса не очень волновали – с этим можно было какое-то время подождать. А вот кое-что иное беспокоило. Вечером Николай тщательно вычистил браунинг и пересчитал патроны. Их было мало, да и браунинг казался не очень надежным аргументом, и Келюс впервые пожалел об оружии, оставшемся в тайнике.

Впрочем, следующие несколько дней прошли спокойно. Келюс ходил на работу, давая каждый раз Ольге строгий наказ не открывать дверь и не подходить к телефону. Никто, однако, их не беспокоил, да и сама девушка оказалась очень удобным квартирантом. Несмотря на протесты Лунина, она регулярно убирала квартиру, привела кухню в почти выставочный вид и реанимировала засохшие было цветы на подоконниках. Во всем остальном девушка вела себя тихо, много читала, а вечерами смотрела телевизор, который, похоже, очень ее заинтересовал. Держалась она бодро, но иногда ночами Николай слышал, как из ее комнаты доносится плач. Впрочем, по утрам Ольга вновь была спокойна, приветлива и делала вид, что ей очень нравятся немудреные остроты Келюса, которыми он сдабривал кофе.
Говорили мало. Лунин чувствовал – девушке сейчас не до него. Николай догадывался, что девушка пережила такое, по сравнению с чем его собственные мытарства могли показаться детским утренником.
Работа с бумагами постепенно подходила к концу. Келюс исписал с полсотни листов бумаги и теперь дочитывал документы из последних папок. Вначале Ольга не обращала внимания на эти вечерние штудии, однако затем поинтересовалась, решив, вероятно, что трудяга Келюс берет работу на дом.
– Вы так много работаете, Николай, – сказала она как-то вечером. – Может, я могу чем-нибудь помочь?
– Это не работа, – усмехнулся Келюс, отрываясь от содержимого очередной папки. – Это хобби, то есть… э-э-э… увлечение. Разбираю один архив. В общем, довольно страшно, хотя иногда бывает и забавно. Вот, например, сейчас читаю письмо из сумасшедшего дома…
– Вы, конечно, шутите, Николай! – улыбнулась Ольга.
– Совсем не шучу. Письмо из самого настоящего желтого дома, а точнее из Кащенковской больницы в одно очень и очень солидное учреждение.
– Помилуйте! – ужаснулась девушка. – О чем могут писать из этой самой Кащенковской больницы?
– Как о чем? Само собой, о марсианах. Вот, извольте видеть. «Генеральному секретарю…» и так далее. «Находясь в заключении по политическим мотивам, дойдя до края гибели, не имею другого выхода, кроме обращения непосредственно в Центральный Комитет…» Дальше жалобы на врачей-отравителей, которые его в эту Кащенку заслали, на какого-то партийного бронзу средней руки… А вот уже интереснее: «Не имею права скрывать страшный факт, ставший мне ясным в последнее время. Наша страна уже много лет оккупирована пришельцами с Марса, которые хотят использовать нас как плацдарм для захвата всей планеты…»
– Он действительно больной, – покачала головой девушка. – Но зачем такие бумаги держать в архиве?
– Вот именно – зачем? – согласился Келюс. – Тем более ставить на этом опусе визу: «Ознакомить всех членов Политбюро и секретариата»? А дальше идет, так сказать, аргументационная часть. Вы, Ольга, знаете писателя Богданова?
– Нет, – подумав, ответила она. – Наверное, он жил потом. В ваше время…
– Богданов жил как раз в ваше время. Хотя в том, что вы его не читали, нет ничего удивительного. В общем, с него все начинается. Этот Богданов, между прочим, первый в России написал роман о полете на Марс.
– Ну и что? – удивилась девушка. – Это же роман!
– Конечно, роман, – вновь согласился Келюс. – Большевики Марса помогают большевикам с Земли, или наоборот, не помню уже. А здесь сказано следующее: Богданов, один из руководителей так называемого Большевистского Центра, имел отношение к самым секретным социал-демократическим архивам. Он, якобы, узнал, что марсиане вступили в контакт с Основоположником, когда тот писал «Капитал». Потом эти контакты не прерывались и перешли к господам русским большевикам. Богданова этот факт настолько поразил, что он отобразил его в своем романе. «Чеки» тогда еще не было, и его за разглашение тайны просто выкинули из партии. Через несколько лет Богданов погиб во время медицинского опыта. Так сказать, несчастный случай…
Келюс еще раз просмотрел какие-то пассажи письма и продолжил:
– После победы в октябре 17-го большевики, чтобы наладить сообщение с, так сказать, главной базой, начали подготовку космических, как тогда говорили, «эфирных», полетов. В самый разгар гражданской войны Вождь дал указание Цандеру и его товарищам готовить космическую технику. В двадцатые годы работа продолжалась, причем к ней подключили знаменитого философа-идеалиста Циолковского, который, оказывается, был контактером с юных лет…
– Кем был? – не поняла Ольга.
– Контактером – то есть, с марсианами якшался. Одновременно началась широкая пропаганда космических полетов. Пропагандировались такие опусы, как «Аэлита» графа Толстого, строились планетарии. Даже назвали какую-то деревню «Марс»…
– А что, действительно назвали?
– Вроде бы, – пожал плечами Келюс. – Кажется где-то под Ленинградом… То есть, Петроградом. Ну-с, а с середины 20-х с Марсом была установлена постоянная связь через базу марсиан на Тибете, в так называемой Шамбале, благодаря известному ныне Рериху. Кстати, эта связь поддерживается до сей поры через его сына. В конце 20-х правительством было получено послание от так называемых махатм, то есть, читай, марсиан, где обещалась всяческая поддержка всех большевистских начинаний… Кстати, Ольга, такое послание действительно было, только, конечно, не от марсиан… Ну, тут много всякого. Белые ламы из Шамбалы помогают Красной Армии… Ага, а вот про Антарктиду: оказывается, освоение Антарктиды было вызвано тем, что тамошние условия идеально соответствуют марсианским. Так сказать, плацдарм для высадки. А вот и схема… Главная база супостатов на Тибете, затем в Южной Америке… Это, похоже, Эквадор. Ну и запасная база в Крыму… Потому-де там проводят совещания и встречи со всякими союзниками. Столицу они, оказывается, контролируют через специальный излучатель. Вот так… В конце письма, естественно, просьба срочно спасать родную страну от жидо-марсианских козней и заодно выпустить автора из Кащенки. Подписи, кстати, нет, вырезана.
– Но ведь это неправда, Николай? – в голосе Ольги слышался испуг. – У нас большевиков называли по-разному, даже «слугами Антихриста». Но ведь этого не может быть!
– Думаю, марсиане тут ни при чем, – согласился Лунин. – Но, похоже, этот бедняга кое-что узнал – про излучатель в Столице, да и про Крым. В любом случае я ему почему-то не завидую…
Внезапно он замолчал. Холодный порыв ветра ударил из раскрытого окна, дохнуло сыростью, влажным спертым воздухом, и на мгновение Келюсу вспомнились коридоры столичных катакомб. Форточка хлопнула, вновь растворилась, и вдруг что-то черное мелькнуло прямо перед лицом Николая. Летучая мышь, невесть каким образом попавшая в квартиру, метнулась прямо к столу, затем резко взмыла вверх, чуть не задев лицо Лунина, подлетела к Ольге, потом снова ушла вверх… Вновь хлопнула форточка, и все кончилось. Из приоткрытого окна вместо катакомбной сырости вновь струился теплый майский воздух, напоенный ароматом отцветающей сирени.
– Мерзость! – произнес, наконец, Келюс. – Откуда это она? Хорошо, еще, в волосы не вцепилась!..
– Заблудилась, – предположила Ольга самым спокойным тоном, но Келюс чувствовал, что девушке тоже не по себе. Он аккуратно сложил бумаги и спрятал их в стол. Охота читать странные документы полностью пропала.
На следующее утро, уходя на работу, Лунин как бы между прочим поинтересовался, умеет ли Ольга обращаться с оружием. Она, ничуть не удивившись, ответила утвердительно. С этого дня Николай стал оставлять ей браунинг.
С каждым днем настроение Николая портилось. Стало казаться, что на работу и с работы его сопровождают какие-то странные личности. Держались они на приличном расстоянии, и Келюс так и не смог понять, действительно ли началась слежка или просто шалит воображение. Пару раз, выглянув вечером с балкона, он замечал внизу странного мужчину в широкополой шляпе, который сидел на скамейке, выгуливая огромную черную собаку. Во дворе было полно собачников, но этого Николай видел впервые. В конце концов он не выдержал и поинтересовался мнением своего соседа – владельца красавицы-колли. Тот сказал, что странного собачника он прежде не видел, а вот собака у этого типа и вправду необычная. Во всяком случае, другие псы обходят ее десятой дорогой, даже те, которые не преминули бы в ином случае выяснить свои собачьи отношения.
Тревога Келюса не могла укрыться от Ольги, но на все вопросы Николай отвечал ссылками на производственные неприятности. Лунин понимал, что девушка ничем не сможет помочь, а тревожить ее раньше времени не хотелось.
Закончив работу с архивом, Келюс аккуратно упаковал папки в черный «дипломат», а затем целый вечер писал большое письмо, к которому приложил одну из архивных фотографий. Не доверяя своему почтовому ящику, он специально съездил после работы на Главпочтамт, бросив письмо там в расчете на то, что в сутолоке огромного зала на него не обратят внимания.

Ночью Келюсу не спалось. Он прислушивался к шорохам, доносившимся из окна, к дальнему гулу машин, и эти привычные звуки отчего-то стали казаться зловещими. Выругав себя за паникерство, Николай встал и направился в кухню выкурить сигарету и выпить холодного чаю – все это в комплексе обычно приводило его в равновесие. Сигарета уже догорала, Лунин успел вполне успокоиться, когда вдруг заметил, что в дверном проеме, ведущем в коридор, кто-то стоит. Собственно говоря, он заметил это еще за несколько секунд, но почему-то сознание отреагировало только сейчас.
– Ольга? – хотел спросить он, но смолчал, поскольку сразу понял – это не она.
– Николай, – знакомый голос донесся словно издалека. – Николай…
– О господи, – пробормотал Келюс, стараясь рассмотреть белесый силуэт. – Эй, кто вы там, хватит!..
То, что стояло, чуть качнувшись, двинулось вперед, темнея и приобретая форму человеческой фигуры. Под лампой засветились почти прозрачные волосы, сквозь легкий туман проступило знакомое лицо…
– Кора, – вздохнул Келюс. – Кора, зачем ты здесь? Ты же…
– Мне разрешили зайти к вам, Николай, – еле слышно ответил знакомый голос. – Вам грозит смерть – и то, что хуже смерти. Уходите завтра же утром, иначе вам никто уже не поможет.
– Спасибо, – с трудом выговорил из себя Лунин, стараясь не смотреть в жутковатое полупрозрачное лицо. – Я бы и сам смылся, так ведь Ольга… С ней что будет?
– Предоставьте ее собственной судьбе. Ей уже не поможешь, как нельзя было помочь мне… Прощайте, и да хранит Вас Тот, в Кого вы не верите.
– Но… – начал Лунин и тут же понял – говорить не с кем. На кухне было пусто, ровный свет лампы освещал нехитрый уют, и только что случившееся сразу же показалось сном.

Утром Келюс держался подчеркнуто бодро и даже, готовя кофе, принялся напевать что-то из «АББА» – репертуара своей юности. Ольга, напротив, была бледна и молчалива.
– Я, наверное, уйду, Николай, – сказала она за завтраком, глядя куда-то через плечо Лунина.
– Вот еще! – возмутился тот. – Помилуйте, Ольга! Вы… Да куда вам идти? Или вы мне не доверяете?
– Я доверяю вам, Николай. Вы и Михаил… Мик… единственные, кто пытался мне помочь. Но сегодня я видела сон. Не смейтесь, я верю в сны…
– Я не смеюсь, – вздохнул Келюс.
– Мне снился отец. Он сказал, что вам из-за меня грозит страшная опасность. Из-за нашей семьи не должна больше литься кровь. Не задерживайте меня, Николай, я знаю, что делаю.
– Ага, – на секунду задумался Лунин. – Вы, кажется, умеете стрелять?
– Я не возьму ваш браунинг, – покачала головой девушка. – Он вам понадобится самому.
– Я не о том. Вы, Ольга, умеете стрелять, а я нет. Вы уйдете – а меня ухлопают в тот же вечер.
– Вы не умеете стрелять?
– А где мне было, бином, учиться? – вполне натурально удивился Лунин. – Вот нас и перебьют по одиночке!
– Что же делать? – совсем растерялась девушка.
Келюс велел ей не паниковать и выбросить дурные мысли из головы, после чего с самым веселым видом попрощался и отправился на работу. Впрочем, веселость пропала сразу же за дверью. Всю дорогу Лунин внимательно посматривал по сторонам, однако ни утром, ни днем ничего подозрительного так и не заметил. Под вечер Николай немного успокоился и без всяких дурных предчувствий, не спеша направился домой. Майский вечер был тих, листья еле заметно шелестели под легкими порывами теплого ветерка, все кругом дышало свежестью и покоем.

…Возле самого дома, не доходя полусотни шагов до подъезда, он вдруг почувствовал, как повеяло холодом. Николай оглянулся, подумал о расшалившихся нервах и прошел чуть дальше. Но тут холод обрушился ледяной волной, повеяло страшной катакомбной сыростью – и огромная тень рванулась к Келюсу из-за деревьев. Гигантский черный пес сбил Николая с ног. Лунин упал на асфальт, почувствовав рвущую боль в левой руке…

Глава 4. Сапожник

…Келюс беспомощно лежал на асфальте, пытаясь приподняться, но черная собака нависала над ним, мешая двигаться. Она не рычала, только скалилась, и этот молчаливый оскал окровавленной морды казался еще страшнее. Такой собаки Николай еще не видел: плоский нос, широко посаженные маленькие глаза, острые уши; чудище немного напоминало бультерьера, но было размером с крупного дога.
– Выродок, – пробормотал Келюс, чувствуя, что левая рука начинает неметь, – мутант, бином…
Собака придвинула свою страшную морду поближе, и Лунин готов был поклясться, что огромный клыкастый рот оскалился в презрительной усмешке. Откуда-то сбоку послышался легкий свист. Чудище, повернувшись, отбежало в сторону. Келюс, опираясь на здоровую руку, с трудом встал и огляделся. Собака была шагах в десяти, а рядом с ней стоял некто в широкополой шляпе – странный собачник, уже несколько дней бродивший вечерами по двору. Николай прикинул, не позвать ли на помощь, как вдруг из-за спины человека в шляпе вынырнула невысокая гибкая фигура.
– Ай, Лунин! Вот и встретились!
«Шинджа, – понял Келюс. – Ну, приплыли…»
– Что с тобой, Лунин? – в голосе Китайца звенело торжество. – Собачка укусила, да? Маленькая собачка? Зачем быстро бегаешь? Собачки любят тех, кто медленно ходит.
Келюс не отвечал. Его шатало, рана ныла, но он закусил губу, пытаясь стоять ровно.
– А жить ведь хочется, Лунин, да? Где же твой йети? Он таких собачек не боится.
Николай молчал. Он понял, что Китаец, несмотря на его развязный тон, здесь не главный. И, действительно, человек в шляпе поднял руку, и Шинджа немедленно умолк.
– Лунин, – голос собачника оказался неожиданно сиплым, каким-то булькающим, – отдайте нам документы и девушку. Сейчас вы подниметесь, отберете у нее браунинг и спуститесь вниз. Через полчаса можете делать все, что вам угодно.
Да, голос был странным, словно собачник пользовался несовершенным голосовым аппаратом. Странным – но почему-то знакомым.
– Она-то вам зачем? – поморщился Николай, соображая, что Китаец и его новый хозяин явно не хотят шума, иначе бы сразу вломились в подъезд.
– Однако, – со странным выражением заметил Сиплый, – вы, Лунин, очень любопытны!
– Торопись, Лунин, – прибавил Шинджа, и усмешка исчезла с его лица. – Ай торопись! Не спустишься, мы сами поднимемся. И не звони никуда – не поможет.
– Хорошо…
Келюс, собравшись с силами, направился к подъезду. Он боялся, что эти двое пойдут следом, но Сиплый и Китаец остались на месте, только черная собака проводила Николая до самых дверей.

Лунин долго возился с замком – боль мешала попасть в замочную скважину. Когда он, наконец, открыл дверь, Ольга уже стояла на пороге, а ствол браунинга смотрел ему прямо в лицо.
– Слава Богу, – девушка опустила пистолет. – Я подумала…
– Правильно подумали…
Келюс запер дверь, сбросил на пол окровавленный пиджак и, шатаясь, подошел к телефону. Но трубка мертво молчала – Сиплый оказался предусмотрителен…
– Вы сильно ранены, Николай? – услыхал он голос Ольги. Девушка стояла, внешне совершенно спокойная, только губы были сжаты, и глаза, не отрываясь, смотрели на окровавленную его рубашку. В руке у нее каким-то чудом оказались бинты и йод.
– Я не ранен, – Келюс устало опустился в кресло. – Собака, кусачая такая…
– Снимайте рубаху!
Девушка промыла укус, продезинфицировала и наложила аккуратную повязку. Было заметно, что действует она умело, как опытная медицинская сестра.
– Я два года работала в госпитале «Красного Креста», – пояснила Ольга, – вам сейчас надо лечь.
– Всенепременно! – кивнул Келюс, лихорадочно соображая, что делать. Те двое явно не хотят огласки, значит можно постучать к соседям позвать на помощь, но первый же милицейский патруль заинтересуется Ольгой. А кроме того Сиплый может прийти и завтра, и послезавтра…
Николай побрел в спальню и нырнул в недра платяного шкафа. Рубашку и куртку для себя он нашел сразу, а подходящие брюки для Ольги пришлось поискать. Через несколько минут он положил перед девушкой старые, но еще приличные джинсы «Монтана», рубашку и легкую куртку.
– Что это? – не поняла Ольга.
– Переодевайтесь! Придется побегать.
Оставалось взять самое необходимое – документы, деньги и черный «дипломат», в котором были сложены папки. Браунинг Лунин спрятал в карман куртки.
– Я готова, – сообщила Ольга, появившись в дверях. Одежда оказалась ей в самый раз, только куртка сидела чуть мешковато.
Николай понимал, что оставаться в квартире опасно. Черный пес – еще не самое страшное, что могло быть у его врагов. Вновь подумалось о соседях, но Келюс вдруг сообразил, что собака может легко его учуять, и тогда пострадают еще и ни в чем не повинные люди. Нет, это была его война…
Келюс подумал и вышел на балкон. Он знал, что вход на чердак забит наглухо, как и парадный, ведущий на улицу. Но сосед по балкону живет уже в другом подъезде. В том самом, где находится странная квартира № 211!
Сосед был дома, даже балконная дверь оказалось открытой.
– Эй! – крикнул Келюс. – Илларион Петрович!
– Коля? – послышалось в ответ, из двери показалась растрепанная голова соседа – большого оригинала, разводившего на балконе орхидеи.
– Илларион Петрович, не уходите! Ольга!
Девушка вышла на балкон. Объясняться было некогда, и Николай кивнул на перила. К счастью, перелазить было нетрудно. Пораженный происходящим, Илларион Петрович, быстро отодвинув в сторону несколько горшков с орхидеями, подал Ольге руку. Убедившись, что девушка уже на месте, Келюс бросил последний взгляд через балконную дверь, подумав, что надо бы выключить свет, и тут услышал звонок. Времени не оставалось, он передал Ольге «дипломат» и рывком перебросил тело через балконное ограждение. В спешке Келюс совершенно забыл про рану, вспомнив о ней лишь когда левая рука бессильно скользнула вниз. Николая качнуло, он еле удержался и в следующую секунду наверняка бы сорвался вниз, но кто-то крепко схватил его за шиворот. Лунин, успев перехватить руку, в отчаянном рывке перевалился через соседские перила – и тут только сообразил, что удержала его Ольга.
– Спасибо, – только и мог пробормотать Лунин, переводя дух. Его так и тянуло повернуться и заглянуть в темный провал двора, и он с трудом сдержался. – Илларион Петрович, на нас напали… бандиты. Мы выйдем через вашу дверь. А вы звоните в милицию. И закройте балкон!
– Ага… да, – закивал тот. – Вот времена! Это все, Коля, демократы…
Сосед поспешил открыть входную дверь и проводить опасных гостей. Впрочем, на гостеприимство Иллариона Петровича Николай и не рассчитывал.
Оказавшись на лестничной площадке Келюс быстро осмотрелся. Квартира № 211 была этажом выше.
– Наверх! – велел он, боясь опоздать, и девушка послушно поспешила вслед за ним по темным, давно не метеным ступенькам. У 211-й квартиры они остановились. Лунин кивнул на дверь.
– Там – тайник. Убежище… Но учтите, что там время идет медленнее.
– Что значит «медленнее»? – удивилась Ольга. – Николай, зачем вы это все рассказываете? Если там можно спрятаться, то пойдемте!
– Мне нельзя, – Келюс хотел добавить о значке, зашитом в ладанке, но решил, что говорить об этом не стоит. – Ничего, Ольга, у меня есть браунинг. Стрелять я, конечно, не умею…
Не став продолжать, он нажал, как учил Петр Андреевич, четыре раза на белую, туго поддающуюся кнопку звонка. Никакого звука Николай не услышал, но дверь щелкнула и бесшумно растворилась.
– Что это? – ахнула Ольга. В дверном проеме плавал белесый, похожий на подсвеченное молоко, туман. Келюс вдруг почувствовал, как от девушки заструилось тепло, ее тело окуталось легким сиянием, в кончиках пальцев начали покалывать невидимые иголки. Скантр работал…
– Сам не знаю, – честно признался Лунин, прислушиваясь к тишине подъезда, – но через это можно пройти. Ольга, закрывайте глаза и – вперед, только не снимайте с шеи эту штуку…
Внизу хлопнула входная дверь. Кто-то вошел в подъезд.
– Да скорее же! – шепотом поторопил девушку Келюс, доставая браунинг.
– Николай, мы сможем пройти вдвоем? – вдруг спросила Ольга. – Это ведь пропуск, да? Мне Мик говорил…
– Это пропуск, он создает поле… Да идите же, Ольга!
– Мы пойдем вдвоем. Вы встанете рядом…
Ольга мгновенье подумала, затем, сняв с шеи ладанку со скантром, взяла ее в левую руку и посмотрела на Келюса. Тот помедлил еще секунду, но тут снизу послышался звук шагов и, как показалось Николаю, собачье рычание. Он вздохнул, сунул браунинг в карман куртки и взял «дипломат». Ольга обхватила его за плечи, стараясь держать внезапно потяжелевший значок прямо между ними.
– Три, два, один! – усмехнулся Лунин. – Пошли!
…Их обхватил дрожащий сумрак, в глазах поплыли красные круги, раненая рука Николая внезапно заныла. Что-то ударило по левому плечу, он успел подумать, что защитного поля может не хватить… Но тут завеса исчезла. За спиной раздался хлопок – дверь в таинственную квартиру сама собой захлопнулась. Келюс открыл глаза и понял, что никакой квартиры тут нет, а они стоят на обычной лестничной площадке. Вокруг было пусто и тихо, затхлый воздух пах пылью.
– Все в порядке? – спросил Лунин, видя, что Ольга продолжает стоять с закрытыми веками.
– Да, – девушка с трудом открыла глаза. – Меня что-то ударило…
Она надела ладанку со скантром и осторожно погладила правое плечо. Куртка на этом месте обуглилась. Николай покосился на свою куртку, и на левом плече увидел такое же черное пятно.
– В общем, прорвались, – резюмировал он. – Ну вот, Ольга, это место называется «Карман» или «Ковчег». Когда-то здесь прятались большевики.
– От кого? – удивилась девушка.
– От других большевиков. Ну, пойдемте поглядим?
Они стали неторопливо спускаться. Вскоре Келюс понял, что находится в таком точно подъезде, как и тот, который только что покинул. Только побелка выглядела еще более старой, да и двери были деревянные, без привычной кожаной обивки. Некоторые из них оказались опечатаны, причем печати были как на пожелтевших полосках бумаги, так и сургучные, на темных длинных шнурах. Две или три двери оказались забитыми крест-накрест.
– Пусто, – констатировал Николай. – Может, и вправду в Америку подались?
Внезапно снизу послышался стук. Келюс, достал браунинг, подумал, снова спрятал.
– Мы здесь гости, – негромко напомнила Ольга, и Николай согласно кивнул.
Они спустились ниже, на первый этаж. Двери, ведущей на улицу, не было, вместо нее имелось нечто, похожее на тамбур. Вход был закрыт наглухо, рядом стояли стул и тумбочка, над которыми висела эмалированная табличка: «Предъяви пропуск».
Стук шел откуда-то справа, где лестничная площадка образовывала небольшой тупик. Николай поднес палец к губам, Ольга кивнула, и они, стараясь ступать как можно бесшумнее, заглянули за угол. Тупик кончался дверью. Она оказалась полуоткрыта, из-за нее лился неяркий электрический свет, тихо играла музыка – и слышался стук. Келюс, знаком велев Ольге подождать, осторожно подошел поближе и заглянул внутрь.
За дверью находилась сапожная мастерская. Большая комната была заставлена старинными столами, стеллажами и стульями, на которых в беспорядке лежала разнообразная обувь. Больше всего Николая поразили сапоги – всех возможных размеров и фасонов. В углу пристроился старый радиоприемник с большой темной тарелкой-динамиком, откуда и доносилась музыка. В другом углу шипел примус, на нем стояли закопченный медный чайник и высокая консервная банка с рваными краями. На белых, грубо побеленных стенах красовались заботливо убранные в рамочки вырезки из «Огонька». Всмотревшись, Лунин узнал «Утро в Сосновом лесу» Шишкина и «Ворошилов на прогулке» Александра Герасимова.
Посреди мастерской на высоком стуле со странной спинкой, напоминающей силуэт готического собора, сидел пожилой человек в фартуке темно-синего цвета, под которым была надета застиранная гимнастерка. Очки человек в фартуке сдвинул на лоб, внимательно разглядывая грандиозных размеров подметку, поднося ее при этом чуть ли не к самому носу.
– Не годится! – побормотал он сердито, подметка полетела куда-то в угол. – Хотел бы я знать, куда это большевики подевали хорошую кожу?
– Добрый день, – осторожно проговорил Николай. Сапожник не спеша нацепил очки на нос, внимательно поглядел на Келюса и покачал головой.
– А, товарищ Лунин, если не ошибаюсь? Тот самый товарищ Лунин, который так не любит советскую власть?
Он говорил не спеша, тщательно произнося каждое слово и слегка дирижируя при этом правой рукой, словно задавая темп.
– Наверное, тот самый, – рассудил Келюс, – а что, я тут очень знаменит?
– Не преувеличивайте значение собственной личности, товарищ Лунин, – сапожник снял очки и спрятал их в старый кожаный футляр. – Все равно творцом истории будут не товарищи Лунины, а наш великий советский народ. А поэтому, товарищ Лунин, зови барышню и заходи, гостями будете.
Келюс, про себя отметив, что странный сапожник сказал не «девушка», а «барышня», прикинул, что стены в этом доме близки к полной прозрачности. Он кивнул Ольге, и они вместе переступили порог мастерской, где пахло кожей, табаком и еще чем-то странным, но по-своему уютным.
– Добрый день, сударь, – вежливо произнесла Ольга, усаживаясь на стоявшую у входа старую табуретку.
– Здравствуйте, барышня, – кивнул сапожник и усмехнулся в густые усы. – Я вижу, вы попали в ненадежную компанию. Товарищ Лунин – человек политически неустойчивый. То белым помогает… То красным помогает… По-моему, он просто двурушник!
Высказав столь тяжкое обвинение, сапожник взял молоток и ударил по подошве гигантского сапога, торчащего на распорке.
– Форменный двурушник!.. Чаю выпьете?
– Выпьем, – согласился Николай. Болтовня странного сапожника ничуть не задела. Он лишь подумал, что куча обуви на столе и стеллажах как-то не соотносится с абсолютно пустым подъездом. Между тем, сапожник, сняв чайник с примуса, принялся колдовать с заваркой.
– Индийский, – проговорил он удовлетворенно, заливая кипяток в маленький заварной чайничек. – Настоящий «Роял»! А наши знатные чаеводы все еще выращивают не чай, а банные веники. Ордена им давай, премии давай… А все равно – веники!
Заварив чай, он извлек из небольшого сундучка мешочек, в котором оказался колотый сахар. Сахар был высыпан в треснутую тарелку с широким синим ободком.
Чай пили из жестяных кружек. Для Ольги хозяин мастерской нашел большую красивую чашку с изображением распустившего хвост павлина.
– Значит, бегаешь, Лунин? – поинтересовался сапожник. – Политическое убежище просишь? А зачем бегаешь?
Келюс пожал плечами. Ответить было нелегко.
– Родственник твой приходил. Говорит, есть такой двурушник, мой внучатый племянник. ВЧК его ищет, все его ищут… А почему ищут?
Сапожник с треском раскусил кусок сахара и отхлебнул чая.
– А потому ищут, – назидательно произнес он, подняв вверх указательный палец, – что товарищ Лунин решил стать умнее всех. Правильно ли это?
Подумав, он решил:
– Нет, неправильно! А почему неправильно? Во-первых, потому, что товарищ Лунин просто не в силах стать умнее всего советского народа. А во-вторых, сколько бы товарищ Лунин не читал всякой клеветнической подметной литературы, все равно ничего ему ровным счетом не узнать!
Сделав такой вывод, хозяин мастерской допил чай и достал пачку папирос «Казбек». Келюс, подивившись такой музейной редкости, тоже закурил.
– Много ли узнал товарищ Лунин? – продолжал сапожник, пуская кольца дыма в потолок. – Нет, не много. И напрасно отдельные паникеры видят в товарище Лунине какого-то Аттилу. Это не просто смешно. В политическом отношении это очень вредно. Вот, например, прочитал товарищ Лунин гнусные лживые бредни о нашем великом Вожде. Много ли он понял? Нет, ничего не понял! А почему не понял? Этому виной его мелкобуржуазная сущность…
Этот вывод доставил сапожнику немалое удовлетворение. Он глубоко затянулся папиросой и выпустил в воздух полдюжины трепещущих колец дыма.
– А почему старшие товарищи по партии не поправили товарища Лунина? – в тон хозяину спросил Николай. – Где их большевистская сплоченность? Почему они бросили товарища Лунина одного?
Сапожник, искоса поглядев на Келюса, погрозил ему пальцем, затем затушил окурок в большой консервной банке, служившей пепельницей, и вздохнул:
– Извините, дорогие гости, заболтался. Стар стал совсем! Обувку чинить будем?
Келюс автоматически поглядел на свои кроссовки.
– Ой, у меня здесь что-то прогорело! – растерянно произнесла Ольга. На ее правом кроссовке темнело пятно – такое же, как на куртке.
– Снимайте, барышня, – распорядился сапожник. – Здесь коврик, ставьте ноги.
Взяв кроссовок и критически оглядев его, он стал копаться в большом ящике, забитом различными лоскутками, кусками кожи и старыми подметками.
– Тайвань, – констатировал он, вновь поглядев на кроссовок. – Проклятые чанкайшисты, лютые враги китайского народа!
Он вновь занялся содержимым ящика, извлек оттуда несколько кусков кожи и принялся за работу.
– Тайвань! Агенты американского империализма, поджигатели войны… Ничего, будет как новый! Эх, товарищ Лунин, почему молчишь? Почему барышню не развлекаешь? Эх, молодежь, молодежь! Барышня сидит, красавица, умница, а он молчит, как член Политбюро на съезде болгарской компартии. Хотите, барышня, я вам сказку расскажу?
– Хочу, – улыбнулась Ольга.
– В некотором царстве… – не торопясь, начал сапожник, бросив насмешливый взгляд на Келюса, – в некотором государстве жили-были большевики…
Такое начало сказки несколько удивило девушку. Самому же сапожнику оно явно понравилось. Он цокнул языком и продолжил:
– Были они сильные, смелые и морально устойчивые. И были среди них два друга, два кунака…
Лицо его вдруг стало жестким, улыбка исчезла.
– Один из них – просто большевик. Рядовой солдат нашей славной партии. А вот второй – настоящий джигит. Богатырь! Один – десять жандармов мог связать, из любой тюрьмы убегал. Пытали враги его, иголки под ногти загоняли – ничего не сказал. Герой был! И полюбил за это его сам великий Вождь, сделал его своим другом, посылал на самые секретные задания…
Сапожник покачал головой и вздохнул:
– Только вот однажды приходит этот герой к своему другу, простому большевику, и говорит: «Узнал я, что Вождь наш вовсе не Вождь. Умер наш Вождь давным-давно, а на его месте сидит какой-то товарищ Вечный…»
Произнеся это странное имя, сапожник нахмурился:
– Его друг не поверил. Что значит – Вождь не Вождь? Какой-такой товарищ Вечный? Только вскоре поехал этот герой на велосипеде. Хорошо ездил, в дождь ездил, в бурю ездил. А тут поехал – и попал под грузовик. Бывает, конечно…
Сапожник помолчал и заговорил вновь, еще медленнее, взвешивая каждое слово:
– Друг его к тому времени большим человеком стал. Сам не хотел – товарищи выбрали. Познакомился с бумагами – как вот потом товарищ Лунин познакомился. И понял…
Что именно понял этот сказочный герой, сапожник не уточнил. Он перешел к верстаку, где стояла швейная машинка, и начал застрачивать латку на кроссовке.
– А потом Вождь умер. Кто плакал, а кто радовался. Похоронили его, речи сказали. А он потом приходит…
– Как? – не выдержал Келюс. – Кто приходит?
– Приходит и говорит, – продолжал сапожник. – «Я, – говорит, – теперь вместо тебя буду. Тот Вождь уже не нужен, у нас будет новый Вождь. Но это буду тоже я. А ты, дорогой, много знать стал. Прямо как друг твой, который на велосипеде ездить не умел…»
– И что? – вновь не выдержал Николай.
– А ничего, товарищ Лунин. Умные люди догадались и «Карман» этот построили. Пока товарищ Вечный снова власть брал, кое-кто успел выбраться. Кто уехал в эту… Утопийскую Советскую Социалистическую республику. А кто здесь сапоги латает.
– А товарищ Вечный?
– А что товарищ Вечный? – удивился сапожник. – Он на то и Вечный. Правит сколько хочет, потом выбирает себе нового, доверчивого… И снова правит. 
Келюсу вспомнилась серая папка со странным списком. Тринадцать номеров – без № 2!
– Тайна Больших Мертвецов!
Сапожник но никак не отреагировал, лишь еле заметно усмехнулся в усы.
– А зачем этому Вечному скантр? – не отставал Лунин. Хозяин мастерской помолчал, а затем задумчиво проговорил:
– А мы его тоже спрашивали, зачем на всякую научную ерунду деньги тратить? Деньги эти, товарищ Лунин, кровью доставались. А он говорит: «Дураки, нам сила нужна, большая сила…».
– Око Силы, – не выдержал Келюс.
– Большая сила, – повторил сапожник. – А скантр эту силу в фокус соберет и куда надо направит. В Крыму поставишь – в Греции «Интернационал» петь начнут. Это тебе, товарищ Лунин, не листовки Коминтерна.
– А что это за Утопийская Республика?
– Утопия, товарищ Лунин, – всегда утопия! – отрезал собеседник. – Циолковские хреновы! Сидят, коммунизм строят и меня ругают. Пусть строят! Поглядим еще…
Он поставил последний стежок, отрезал нитку и внимательно осмотрел кроссовок:
– Прошу, барышня! Не хуже чем у проклятых империалистов.
Ольга нерешительно взяла кроссовок, примерила и вежливо поблагодарили, осведомившись, сколько должна за работу.
– Э-э, – махнул рукой сапожник. – Какая это работа! Носите на здоровье. Ну и обувь теперь делают, смех один! Может, тебе, товарищ Лунин, сапоги сработать? Хочешь – яловые, хочешь – хромовые?
– Спасибо, – поблагодарил Келюс, вставая. – Мы, наверное, пойдем. Где здесь можно передохнуть?
– Заходи, куда хочешь! Тебе какую квартиру? Трехкомнатную? четырехкомнатную? Все по потребностям!
Он кивнул на стену, где под номерками висело несколько десятков разнообразных ключей. Николай, не глядя, тыкнул куда-то в середину, получил ключ и откланялся. Ольга также встала и пожелала хозяину всего наилучшего.
– Смотри, товарищ Лунин, – проговорил сапожник им вслед. – Береги барышню! С такой барышней только смелый джигит гулять может.
Выйдя на лестничную площадку, Келюс остановился и вытер пот со лба.
– Кто это был, Николай? – негромко спросила Ольга. – Я… я не поняла ничего. Он говорил о каких-то страшных вещах. И нас он знает…
– Да, – кивнул Лунин. – Знает…
– Вспомнила! Я видела его портрет у вас в книжке. Ну конечно, я даже помню, как его зовут!..
– Я тоже… – вздохнул Николай. – Пойдемте, Ольга, и в самом деле передохнуть надо.

Квартира находилась на третьем этаже. Дверь была запечатана но, к счастью, не заколочена. Никаких вещей, кроме старой скрипящей мебели, в квартире не осталось, только в прихожей на полу лежал пожелтевший номер «Известий», вышедших в октябре 1961 года.
– Здесь, кажется, есть диван, – сообщил Лунин, осмотрев квартиру, – отдыхайте, Ольга, а я на кресле пристроюсь.
– Николай, здесь жили люди, – заметила Ольга, присаживаясь на старый диван с выпирающими из боков пружинами. – Куда они все делись?
– Похоже, уехали в эту самую, бином, Утопийскую Советскую, – предположил Келюс, пытаясь поудобнее устроится в большом рассохшемся кресле.
– А где это? Ведь про Утопию писал, кажется, Томас Мор?
– Писал, – согласился Лунин. – Должно быть, эта Советская Социалистическая не близко, если сапожник помянул Циолковского.
– А помните, Николай, то письмо, – вспомнила Ольга, – из сумасшедшего дома? Неужели тот человек был прав?
Николай лишь развел руками. Они заснули быстро. Ольга спала спокойно, Келюс же постоянно просыпался. Рана на левой руке болела, боль растекалась холодом, задевая сердце, перехватывая дыхание. Наконец Николай забылся. Перед глазами закружился странный хоровод, мелькнула грустная, бледная Кора, из темноты проступило мертвое, строгое лицо Михаила Корфа, но вот все заслонил страшный, ухмыляющийся лик майора Волкова… Послышался далекий стук. Николай понял, что нужно немедленно проснуться, но, уже выныривая из сонной одури, успел услыхать слова князя Полоцкого:
– Теперь ты такой же, как и мы, Лунин. Такой же…
Стучали в дверь. Келюс, пошатываясь, встал и пошел открывать, только в коридоре сообразив, что не мешало бы захватить пистолет.
– Коля! – услыхал он знакомый голос. – Это я, открой!
Лунин подумал, вернулся комнату, он достал из кармана куртки браунинг и вновь подошел к двери.
– Вы одни, Петр Андреевич? – поинтересовался он, стоя вплотную к стене, как когда-то учил его Михаил Корф.
– Один…
Николай открыл дверь, быстро сделав шаг назад, не опуская пистолета. Петр Андреевич вошел в переднюю, озабоченно выглянул наружу, прикрыл дверь и только тут заметил оружие.
– Ты что, Коля? Это же я!
– Вижу, – согласился Келюс. – Оружие есть?
– Ну, – сразу сник гость, – вообще-то…
– Вынимайте и бросайте на пол. И не вздумайте, бином, дергаться!
Петр Андреевич, поглядев на родственника с нескрываемым испугом, стал вытаскивать из кармана пиджака большой черный пистолет неизвестной Келюсу системы. Руки плохо слушались, и пистолет упал на пол. Николай отступил еще на несколько шагов.
– Идите прямо и не оборачивайтесь. Зайдите в комнату и сядьте на стул.
Петр Андреевич не стал спорить. Николай, подождав, пока гость войдет в комнату, подобрал пистолет.
– З-здравствуйте, – выдавил из себя Петр Андреевич, увидев Ольгу, которая, только что проснувшись, с удивлением смотрела на нежданного гостя.
– Добрый вечер, – растерянно ответила она и тут увидела Келюса. – Николай, что происходит?
– Родственное свидание, бином, – пояснил Лунин, усаживаясь в кресло. – Прошу знакомиться, Ольга. Это мой, так сказать, самый близкий родич – Лунин Петр Андреевич. Здешний старожил и мой большой доброжелатель. Кстати, ваш тоже. Я не ошибаюсь, дядя?
Петр Андреевич вздрогнул.
– Ну так что, Петр Андреевич? Прошлый раз вы оказались неплохим пророком, меня довольно быстро вычислили. Или и тут, бином, без вас не обошлось?
– Как ты так мог обо мне подумать, Коля? – всплеснул руками гость. – Ты сейчас в… очень сложном положении. Эти бумаги тебе не сохранить даже здесь. Отдай их мне сейчас, и я тебе помогу. Пойми, с бумагами тебе отсюда не выйти!..
– Значит, вы поможете мне скрыться?
Петр Андреевич с готовностью кивнул.
– Только, дядя, если вы заметили, я не один.
– Давай выйдем, Коля, – вздохнул Петр Андреевич. – Я должен сказать…
В коридоре он отвел Келюса в дальний угол, зачем-то оглянулся по сторонам.
– Коля, уходи немедленно. Оставь ее, ты с нею погибнешь! Она… Пойми, Коля, ты с ней не спасешься. Ее приговорили к смерти, ее уже ничто не спасет. Там… Там, где я сейчас живу, не шутят. Подумай о себе…
– Уже, – кивнул Николай. – Подумал, дядя.
– Мальчишка, – выдохнул Петр Андреевич. – Не хочешь думать о себе, так подумай хоть обо мне! У меня ведь сын. Оставь ее, отдай мне бумаги и уходи!..
– Угу…
Келюс задумался, поглядел на перепуганного родственника.
– А теперь слушайте внимательно. Сейчас мы спускаемся вниз и уходим. Вы покажете куда. На всякий случай пойдете с нами. Если там засада, первые пули полетят не в меня и не в Ольгу. Это понятно?
– Ты никуда не уйдешь, Коля, – покачал головой Петр Андреевич. – Там… снаружи тебя уже ждут. Здесь тоже…
– Значит, ляжем вместе, – невозмутимо заметил Николай. – Ничего, у вас ведь остался сын, правда? Так что кто-то из Луниных уцелеет.
В глазах Петра Андреевича плавал ужас.
– Ну так что, дядя? Еще успеем уйти? Или забаррикадируемся и устроим, бином, Фермопилы? Стреляю я, конечно, неважно, но тут не промахнусь.
– Я… я лучше уйду, – забормотал Петр Андреевич. – Делай, что хочешь.
– Кто же вас выпустит, дядя? – удивился Келюс. – Идти – так вместе. Ну как?
Они вернулись в комнату, Николай взял с кресла свою куртку.
– Собирайтесь, Ольга, – велел он, вынимая из-за кресла «дипломат». – Попутешествуем.
По лестнице спускались тихо. Первым шел Петр Андреевич, за ним Келюс с браунингом, следом Ольга, неся «дипломат» – левая рука Николая болела, и он понял, что не удержит даже такую тяжесть. На площадке первого этажа никого не было. Лунин взглянул на Петра Андреевича, тот покачал головой:
– Они вот-вот придут, Коля. Все ходы закрыты…
– А квартира 211?
– Перекрыли, – вздохнул Петр Андреевич. – Есть, правда, путь через подвал, но им давно не пользовались. Говорят, там бывает… Но я этому не верю…
– Вот и посмотрим, – рассудил Николай. – Пошли!
Келюс велел Ольге подождать, а сам с Петром Андреевичем, который стал тих и послушен, заглянул за угол. Дверь в мастерскую оказалась заперта, и поверх нее были наклеены свежие бумажные ленты с синими печатями. Лунин порылся в кармане, достал взятые у таинственного сапожника ключи и отдал дяде. Тот молча кивнул.
В подвал вела огромная железная дверь. Николай, дернув за ручку, убедился, что замок сработан на славу. Приглядевшись, он понял, что это не обычный замок, а цифровой.
– Я же говорил, – вздохнул Петр Андреевич. – Они все перекрыли…
– Откройте, – Келюс не спеша поднял ствол браунинга.
– Коля… Коля, – зашептал Петр Андреевич, – мы же родственники! Что ты делаешь? Неужели из-за какой-то…
Рука с пистолетом еле заметно дрогнула, и Петр Андреевич, не договорив, замолк.
– Открывайте, дядя. Я вас очень прошу!..
– Коля, ты же коммунист, – забормотал Петр Андреевич, поглядывая по сторонам. – Ты же внук Николая Андреевича! Был бы он жив, он объяснил бы тебе…
Где-то близко хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, и молодой, мальчишеский голос крикнул: «Где они?»
– Считаю до трех, дядя, – Лунин взвел курок.
– Ты… меня… из-за нее… из-за этой? – прохрипел родственник.
– Да. И там, куда вы попадете, ваш друг Николай Иванович Бухарин объяснит, что прав был я. А с дедом вам лучше не встречаться… Открывайте!
Петр Андреевич с надеждой поглядел на лестницу, но те, что вошли в подъезд, вероятно, поспешили наверх. Он вздохнул и стал набирать код на черной железной панели. Это тянулось невыносимо долго, наконец замок клацнул, и дверь не спеша стала открываться.
– Налево, – негромко проговорил Петр Андреевич. – По коридору до конца – и направо, там увидишь. Уходите!..
– Сейчас, – Николай кивнул Ольге. – Отдайте мне пропуск, Петр Андреевич. Вам он пока ни к чему.
Тот хотел возразить, но, поглядев на Келюса, достал из нагрудного кармана значок с усатым профилем, точно такой, какой был зашит в ладанке. Николай сунул его в карман куртки и шагнул за дверь. Порог был высокий. Келюс взял у Ольги «дипломат», потом подал ей руку. Петр Андреевич, убедившись, что его оставили в покое, быстро повернулся и побежал вверх по лестнице.
– Все в порядке, Ольга, – улыбнулся Лунин. – Сейчас бы дверь закрыть…
Тяжелая железная плита не поддавалась. Ольга поставила «дипломат» на пол, и они надавили на дверь вдвоем. Наконец, замок клацнул. Келюс оглядел его, заметив, что под замком вмонтирован тяжелый стальной засов. Задвинув его, Николай удовлетворенно хмыкнул – теперь открыть двери снаружи можно было разве что с помощью газорезки.
– Ну ладно. Где это мы?
– Какой-то подвал, – заметила Ольга, оглядываясь по сторонам. – Никого нет…
Узкий, с высокими сводами, коридор был действительно пуст. Он тянулся издалека, по стенам стелились кабели, каждые десять метров в потолок была вмонтирована небольшая лампочка в металлическом плафоне.
– Ну что, пошли? – предложил Келюс. – Нам, вроде бы, налево.
– Давайте передохнем, Николай. Минуту, не больше.
Они присели прямо на посыпанный песком пол. Келюс закурил и тут же поморщился – горло захлестнуло болью.
– Николай, – вдруг заговорила Ольга, – я слышала, о чем вы говорили. Ваш родственник прав, вам надо было отдать бумаги и… Мне некуда идти! Из-за нас, из-за нашей семьи уже погибли люди. Теперь я осталась одна… Не хочу! Я вам очень благодарна, но так дальше нельзя, уходите! Возьмите мое кольцо, оно вам может пригодиться. И оставьте мне браунинг…
– Угу, – хмыкнул Келюс, – и румынский оркестр, бином – чтобы Шопена играть… Знаете, Ольга, вот кого не люблю, так это паникеров. И вообще, пора идти!
– Вы благородный человек, Николай, – улыбнулась девушка. – Вы настоящий дворянин. Но поймите, нам вдвоем все равно не уйти!
– Кто я? Ольга, я вас познакомлю с воином Фроатом, так вот, он не просто дворянин, а настоящий царевич дхарский. А я – увольте! И вообще, скоро я свалюсь, так что вам придется меня тащить, готовьтесь.
– Не волнуйтесь, Николай, – кивнула она, явно не принимая шутки. – Я вас дотащу, я ведь работала в госпитале…
– Ну просто гениально! – заключил Келюс, вставая. – Кстати, вот вам браунинг. Услышите шум – бейте не задумываясь.

Лунин шел первым, держа руку в кармане куртки, где лежал отобранный у Петра Андреевича пистолет. Боль временами становилась невыносимой, и Келюс вновь отдал «дипломат» девушке. Но все равно идти было трудно, и Николай крепко сжал зубы, чтобы не стонать.
Время от времени коридор пересекали поперечные переходы, также освещенные рядами лампочек под жестяными плафонами. Каждый раз, подходя к очередному перекрестку, Келюс осторожно заглядывал за угол, но все было тихо. Внезапно ухо уловило отдаленный крик. Николай остановился и приложил палец к губам. Крик повторился, Келюс выхватил из кармана пистолет.
– Что случилось, Николай? – Ольга недоуменно оглянулась.
– Разве вы не слышите? Кто-то кричит!
– Но здесь тихо!..
Николай прислушался. Вдалеке кто-то плакал, за тем послышались грубые голоса, вновь раздался душераздирающий крик. Келюс посмотрел на девушку, та отрицательно покачала головой.
– Значит, брежу, – стараясь быть спокойным, рассудил он. – Пойдемте дальше.
Коридор казался бесконечным, крики не утихали, и временам Николай начинал думать, что он действительно бредит. Внезапно возле одного из перекрестков он услыхал звук шагов. Кто-то шел по проходу.
– Назад, – шепнул он, но было поздно. Из-за поворота показались трое. Келюс прижался к стене, пытаясь заслонить девушку. Пистолет, который он забыл снять с предохранителя, застыл в руке.
…Двое незнакомцев держали в руках короткие карабины с блестящими лакированными прикладами. Но не это поразило Николая. Форма! Странная форма без погон с большими лазоревыми петлицами, какую он видел только в кинофильмах. Двое конвоировали третьего – кого-то невысокого, руки которого были схвачены сзади стальными наручниками. Конвоируемый шел, пошатываясь, один из людей в форме лениво толкнул его прикладом…
– Николай, что с вами? Здесь никого нет!
Лунин понял, что девушка ничего не видит. Он помотал головой, надеясь прогнать видение, но ничего не изменилось. «Лазоревый» вновь толкнул человека в наручниках. Внезапно один из конвоиров посмотрел на Келюса, затем повернулся, что-то сказал другому. Теперь уже оба «лазоревых» смотрели в его сторону, и Лунин с ужасом понял, что они его видят.
– Ольга, – шепнул он, прижимаясь затылком к холодной стене. – Я, кажется…
Девушка достала платок и вытерла холодный пот, проступивший у него на лбу. Келюс задыхался. Он видел, как конвоиры о чем-то переговариваются, слышал растерянные, злые голоса, затем один из «лазоревых» стал поднимать карабин, и Николай понял, что пуля в этом карабине – настоящая. По крайней мере, для него.
Внезапно Ольга, что-то прошептав, резко подняла руку, и в ту же секунду лица «лазоревых» стали расплываться, фигуры побледнели и начали медленно исчезать. Наконец они пропали без следа, и сразу же стихли крики. Келюс удивленно оглянулся. В пустом подвале было спокойно и тихо, только где-то вдалеке еле слышно капала вода.
– Фу-у! – покачал головой Лунин, понемногу приходя в себя. – Этак и вправду можно сквозануться.
– Я видела, что вам стало плохо, Николай, – Ольга присела рядом. – Я не знала, чем вам помочь. Тогда я прочла Трисвятие, меня научила няня…
– Спасибо няне!
Келюс чувствовал, что ему стало легче, даже боль отступила, и он смог наконец свободно вздохнуть.
– Ну, пошли?
Вскоре они добрались до конца коридора. На противоположной стене висел большой распределительный щит, влево и вправо шли узкие проходы.
– Направо? – предложил Лунин. Они свернули в проход, и сразу же стало темнее. Они были уже на середине, как вдруг Ольга замерла, схватив Келюса за руку. Стены подвала содрогнулись, откуда-то донесся грохот, лампочка, висевшая в конце коридора, закачалась.
– Дверь, – понял Николай, – наверное, гранату подвесили к замку. Пошли, Ольга. Надо успеть!
Сзади уже слышались голоса, и Николай ускорил шаг, насколько позволяла раненая рука. Под ноги стали попадаться старые трубы, пустые банки из-под краски, какие-то ржавые бидоны. Через минуту они уже были в конце прохода перед невысокой деревянной дверью. К счастью, она оказалась не заперта, и спустя мгновенье Келюс и Ольга зашли в небольшую квадратную комнату, сразу показавшейся Лунину знакомой.
…Он уже был здесь, в этой комнате, где стояли деревянная тумбочка с инвентарным номером и старый стул, а на полу лежал маленький потрепанный коврик. Только тогда Николай заходил сюда через другой вход, который теперь был закрыт огромной стальной дверью, находившейся посередине противоположной стены.
Сзади послышались крики. Келюс выглянул наружу – по проходу бежали несколько человек, одетых как-то странно. Уже захлопнув дверь и задвинув засов, Николай сообразил, в чем дело: они были в черных куртках, но не таких, как у бандитов Волкова, а иных, похожих на те, которыми костюмеры обычно наделяли актеров, игравших комиссаров в историко-революционных эпопеях.
– Надо открыть, – заметил он, подходя к стальной двери. – Надеюсь, она не заперта.
Николай хотел добавить, что, если дверь не удастся открыть, их заботы скоро кончатся, но вовремя спохватился. К счастью, бегло осмотрев стальное устройство, Лунин понял, что дверь закрыта только на засов.
– Помогите, Ольга, – попросил он, и они вдвоем попытались сдвинуть дверь с места. Первая попытка не увенчалась успехом, они нажали снова, и тут совсем рядом, в только что покинутом коридоре, послышался шум. В дверь ударили чем-то тяжелым.
– Открывай, контра! – прокричал молодой, мальчишеский голос, наполненный до самых краев злостью.
– Нажали, – шепотом скомандовал Николай. Они вновь навалились на засов, и стальная щеколда, наконец, стала медленно сдвигаться с места. В дверь вовсю колотили, но она держалась.
– Еще чуток!
Засов открылся, и тут совсем рядом что-то сухо треснуло. Пуля, пробив деревянную дверь, щелкнула о металл у самого виска Ольги.
– Открывай! – орали в коридоре. – Все равно порешим контру!
Вновь ударили выстрелы. Николай понял, что они могут не успеть – двери находились одна напротив другой, и, даже стреляя вслепую, можно было не промахнуться. Но тут Ольга, чуть прищурившись и сжав губы, прицелилась и нажала на спуск. В небольшой комнате грохот браунинга оглушил. За дверью послышался крик, девушка выстрелила еще дважды и не торопясь спрятала пистолет.
– Да простит меня Бог, – прошептала она, медленно перекрестившись.
Вдвоем они потянули за огромное стальное кольцо. Дверь со скрипом открылась, и в ту же секунду в глаза ударил мерцающий светло-молочный свет. Келюс почувствовал, как его охватывает легкое пульсирующее тепло. Скантр заработал, Лунин схватил Ольгу за руку, и они шагнули прямо за переливающуюся завесу. В дверь вновь ударили чем-то тяжелым, но они были уже по другую сторону барьера. Светящаяся завеса осталась за спиной, а вокруг расстилалась звенящая капелью темнота столичных катакомб.
– Ну вот, – Келюс постарался улыбнуться. – Уже что-то знакомое. Эх, дорогу бы вспомнить! Фрола бы сюда…
Он стал напряженно всматриваться в темноту, угадывая уже хоженый маршрут, как вдруг сзади послышался крик. Келюс обернулся – сквозь светящуюся завесу тянулась чья-то рука, затем в призрачном молочном свете показалось искаженное болью лицо… Через секунду чье-то тело в черной куртке рухнуло прямо к ногам Келюса и Ольги.
– О Господи! – выдохнула девушка.
…Скелет в черной кожанке, окруженный легким радужным свечением, бился на сыром полу подземного коридора…

Глава 5. Болезнь

Николай пытался вспомнить дорогу, что вела к костелу святого Варфоломея. Чем дальше они отходили от светящейся завесы, тем он чувствовал себя увереннее, даже темнота катакомб казалась теперь уютнее, чем затхлый воздух «Кармана». Рана почти не болела, правда, на смену лихорадке пришел холод. Ольга же, напротив, пала духом. Она то и дело спотыкалась, останавливалась, в конце концов Лунину пришлось взять ее под руку.
– Николай, – не выдержала, наконец, она. – Что это было?
– А-а! – понял Лунин, – у этого типа, похоже, не было пропуска… скантра. Защитное поле – выдумали, умники! Как это мы тогда с вами вдвоем прошли, сам удивляюсь.
Ольга вздрогнула, очевидно представив, что могло случиться.
– Но, как ни странно, мы пока живы. А если вход окажется открытым, то можем считать, что нам и вовсе, бином, повезло.
Как ни странно, несмотря на полную темноту и раненую руку, Николай с каждой минутой шел все более твердо. Несмотря на чернильную тьму, он начинал различать нависшие над ними своды, ниши в стенах и даже небольшие лужи, то и дело встречавшиеся на пути. Келюс вдруг понял, что видит в темноте, как видела несчастная Кора. Как это ни странно, это открытие оставило Лунина почти равнодушным. Он словно стал другим. Сырая тьма катакомб уже не пугала, и Николай вдруг подумал, что не просто видит, но чувствует дорогу и может идти даже с завязанными глазами.
– Ой, – вдруг испуганно проговорила Ольга, – что это? Под ногами…
Келюс огляделся и понял, что они находятся в подземном зале, среди куч стреляных гильз, ковром покрывавших землю. Николай, не став ничего объяснять, крепче сжал руку девушки и повел ее прочь от этого страшного места. Но тут же подумалось, что, будь он один, то с удовольствием остался бы здесь и смог непременно найти что-нибудь интересное. Найти – или встретить…
Да, идти стало нетрудно. Подземный коридор был ровным, и Лунин лишь удивился, с каким трудом они шли здесь, преследуя яртов Волкова. Да и о яртах он подумал без прежнего страха. Келюс понял, что больше их не боится.
– Николай, что это с вами? – вдруг спросила Ольга. – У вас лицо… светится…
– Это все скантр! – бодро ответил Келюс, хорошо понимая, что значок с усатым профилем совершенно ни при чем. – У вас тоже лицо светится. Энергетическое поле, бином!
Девушка нерешительно взглянула на свои руки, потрогала лицо и немного успокоилась. Лунин ускорил шаг и вдруг сообразил, что совершенно не хочет покидать подземелье. Он обозвал себя психом, но странное чувство не исчезало. Николай подумал, что готов даже вернуться в проклятый «Карман» и встретиться лицом к лицу со своими странными преследователями. И Лунин понял, что выйдет из этой схватки победителем.
– Свет! – внезапно вскрикнула Ольга, и Келюс увидел впереди небольшой дрожащий огонек. Подумав, он достал пистолет и снял с предохранителя.
– Идите тихо! – шепнул он девушке. – Когда я скажу – падайте на землю.
Свет медленно приближался, уже можно было разобрать, что горит большая переносная лампа, вокруг которой суетятся несколько человек в спецовках. Вскоре стали различимы отдаленные голоса. Чей-то громкий, явно начальственный, баритон интересовался, куда подевалась какая-то труба. Судя по эпитету, труба чем-то явно провинилась перед говорившим.
– Кажется, водопроводчики, – облегченно вздохнул Келюс. – Ну конечно, бином, здесь же коммуникации!..
Они подошли ближе и, убедившись, что перед ними действительно бригада «Водоканалтреста», разыскивающая неуловимую трубу, вышли на свет. Их появление разом оборвало все разговоры. Парни в спецовках стали нерешительно переглядываться.
– Добрый день, – взял инициативу на себя Келюс. – Не подскажите нам, как выйти? Мы краеведы, из Музея истории и реконструкции Столицы. Отбились от группы.
– А-а-а, – облегченно вздохнул какой-то парень, по виду старший, – сокровища ищите?
– Не сокровища, – поучительно поправил Лунин, – а библиотеку Ивана Грозного. Читали, наверное?
– Читали, – неуверенно ответил кто-то. – Только какая тут, к чертям собачьим, библиотека? За угол зайдешь – до костей продирает!
– Наука требует жертв, товарищи! Здесь выйти можно?
– Идите вдоль провода, – посоветовал старший. – Там лампы повесили – не заблудитесь.
Лунин, поблагодарив, тронул Ольгу за локоть. Действительно, впереди горел свет.
– Николай, о чем это вы? – тихо спросила девушка, когда бригада водопроводчиков осталась позади. – Какая библиотека? Здесь что, действительно спрятаны книги Ивана Грозного?
– Ляпнул первое, что в голову пришло, – усмехнулся Келюс. – Хорошо, хоть про библиотеку вспомнил, а то проявили бы бдительность… Ну, вот, кажется, и выход!
Они прошли через знакомый Лунину подвал, поднялись по ступенькам и оказались в залитом асфальтом дворике костела.
– Господи, как жарко! – поразилась Ольга. – А ведь всего день прошел!
Действительно, вокруг ничто не напоминало теплый май. Белое беспощадное солнце заливало город, дышать было трудно, пыльные листья беспомощно свисали с ветвей. Недавно уложенный асфальт проседал под ногами, словно трясина.
– Не один день, – вздохнул Келюс. – В «Кармане» другое время, Ольга. Хотел бы я, бином, знать, сколько мы там пробыли? Ладно, у меня, кажется, есть мелочь.
Из ближайшего телефона-автомата он набрал номер Лиды. К аппарату долго никто не подходил, наконец трубку подняли, и Николай узнал голос девушки.
– Лидуня, привет! – как можно более весело воскликнул он. – Это я, Николай! Как дела?
На другом конце провода воцарилось молчание, затем Лида пробормотала что-то вроде «О боже!», и вновь настала тишина. И вдруг в трубке раздался голос, который Келюс меньше всего ожидал услышать:
– Француз! Живой, елы? Ну, бить тебя некому!
– Воин Фроат! – обрадовался Николай. – Ты-то откуда взялся?
– Я?! – возмутился дхар. – Да я уже вторую неделю, елы… Ладно, где ты?
– Я у костела. Не забыл еще?
– Ага, – сообразил Фрол. – Стой там и никуда не уходи, понял?
– Ну, вроде, порядок, – рассудил Лунин, вешая трубку. – Сейчас я вас, Ольга, познакомлю с дхарским царевичем.

Фрол примчался через двадцать минут. Он выскочил из такси, ткнул Келюса кулаком в живот, несколько смущенно пожал руку Ольге и, буркнув: «Приедем, поговорим», усадил всех в машину. Пока такси мчалось к проспекту Мира, дхар сидел молча, время от времени оборачиваясь, словно желая лишний раз убедиться, что Келюс не исчез.
– Так ты чего приехал? – спросил Лунин, когда они вышли из машины.
– Потом, потом, – отмахнулся Фрол, – еще спрашиваешь!
Лида уже ждала их в передней, сидя в своем кресле, а рядом с нею стоял крепкий бородатый парень в старомодной рубашке-батнике и потертых джинсах.
– Вот, – заявил Фрол, закрывая дверь. – Привел, елы! Ну че, когда бить будем?
– Коля… Келюс… Ты жив? – Лида внезапно заплакала. – А мы уже…
– Я же говорил, появится! – весело заявил бородатый парень и подмигнул Ольге. – Представь нас, невежа эдакий!
– Ах, да, – сообразил Келюс. – Прошу любить и жаловать – Ольга. Ну, а это…
– Валерий, – бородач протянул руку. – Однокурсник этого шкодника.
– Гордость Самарской губернии, – добавил Лунин. – Археолог-любитель без мотора… А это обещанный дхарский царевич.
– Да ну тебя! – возмутился дхар. – Фрол я, Соломатин. Вы, Оля, его не слушайте.
Ольга познакомилась с Лидой, и вся компания переместилась в комнату, где раньше была мастерская курносой художницы. Среди привычных сюрреалистических этюдов Келюс заметил большую картину, нарисованную сепией. Сразу стало ясно, что рисовала не Лида. Ряды огромных, залитых закатным светом сосен тянулись вдоль неширокой лесной дороги. Золотисто-коричневые тона делали рисунок живым, казалось, лес дышит, а ветви деревьев чуть заметно раскачиваются.
– Это Фрол, – Лида уловила взгляд Николая. – Правда, здорово?
– Да ну, – махнул рукой дхар, – это просто так. Вспомнил…
– Неплохо, – одобрил Келюс. – Не Шишкин, конечно… Ну, дорисуешь медведей, будет Шишкин!.. Ладно, леди, джентльмены, дхары и археологи. Поскольку вся каша заварилась явно из-за меня…
– А из-за кого же еще? – вновь возмутился Фрол.
– Позвонили твои соседи, – перебила художница, – сказали, что на твою квартиру напали бандиты, а ты пропал.
– Где-то так, – согласился Келюс. – Когда это было, Лидуня?
– Больше месяца назад. Тебя везде искали, по телевизору объявляли…
– Да, шумели преизрядно, – кивнул бородатый Валерий. – Даже по Би-би-си сообщили, что пропал, де, известный правозащитник Николай Лунин.
– В «Комсомолке» напечатали статью, – продолжала Лида, – будто твое исчезновение как-то связано с Приднестровьем, и ты прячешь дочку какого-то их руководителя…
При этом все как бы случайно взглянули на Ольгу, но девушка оставалась невозмутимой.
– В общем, бред, – резюмировал Валерий. – Видели собаку с горящими глазами, каких-то то ли японцев, то ли тайваньцев…
– Мне Лидка написала, – вставил Фрол. – Я с работы отпросился и приехал. А тут Валерий позвонил… Ну ладно, Француз, рассказывай.
Но тут Ольга, внимательно слушавшая разговор, поглядела на Келюса и еле заметно нахмурилась:
– Господа, еще успеем поговорить. Николай ранен.
Ее слова вызвали легкую суматоху. Несмотря на уверения Келюса, что с ним все в порядке и у него только легкая царапина, с Николая сняли рубашку, и Ольга с Фролом занялись его рукой. Рана, действительно, уже начала затягиваться, что обрадовало Ольгу, которая заметила, что впервые видит такое быстрое заживление. Фрол вначале согласно кивал, но затем, внезапно нахмурившись, осторожно провел над раной своей большой ладонью. Келюс почувствовал, как холод, сковывавший локоть, на мгновение отступил.
– Вот елы, – пробормотал дхар. – Кто это тебя, Француз?
– Собака, – неохотно признался Николай. – Этакий баскервильский мопсик, бином.
Фрол ничего не сказал, но еще больше нахмурился.
Несмотря на протесты, Келюса уложили в постель и выдали градусник. Температура оказалась ниже обычной – 35,9, что было сочтено всеми следствием усталости и упадка сил.
Наконец, Николай получил возможность рассказать о случившемся. Он постарался изложить все как можно точнее, опустив лишь некоторые подробности, касавшиеся Ольги. Его слушали в полном молчании, и даже когда Келюс предложил задавать вопросы, никто не решался нарушить тишину.
– Слышь, Француз, – наконец, спросил Фрол. – Что это была за собака?
– Черная, – удивился Николай. – Я такой породы не знаю. Гибрид, бином.
– Меня там не было, – поморщился дхар. – Знаю я этих собачек, елы! А этот, Сиплый… Ты чего, узнал его голос?
– Не узнал, но… Что-то знакомое, то ли в манере, то ли… Или показалось?
– Ладно, – вмешался Валерий. – Уже за одно то, что мы это слушали, нас надо запереть в дурдом лет на пятнадцать каждого. Я бы предложил начать с себя… но сначала должен кое-что добавить.
Он встал, ненадолго вышел, затем вернулся с небольшой коричневой папкой.
– Когда я получил твое письмо, – начал бородач, – то подумал, что ты здесь слегка переработался. Если бы не фотография, то я бы и заниматься этим не стал…
– О чем вы? – не поняла Лида.
– Этот орел предложил мне проверить, не похоронено ли на нашем кладбище некое известное лицо, чего не могло быть, так сказать, по определению. В общем, поручил я это одному парню, он у нас в архиве работает, мой бывший студент, так что человек надежный. Я посоветовал заглянуть в городской архив коммунального хозяйства. Ремонт и благоустройство кладбищ и все прочее. И знаешь, что он там нашел?
– Ничего, – усмехнулся Келюс. – Фонд оказался закрытым.
– Еще круче. Этот фонд был закрытым, но в прошлом августе, как раз после этой заварушки, фонд оказался изъят. А это, между прочим, тысячи единиц хранения! Представляете, партархив – и тот тронуть не успели, а какой-то фонд коммунального хозяйства… Дурдом!
– Значит, ничего не выяснил? – с сожалением заметил Николай.
– То есть как это не выяснил? Подумаешь, фонд изъяли! Нас на мякине не проведешь! Для начала я прикинул, что биография, о которой ты написал, редактировалась где-то в середине 20-х. Значит, если надгробие меняли, то приблизительно в то же время. Я и подумал, как они это дело оформили? В общем, перелистал для начала газеты. И, представь себе, в нашей газетенке, тогда она «Красный Самарец» именоваться изволила, за ноябрь 1925 года, нахожу…
Валерий достал из папки ксерокопию газетной полосы и показал всем присутствующим.
– Аккурат под праздник какие-то хулиганы разбили на старом кладбище несколько надгробий. Шум, естественно, пресса осуждает родимые пятна капитализма… Какие именно надгробия разбиты, естественно, не указывается. Тогда я подумал: а может быть, милицейский архив уцелел? Выправил я допуск…
– Ну? – взволнованно воскликнул Келюс.
– Вот, – бородач достал из коричневой папки несколько фотографий. – Разбитые надгробия. На одном из них, вот погляди, хоть и плохо, но читается: Николай… и так далее.
– Значит, точно, – констатировал Лунин. – Большие Мертвецы!
– С выводами спешить не будем, но можно согласиться с тем, что на нашем кладбище был похоронен человек по имени Николай, имевший ту же фамилию и отчество, что и наш Вождь. Человек этот умер в начале 1893 года, а в ноябре 25-го его надгробие было разбито и заменено другим.
– Спасибо, – усмехнулся Келюс, – значит, все-таки, я не сумасшедший!
– Погоди благодарить! Ты писал, что такая же хитрая могила есть в Днепропетровске. По списку, это номер 5. Я написал моему тезке – Валере Зайцеву. Вчера ему звонил… В общем, сходится, только надгробие заменили в 1960-м году…
Поскольку все остальные мало что поняли в этой тарабарщине, Лунин коротко растолковал в чем суть.
– Так что же это выходит? – поразился Фрол. – Все эти годы нами правил один и тот же человек? Вот, елы!..
– Человек? – переспросил Келюс, и дхар умолк.
– Кстати, воин Фроат, – продолжал Лунин. – Тут есть кое-что и по твоей части. Дайте-ка мне этот чертов ящик…
Порывшись в «дипломате», он извлек оттуда три папки.
– Об этом уже кое-что писали, – начал он, открывая одну из них. – Справка по программе «Зомби», которая на самом деле «Программа „СИБ“». Так сказать, поточное производство яртов… Между прочим, тут указывается, что «СИБ», то есть ярт, ничего не помнит о своем прошлом. В общем, понятно, почему они накололись с Волковым – он-то был не просто зомби…
– А кто такой Волков? – поинтересовался Валерий.
– Расскажу… Кстати, теперь понятно, почему эти партайгеноссен с балкона прыгали. Оказывается, нужных людей они заранее обрабатывали. Ну, а потом, как я понял, достаточно невинной фразы по телефону – и настройка срабатывает…
– Вот козлы совковые! – выдохнула Лида.
– Но и об этом писали. А вот кое-что новое…
Он достал из очередной папки несколько листков бумаги, украшенных большими синими печатями и размашистыми начальственными росписями.
– Это по Теплому Стану, – пояснил Келюс. – Второй канал у них работал на связи с Деникиным, это мы уже знаем. А вот Первый… Воин Фроат, как звали вашего супостата, который дхаров изводил?
– Семен Курбский, а что?
– Почитай! Помнишь князя Семена, о котором Прыжов рассказывал Михаилу?
Фрол взял папку, извлек из нее документы и стал просматривать. Вдруг его руки, державшие листки, вздрогнули. Фрол помотал головой, словно отгоняя наваждение.
– Ах ты! – с трудом выговорил он. – Ну… Француз! Да что же это такое?
– Бартер, воин Фроат! Курбский по Первому каналу получал автоматы в обмен на меха и рубины. Наверное, без автоматов он бы с вами не справился.
– Его звали «Сумх-гэгхэн астгуро мэгху», – вспомнил Фрол, – «князь Семен – владыка молний». Вот тебе и сказки, Француз…
– Ну, и вот, воин Фроат, – заключил Лунин, передавая дхару еще одну папку, но Фрол лишь махнул рукой.
– Ну, тогда сам прочту. Докладная записка наркома внутренних дел от 18 января 1932 года. Два экземпляра, разослана для ознакомления всем членам Политбюро. Называется «Итоги решения дхарского вопроса».
– Как? – поднял голову Фрол.
– Именно так, – Келюс показал документ. – В начале абзац про нашу национальную политику в духе очередного съезда, а дальше – поинтереснее. Это доклад о массовом переселении дхаров. Помнишь Фрол, ты сам об этом рассказывал?
– Точно, – кивнул тот, – тогда как раз моего деда выселили.
– Сперва, как и водится, про подготовительную работу. Особенно отмечается роль Уральского областного комитета партии. Разъяснительная работа, трудоустройство… Твоих ведь на стройку послали?
– Да, целлюлозный комбинат, кажется.
– Точно, – Келюс ткнул пальцем в бумагу. – Вот и целлюлозный комбинат. Всего было «организованно переселено» 15.837 человек… А вот самое главное. Читаю… «Несмотря на проводимую работу, отдельные несознательные представители дхарского населения, находящиеся под влиянием кулацкого и феодально-байского элемента, уклонились от переселения и самовольно покинули места проживания, после чего нелегально направились в верховья реки Печоры (Северный Урал), в район населенного пункта Якша. Оперативно-розыскными мероприятиями установлено, что бежавшие принадлежали к так называемому племени серых дхаров…»
– Серые дхары, – повторил Фрол. – Мне Волков говорил, что я из серых дхаров…
– «После неудачной попытки оперуполномоченного ОГПУ тов. Озолиня задержать беглецов они скрылись в лесном массиве юго-восточнее Якши…»
– А где это? – перебил Валерий. – Лида, у вас дома есть атлас?
Принеся атлас, археолог открыл карту Урала.
– Точно! Есть Якша!
– Продолжаю, – кивнул Лунин. – «После известных итогов операции с участием войск Уральского ВО решено установить постоянную блокаду района с использованием спецподразделений НКВД и РККА. Ответственным назначить…» Ну, и так далее…
– Значит, войска не справились, – резюмировал Валерий, – лихие у вас родственники, Фрол!
Дхар качнул головой.
– Дед рассказывал, будто последние настоящие дхары ушли в какой-то лес и ждут эннор-гэгхэна…
– Кого ждут? – не поняла художница.
– Эннор-гэгхэна. Владыку Вечноживущего.
– В общем, мессию, – уточнил Николай. – Не ново, но убедительно… Последняя пометка на документе – пятилетней давности. Может, и сейчас еще сторожат.
– Печора, – медленно, нараспев проговорил дхар. – Пех-ра… Где-то там Фроат-гэгхэн построил Дхори Арх…
– Стоп, – перебил археолог. – Об этом давайте-ка попозже… Келюсу и Ольге надо отдохнуть, а я сяду на телефон и обзвоню общественность. Порадую Стародомскую, а то она уже готова искать тебя на Огненной Земле.

Вечером Келюс уже настолько пришел в себя, что побеседовал по телефону с Калерией Стародомской, дал интервью двум корреспондентам и позвонил в райотдел милиции, сообщив, что жив и здоров. Несмотря на уговоры, он решил сегодня же вернуться домой. Ольгу после короткого совета решили пока оставить у Лиды, тем более родители курносой художницы постоянно ездили на дачу, а девушке был необходим присмотр. Документы Валерий, следуя указанием Лиды, спрятал в гараже.
Фрол решил ехать с Келюсом.
– Не прогонишь, Француз? – спросил весьма странным тоном.
– Что случилось, принц дхарский? – удивился тот.
– Ничего. Просто, елы, ты… болен.
– Да чего там, болен? – возмутился Лунин. – Подумаешь, жучка тяпнула! Да там уже все, считай, затянулось!
– Вот именно! – совершенно нелогично ответил дхар.
Келюс попрощался с Ольгой. Девушка, как всегда, сдержанно пожала ему руку и внезапно перекрестила широким крестом.
– Я буду молиться за вас, Николай, – шепнула она, поглядев на Келюса так, что тому вдруг стало жалко самого себя.
Валерий поехал куда-то к ВДНХ, где жили его родственники, а Николай и Фрол поймали такси и вскоре уже были у Дома на Набережной. На двери были наклеены листки бумаги с казенными печатями, и Лунин не без удовольствия их сорвал. В квартире царил беспорядок, кресло в передней было перевернуто, ящики в кабинете выдвинуты, но, как убедился Келюс, все ценное осталось на месте. Порядок навели быстро, после чего Николай привычно поставил на плиту чайник и достал из кармана позаимствованную у Валерия пачку сигарет.
– Ну и что дальше, Француз? – внезапно спросил Фрол.
– Да Бог весть. С работы меня наверняка турнули, так что я свободен, аки вольный ветер, бином. Можно продолжать… Сначала помогу Ольге куда-нибудь уехать от греха, а потом… А потом мы должны найти Око Силы!
Дхар лишь присвистнул.
– А не надорвешься?
– Как выйдет. Конечно, до него мы не доберемся, это я, бином, понимаю. Но если нельзя попасть в сердце, попытаемся обрубить щупальца.
– Скантр, – кивнул Фрол. – Только где его, елы найдешь! Эх, в руках держали!..
– Он где-то в Столице, – уверенно заявил Николай. – Если мы его уничтожим, то отрежем товарища Вечного от Ока Силы. Едва ли у них есть в запасе второй такой, иначе они не цеплялись бы за этот. Ну, а во-вторых, Крым…
– Почему Крым, елы? – удивился Фрол.
– У них там есть что-то, – пояснил Келюс, – какое-то устройство, источник энергии… Мой, так сказать, родич назвал это Филиал…
– То-то наш Президент, елы, Крым отдавать не хочет! – хмыкнул дхар. – А я-то думал, из-за пляжа… Только вот что, Француз, ты особо не геройствуй. Алия, между прочим, снова в Столице выступает, уже вторую неделю. Вот так-то.
Келюс почувствовал холод в ладонях, но ничего не ответил.

Николай заснул почти сразу, словно провалившись в огромную бездонную яму. Он по-прежнему чувствовал холод в левой руке, но это не мешало. Напротив, почему-то подумалось, что, когда холод дойдет до сердца, станет совсем хорошо…
…Сон был странный. Николай увидел проселочную дорогу и небольшую заросшую травой ложбину возле покосившегося телеграфного столба. Вдруг земля стала прозрачной, и на дне глубокой ямы он разглядел несколько страшных, совершенно распавшихся остовов. Один из скелетов, привстав, потянулся к нему, но Николай почему-то не испугался. Желтая кость руки поднялась в крестном знамении, и Лунин увидел вместо страшного оскала лицо Ольги. Каштановые волосы в беспорядке падали на лоб, голубые глаза были полны слез, а прямо между ними чернело запекшейся кровью пулевое отверстие.
– Ольга, ведь вы живы! – закричал он, но девушка медленно покачала головой.
– Меня невозможно спасти, Николай…
Тут все провалилось куда-то в черноту, и из этой мглы медленно проступило другое женское лицо. Кора – Таня Корнева – грустно улыбнулась.
– Вот и все, Келюс! Вам надо было уйти, я же говорила…
Затем ее лицо пропало, и перед Луниным встал во весь рост Михаил Корф, но не в мятом современном костюме, а в щегольской черной форме, с орденами на груди и стеком в левой руке.
– Экий форс-мажор, Николай! – произнес он странным, не своим голосом. – Выходит, я должен вас всех перебить? Что за ерунда, право?
Потом пропал и он, и в полной тьме Лунин услыхал страшный хохот. Он понял: это и есть тот, кого победить ни он, ни Фрол не смогут никогда, Последнее Зло, что привиделось ему когда-то в темном коридоре Белого Дома.
Хохот прервался, и перед Келюсом появилось лицо Алии. Певица, завлекающе улыбаясь, манила его. Николай хотел что-то сказать, но горло сдавило, и он почувствовал, что делает шаг, потом еще один… Алия продолжала улыбаться синими неживыми губами, и Келюс вдруг ощутил страшный, доселе неведомый голод, и во рту явственно проступил жуткий солоноватый привкус свежей крови…
…Николай очнулся от сильного толчка в грудь, открыл глаза и несколько секунд не мог сообразить, почему стоит посреди комнаты. Фрол был рядом, осторожно поддерживая его за плечо.
– Господи, – пробормотал наконец Келюс. – Чего это я? В лунатики записался?
– Ничего, Француз, – спокойно ответил дхар. – Ложись-ка и спи.
Келюс с некоторым удивлением отметил, что дхар одет и, судя по всему, еще не ложился. Лунин попытался сообразить, что это могло значить, но думать не хотелось, и он почти сразу заснул, на этот раз крепко и без сновидений. Последнее, что он успел заметить, был Фрол, который сидел рядом, делая над его головой какие-то непонятные пассы.

Утром Николай встал весь разбитый и понял, что идти никуда не сможет. Фрол с ним согласился и внезапно посоветовал задернуть шторы. Идея понравилась – солнечный свет почему-то вызывал неприязнь. Затемнив комнату, Келюс сразу почувствовал себя увереннее. Внезапно вспомнилось, что ему уже советовали не выходить на солнце и задергивать занавески. Николай долго не мог сообразить, кто давал ему такой совет, пока наконец до него не дошло – Кора…
Вечером, когда Лунину стало полегче, все вновь встретились в квартире у Лиды. Пока Фрол о чем-то беседовал с курносой, а Ольга готовила на кухне чай, Келюс отозвал своего самарского приятеля в сторонку.
– Слышь, Шлиман районного масштаба, ты у нас всегда отличался благоразумием…
– Я?! – поразился Валерий.
– Посоветуй, – продолжал Николай. – Ольге угрожает опасность. Что бы придумать, а?
Валерий задумался.
– Как я догадываюсь, в милицию лучше не обращаться, да?
Лунин кивнул.
– Очень мило! Ты еще скажешь, что у нее нет документов… Да, мило! Ладно, сейчас я возвращаюсь домой, там буду пару дней, а потом уезжаю в экспедицию до конца августа. Я буду на Чабан-Кермене, это километрах в двадцати от Судака. Места там глухие, три года скачи – не доскачешь. К тому же, теперь это заграница… В общем, Ольга могла бы поехать со мной. Там, конечно, не курорт, особенно когда дожди зарядят…
– А что, идея! – встрепенулся Лунин. – Давай у Ольги спросим.
Девушка выслушала Келюса и Валерия очень внимательно, затем улыбнулась:
– Знаете, Валерий, я уже бывала в экспедициях. Как-то года четыре назад я заезжала к своему кузену, он тогда копал под Севастополем.
– А у кого? – заинтересовался бородач. – Кто-то из музея или пришлый?
– Он копал у Василия Васильевича Латышева. Вы слыхали о таком?
Археолог погрузил пальцы в густую бороду.
– Гм-м… Да, я слыхал о Василии Васильевиче. И очень бы много дал, чтобы заехать к нему в экспедицию хотя бы на денек.
– Думай, что хочешь, Шлиман, – улыбнулся Келюс, – но Ольга говорит правду.
– Николай, – удивилась девушка, – почему вы думаете, что Валерий должен сомневаться в моих словах?
– Нет-нет, – успокоительно заговорил бородач. – Все в порядке! Ну, заезжали вы в гости к Латышеву…
– Валерий! – тонкие брови взлетели вверх. – Не понимаю, чем заслужила такой тон…
Но тут Ольга, что-то вспомнив, испуганно проговорила по-французски: «Извините, ради Бога!» – и быстро вышла из комнаты.
– Да чего там! – вздохнул археолог. – Ну, копала она у Латышева. Почему бы мне не побывать, скажем, у Лепера или Бертье-Делагарда? Все нормально, красивые девушки путешествуют во времени, князь Курбский получает из министерства обороны автоматы, а нами правят агенты с Сириуса… Полный порядок! Ладно, прежде чем писать заявление в Кащенку, загляну-ка лучше в Ленинку…
…Ночью, перед тем, как ложиться спать, Фрол несколько раз провел ладонями над головой Келюса, что-то тихо прошептав.
– Воин Фроат, – не открывая глаз, заметил Лунин, – шаманом тебя пока никто не назначал. А если со мною что не так, скажи!
– Хвораешь ты, Француз, – неохотно ответил дхар и отвернулся.
– Знаешь, Фрол, что-то стал я туго соображать, особенно днем, на солнце. Но такие вещи понять все же могу. Это из-за укуса, да?
– Не знаю, елы…
– Светобоязнь, нет аппетита, левая часть тела как будто, бином, полита жидким азотом, хожу по ночам, хотя лунатизмом никогда не страдал. Все признаки ярта, да?
Фрол молчал, по-прежнему отвернувшись. Наконец, медленно проговорил, глядя куда-то в темное окно.
– Ярты, ярты… Волков, сволочь, еще изгалялся. Мол, для дикарей – ярты, а по ученому какие-то «СИБы»…
– «Существа с измененной биологией», – не открывая глаз, пояснил Лунин. – В этих бумагах есть отдельная папка. Какую-то дрянь вносят в кровь – уколом, но можно и укусом. Для экзотики, бином!
– Первый раз тебя Кирилыч вытащил, но такие вещи без следа, елы, не проходят. А теперь… Не умею я такое лечить! Старики умели. Может быть, там, в этом лесу, у Дхори Арха…
– Что же мне делать? – спросил, помолчав, Келюс. – Знаешь, во сне я уже чувствовал – вроде у меня во рту кровь.
– Продержись недельки три, Француз! – вздохнул Фрол. – Попытаюсь. Ты, главное, держись…
– Чеснок, что ли, в карман сунуть? Или сразу кол проглотить… осиновый?
– Ты, елы, с колом не торопись, – рассудил дхар. – А вот штуку эту, ну, скантр, ты бы не снимал. Сдается мне, она не только Ольге помочь может.
На следующее утро Лунин достал из все того же дедова ящика кусок кожи и сделал себе ладанку, зашив туда значок с усатым профилем, позаимствованный у Петра Андреевича. За неимением лишней цепочки, Николай подвесил ладанку на обыкновенный тонкий шнур. Легкое, едва уловимое тепло охватило все тело и Келюс сразу же почувствовал себя лучше, даже солнечный свет перестал беспокоить. Он уже собирался, оставив все опасения прогуляться на давно покинутую работу, надеясь как-то объясниться с начальством, как вдруг Фрол, уже давно посматривавший в кухонное окно, подозвал его и указал вниз.
– Вон там, на скамейке… Ты, Француз, не про этих, в комиссарских кожанках, рассказывал?
Лунин всмотрелся и понял, что Фрол не ошибся. На скамейке сидели трое молодых парней, одетых, несмотря на дикую июньскую жару, в одинаковые кожаные куртки.
– Они? – поинтересовался дхар, внимательно вглядываясь в незнакомцев.
– Похожи. Знаешь, я-то и видел их всего несколько секунд. Какого черта они в куртках ходят? И не жарко им!
– У Волкова его урки тоже в кожаных куртках ходили. Правда, тогда осень была. И куртки другие… А ну-ка, подожди, Француз!..
Дхар неторопливо спустился вниз. Келюс видел, как Фрол прошелся по двору, о чем-то перекинулся парой слов с пенсионерами, оккупировавшими детскую площадку, и, как бы ненароком, оказался возле лавочки с тремя неизвестными. Через несколько минут дхар вернулся. Вид у него был задумчивый.
– Не ярты, Француз, – сообщил он, вновь поглядев в окно. – И не эти… с биологией измененной. У них поле такое же, как и у нас с тобой. И фэйсы нормальные, не скажешь ничего.
– А может, мы паникуем? – предположил Келюс. – Ну мало ли, оригиналы попались.
– Не-а, – покачал головой Фрол. – Оригиналы-то они, елы, оригиналы. Только, Француз, у каждого из них такая же штука, как у тебя.
– Скантр?
– Ага. Так что думай сам, откуда они, елы, такие оригинальные.
Келюс вспомнил страшный скелет, бьющийся в корчах у светящейся завесы. Вероятно, тогда у этой компании еще не было скантров. Зато оружия хватало…
Лунин подумал и на всякий случай проверил пистолет. Но оружие не понадобилось – через полчаса Николай выглянул в окно и увидел, что странных молодых людей на скамейке нет. Спустя некоторое время Келюс и Фрол, выйдя на разведку, убедились, что незваных гостей ни во дворе, ни поблизости не видно.

Вечером, когда они навестили Лиду, там их уже с нетерпением поджидал Валерий.
– Где тебя носит? – обратился он к Келюсу. – У меня же сегодня поезд! Шляешься неизвестно где… Ольга, можно вас на минутку?
Девушка не без удивления поглядела на возбужденного археолога.
– Прежде всего, хотел бы извиниться. Вчера я позволил себе… В общем, прошу прощения, Ольга. Вы действительно были в экспедиции Василия Васильевича Латышева. Я зашел сегодня утром в Ленинку и заглянул в отчет Археологической комиссии. Там была фотография…
– Какой отчет? – заинтересовался Лунин. – За какой год?
Валерий не ответил, выжидательно поглядев на девушку. Та покачала головой.
– За… какой-то. В общем, винюсь в маловерии и прошу еще раз прощения, Ваше…
– Ради Бога, Валерий! – воскликнула Ольга.
– Все! – кивнул археолог. – Уже молчу, уже забыл. В общем, принимайте меня в вашу палату № 6 на правах полномочного члена. Предлагаю следующее: через пару дней я звоню сюда, и мы договариваемся окончательно. Лучше всего, Ольга, если вы подъедите в Симферополь, а на вокзале я вас встречу. На Чабан-Кермене вас никто не найдет. Ну что, договорились?
– Спасибо, Валерий, – голос девушки неожиданно дрогнул. – Я понимаю, вы все из-за меня рискуете…
– Я? – удивился бородач. – Помилуйте, я-то уж точно никому не нужен. Это вот этот… деятель вечно ищет приключений. А кому интересен провинциальный доцент в последней стадии алкоголизма?
– Не слушайте его, Ольга! – улыбнулся Келюс. – Он шутит, у него не последняя стадия. В крайнем случае – предпоследняя… Валерий, у тебя там в экспедиции народ надежный?
– Разный, – бородач слегка поморщился. – Это ведь не моя экспедиция, Николай. Старшим там один мужик из Киева. Пьет крепко – в общем, свой. Ну и человек трех-четырех я знаю. А кто еще будет, бог весть. Да ладно, скажем, что Ольга из…
– Тирасполя, – подсказал Лунин.
– Угу. Никого, думаю, это особо волновать не будет. Ну что, договорились?
– Договорились, – кивнула Ольга. – Знаете, я умею делать копии находок из папье-маше. Меня учил один господин из лаборатории Эрмитажа…
– Боже мой! – восхитился Валерий. – Из папье-маше! Да этим уже полвека не занимаются! А там, на Чабан-Кермене, вообще разбойничий притон. Дневник не ведут, находки в таз сваливают и… Ладно, не стоит к ночи. Впрочем, скоро сами увидите.
Ольга ушла помогать Лиде на кухне. Келюс, убедившись, что они с Валерием в комнате одни, достал из самодельной кобуры пистолет.
– Возьми, – протянул он оружие приятелю, – на всякий случай. Патронов, правда, мало, но пригодится.
– Да ты что? – прошептал пораженный археолог. – Он что, настоящий?
– Игрушечный, бином. Бери, говорю!
Валерий почесал в затылке, неуверенно поглядывая то на Николая, то на оружие, затем нехотя взял пистолет, тщательно осмотрел и взвесил в руке.
– Пользоваться умеешь? – поинтересовался Николай. – Может, показать?
– Да мне что показывай, что не показывай. Мы люди штатские. Вот ежели лопата, которая БСЛ…
Бородач, еще раз взвесив пистолет в руке, вынул обойму и быстро, почти не глядя, разобрал его, а затем вновь собрал.
– «Астра», – сообщил он, – испанский. Модель старая, но надежная. Дальше пятидесяти метров не бьет, но для ближнего боя – лучше не придумаешь. Где взял?
– Где взял, где взял, – хмыкнул Лунин, – купил, бином!
Валерий, сунув обойму на место, поставил пистолет на предохранитель. Николай успокоился – его самарский приятель владел, судя по всему, не только Большой Саперной Лопатой и мог в случае чего постоять за себя.

Фрол весь вечер и все следующее утро был неразговорчив, на вопросы Келюса отвечал односложно и большей частью невпопад. Наконец он заявил Николаю, что завтра же уезжает. В глубине души Келюс не рассчитывал, что Фрол покинет его так быстро. Он даже мысленно упрекнул дхара в эгоизме, но тут же одернул себя. Эту страшную игру затеял он сам, и нельзя требовать от других, чтобы они ежедневно и ежечасно рисковали жизнью. Тем более что и сам Лунин не мог до конца ответить, ради чего он продолжает это дело, и без того стоившее и ему, и другим слишком многого.
…Фрол уехал, наскоро попрощавшись. Келюс попросил его позвонить через несколько дней, но дхар, к удивлению Николая, заявил, что едет не домой, и недели две-три не сможет подавать о себе вестей. Лунин попытался узнать подробности, но тот отшутился и лишь просил быть осторожным и ни в коем случае не снимать с шеи ладанки со скантром.
Квартира в доме на Набережной сразу опустела. Келюс ждал звонка от Валерия, а поскольку иных дел не оставалось, то решил постепенно возвращаться к обычной жизни. Николай сходил в редакцию, где на него посмотрели странно, но, к его крайнему удивлению, без особых сомнений проглотили байку, которую Келюс наскоро сплел, пытаясь объяснить месячное отсутствие. Николай взял в руки очередную толстую рукопись, и ему показалось, что все, начиная с прихода сержанта Лапина, было странным сумбурным сном.
Валерий позвонил через три дня, сообщив, что прибыл в Крым и пробудет в Симферополе несколько суток. Келюс тут же перезвонил Лиде, но Ольги там не оказалось – девушке наскучило многодневное сидение в четырех стенах, и она отправилась гулять по Столице. Николай позвонил вечером, но Ольги все не было. По голосу художницы он понял, что та тоже взволнована, и поспешил приехать, втайне надеясь, что Ольга успеет вернуться до того, как он доедет до проспекта Мира. Однако девушка не появилась ни этим вечером, ни на следующее утро. Уповать на случайность больше не имело смысла.
Николай наобум обошел район проспекта Мира, прошелся по центру и только тогда осознал, что надеяться больше не на что. Те, кто упустил девушку у Савеловского вокзала и в подземных коридорах «Кармана», очевидно, сумел добиться своего. Сил не было, не хотелось никуда идти, пропало желание делать хоть что-нибудь. Николай вспомнил свой жуткий сон и вновь, в который раз, почувствовал бессилие – жуткое опустошающее бессилие человека, посмевшего бросить вызов чему-то неведомому, но всемогущему…
В милицию обращаться не имело смысла – Николай даже не знал фамилии девушки. Он подумал было обратиться к Генералу, но понял, что и тот едва ли сможет помочь.
…Телефон позвонил в начале десятого вечера. Николай, подумав, что это Лида, схватил трубку и удивился – голос оказался незнакомым.
– Николай Андреевич? – осведомился неизвестный. – Не кладите трубку, нам надо поговорить.

Глава 6. Уход

– Слушаю вас, – очнулся Келюс. – Алло!
– Это не телефонный разговор, Николай Андреевич, – откликнулась трубка. – Спускайтесь вниз, там вас ждет машина.
– Кто вы?
– Я вам представлюсь, – пообещал неизвестный. – Выходите сейчас же. У вашего подъезда стоит бежевая «волга». Оружие можете не брать, вам пока ничего не угрожает.
Слово «пока» было прекрасно интонировано.
В трубке загудел отбой. Келюс посидел минуту у молчащего телефона и начал собираться. Терять действительно было нечего. Браунинг, как и просили, он брать не стал. Невольно подумалось, что все, кто начинает интересоваться его скромной персоной, оказываются хорошо осведомленными о его домашнем арсенале.
У подъезда действительно стояла «волга», за рулем которой сидел молодой человек в хорошо сшитом штатском костюме. Келюс заглянул сквозь стекло и облегченно вздохнул. Этот, по крайней мере, ничем не походил ни на Китайца, ни на Сиплого, ни на странных парней в комиссарских куртках.
– Садитесь, – человек в штатском открыл переднюю дверцу, – поговорим в машине.
«Волга», тронувшись с места, выехала на полупустынную в этот вечерний час набережную. Человек за рулем молчал. Келюса так и тянуло спросить, собираются ли они беседовать или намерены просто кататься, но он заставил себя молчать и ждать, что будет дальше.
– Ценю вашу выдержку, – усмехнулся неизвестный, поглядывая в зеркальце на Лунина. – Подобные приглашения в поздний час, да еще в вашем положении… Не буду вас томить, вот мое удостоверение.
Он протянул Келюсу красную книжечку. Сделано это настолько быстро, что Николай не успел ни фамилии, ни того, что выдавлено на красном сафьяне.
– Простите, – осмелел он, – я ничего не успел прочитать.
– Правда? – удивился владелец удостоверения. – Не беда! Зовите меня Николаем, как видите, мы – тезки. А учреждение, которое я представляю, думаю, вам известно.
Келюс промолчал. Из какого учреждения его тезка, он догадался сразу.
– Ну вот, – продолжал тезка Николай. – Не буду тратить время на предисловия, тем более что вы известны как человек умный и догадливый. Отдайте нам документы, Николай Андреевич! И чем скорее, тем лучше.
Лунин вновь, как и в разговоре со своим странным родственником, не стал спрашивать, что за документы и при чем тут он. Результат все равно будет тот же.
– Нет, – просто ответил он, – не отдам.
– Но почему? – вполне искренне удивился гэбэшник. – Вы спасли бумаги от Волкова, за что вам большое спасибо. Вы не отдали их каким-то типам весьма сомнительного вида. Возможно, были и другие, так сказать, желающие, им вы тоже отказали. И правильно, замечу еще раз, Николай Андреевич, поступили! А теперь вам останется исполнить ваш гражданский долг…
– Нет.
– Но мы же не просим вас уничтожить их или передать какой-нибудь банде! Составим акт, вы получите копию… В конце концов, их место в архиве.
Лунин отвернулся.
– Я не верю вам. Это ведь не просто ведомости по уплате членских взносов.
– И тут вы правы, – кивнул гэбэшник. – Это действительно не ведомости по уплате взносов, хотя и такие документы, уверяю вас, Николай Андреевич, очень интересны. А вот насчет того, что вы нам не верите, то это зря. Не буду уверять, что наше учреждение, так сказать, перестроилось и перешло исключительно к демократическим методам. Но мы все-таки не банда Волкова, и не ваши новые знакомые, которые гуляют около вашего дома с собаками. Кстати, я спугнул тут одного. В шляпе. Крепкий такой мужчина!..
Келюс промолчал. Все это слишком походило на плохо скрытую угрозу.
– Покойный Михаил Корф нам тоже не верил. Вместо того чтобы лезть под землю и тащить вас с собой, ему стоило просто позвонить по телефону. К сожалению, итоги известны. Михаила Модестовича не стало, а в чьих руках находится скантр, ни вы, ни я не знаем.
– Почему? – удивился Келюс. – Я, в общем, догадываюсь.
– Я тоже… догадываюсь, – согласился тезка Николай, – но та особа, которая получила скантр из ваших рук, не держит его у себя в кабинете. Он передал его, а вот куда?
Николай вновь ничего не ответил. У него были соображения на этот счет, но делится ими он не собирался.
– С этими бумагами может случиться та же история. Неужели вас это устроит?
– Наверное, я чего-то не понимаю, – вновь удивился Лунин. – Те, кто интересовался архивом, насколько мне известно, тоже не частная лавочка. Почему это я должен отдать предпочтение вашей конторе?
– По нескольким причинам, – охотно отозвался собеседник. – Вы правы, тот гражданин с собакой и его свита, с которыми вы, очевидно, знакомы, без сомнения, не частная лавочка. Но в государстве есть разные ведомства. Мы, конечно, не Красный Крест, но в этой истории нами движет вполне законное любопытство к государственным тайнам, которые мы обязаны охранять. А что движет ими? Мы-то бумаги сохраним, можете не сомневаться. Конечно, их увидят не раньше, чем лет через двести, но все-таки увидят. А вот, назовем ее так, параллельная служба сразу же кинет их в огонь. Это, как я уже сказал, во-первых… Кстати, Николай Андреевич, курите, если хотите. Сбоку, на дверце, есть пепельница.
Келюс не стал возражать и закурил. Гэбэшник, в свою очередь, ловко извлек из кармана пачку «Космоса», почти не отрывая рук от руля, прикурил и продолжил:
– Теперь – во-вторых. Видите ли, наша контора тоже может причинить изрядные неприятности. Зачем это вам нужно?
Келюс молчал. Что-то говорило ему, что главное гэбэшник еще держит про запас. Тот заглянул в зеркальце заднего вида, и лицо его посуровело.
– Могу ответить за вас, – произнес он суховатым деловым тоном, в котором уже не было и следа добродушия. – Сейчас не 37 год, суд будет гласным, и вы сможете там наговорить такого, что наша контора закается, что связалась с вами.
– А если и так? – спокойно согласился Лунин. – Ну, давайте, что там у вас, бином, в левом рукаве?
– Извольте, – после минутного молчания кивнул гэбэшник. – Стало быть, Николай Андреевич, переходим к левому рукаву. Видите ли, вы несколько переоцениваете свою стойкость. Я не собираюсь угрожать вам лично. Как я понимаю, вам грозят так часто, что это уже не принимается всерьез. Вы действительно храбрый человек, говорю это не в похвалу, просто констатирую факт…
Он вновь замолчал, а затем продолжил, голос его стал тяжелым и неожиданно густым:
– Только, Николай Андреевич, если вы в самом деле решили бросить вызов целой Системе, то у вас не должно оставаться слабых мест. Я уверен, вы давно сняли копии с документов и позаботились, чтобы их передали куда нужно в случае вашей гибели. Да, за себя вы отомстите… Но кое-что вы оставили без защиты, и тут ваша месть будет бесполезной. Кое-что, а точнее кое-кого…
Келюс понял. Одновременно с чувством бессилия в глубине души мелькнула радость: Ольга жива.
– Да, ваша девушка у нас, она жива, здорова, так что можете успокоиться, пока, во всяком случае. Мы выпустим ее в обмен на бумаги. Вопросы?
– Вопросов нет… пока, – кивнул Лунин, по-прежнему глядя в темное окно. – Только вы сами намекнули, что сейчас не 37-й. Вы держите у себя человека без всякой вины…
– Кого держим? – поразился гэбэшник. – Ольгу Константиновну Славину из Тирасполя? Такого человека в природе не существует…
– Это еще как посмотреть, – покачал головой Келюс. – Ее видели в отделении милиции, составляли протокол, ее видели и другие.
– Дурак ты, Лунин! – поморщился тезка Николай. – Ты что, так ничего и не понял?
– Так объясни, если я дурак, – предложил Келюс, тоже переходя на демократичное «ты».
– Ну, слушай, – гэбэшник, резко затянувшись, выбросил сигарету в окно. – Та, которую ты назвал Ольгой Славиной, является гражданкой… скажем, другого государства. В том… государстве она объявлена вне закона. Вся семья ее уже уничтожена. Ты хоть знаешь об этом?
– Яма, – внезапно вырвалось у Келюса, вспомнившего свой сон, – у телеграфного столба в ложбине…
Тезка Николай быстро обернулся, но ничего не сказал. Затем, достав другую сигарету, закурил и резко увеличил скорость.
– У этого… государства имеются контакты с нашим правительством. И теперь от нас требуют вернуть Ольгу. Такое решение, в принципе, принято. Об остальном догадайся сам…
– Значит, скажем, другое государство? – зло переспросил Келюс. – И его, скажем, граждане гуляют по Столице и палят из револьверов?
– Ты об этих типах в комиссарских кожанках? Мы их накрыли сегодня утром. Арестовывать не стали, но забрали оружие и предупредили. Ты, Лунин, не их бойся. Другие есть. Наши… скажем, соотечественники.
– Но если Ольгу решили выдать…
– Ты дальше слушай, – перебил гэбэшник. – В нашей державе есть разные, как ты выражаешься, конторы. У контор этих интересы не всегда совпадают. Так вот, в той… скажем, другой державе, тоже есть разные люди. Кое-кто там вовсе не жаждет крови. И наша… контора не хочет ссорится с этими другими. Поэтому мы можем поступить по-всякому. В том числе и следующим образом…
Он достал из внутреннего кармана пиджака пакет из плотной бумаги и показал Келюсу:
– Здесь паспорт на имя Славиной Ольги Константиновны. С тираспольской пропиской и временным разрешением на проживание в Столице, а также справка, что она беженка. Цени, Лунин, мы это сделали за два дня. Так вот, мы можем сегодня же выпустить гражданку Славину, которую была задержана для проверки… Кстати, что бы ты о нас не думал, но эту девушку нам жалко. Просто по-человечески. Не веришь?
Келюс пожал плечами. В человеческие чувства представителей спецслужб верилось слабо. Впрочем, значение это уже не имело.
– Паспорт, – вздохнул он. – Отдашь ее паспорт сейчас. Потом вы привезете Ольгу, и мы поедем за документами.
– Не веришь? – усмехнулся тезка Николай. – Ладно, согласен. Ольгу привезут сюда, а потом прокатимся к этой бедной девушке-художнице. Как я понимаю, документы где-то там, правда? И цените, Николай Андреевич, мы не требуем от вас фотокопий. Исследуйте их, сколько душе угодно. Жаль, что вы так настроены, а то мы с интересом послушали бы ваши выводы…
Он затормозил, поставил машину возле тротуара, достал небольшую рацию, и, щелкнув переключателем, коротко бросил: «Приезжайте». Затем, спрятав рацию, откинулся на сиденье.
– Слушай, тезка – заговорил он, глядя куда-то сквозь ветровое стекло. – Говорю не официально, а только от себя. Твоей девушке нельзя оставаться в Столице и суток. Пусть уезжает немедленно, и желательно подальше, лучше всего вообще за кордон, куда-нибудь в ближнее зарубежье. Не отправляй ее самолетом, ни с кем не говори по телефону о ее отъезде и не давай телеграмм. Сам побудь в Столице еще пару дней и мотай в противоположном направлении. Все эти дни будь дома, особенно по вечерам. Отсидись где-нибудь месяца три… А вообще-то, мне не хотелось бы работать твоим опекуном. Как ты до сих пор жив, просто ума не приложу?
– Сам удивляюсь, – согласился Лунин. – Вероятно, вашими молитвами.
Из темноты вынырнула «волга». Келюс сразу заметил на заднем сиденье женский силуэт и узнал Ольгу. Машина, затормозив, остановилась рядом, почти борт о борт с автомобилем тезки Николая.
– Я должен поговорить с ней, – заявил Николай. – Несколько минут.
Гэбэшник кивнул, сделав знак тому, кто сидел за рулем подъехавшей машины. Келюс вышел, из подъехавшей «волги» выскочил крепкий парень в штатском и распахнул заднюю дверцу. Ольга нерешительно выглянула из машины.
– Николай!.. – тихо проговорила она.
Девушка вновь оглянулась и попыталась выйти из машины. Келюс поспешил помочь.
– Ольга, все в порядке, – зашептал он, стараясь, чтобы не слышали люди в штатском. – Все в порядке…
– Да, конечно, – шевельнула губами она. – Вы живы, Николай, а значит, все в порядке… Вас давно арестовали?
– Я не арестован, – удивился Лунин, но тут же в голову пришла простая мысль: что если это игра? Гэбэшники получат документы, а потом… Он оглянулся – тезка Николай курил, отвернувшись в сторону и делая вид, что происходящее его не касается.
– Поговорим потом, – вздохнул Келюс. – Сейчас нас отвезут к Лиде…
Он подошел к тезке Николаю и тронул его за плечо. Тот обернулся.
– Мне нужен телефон…
Художница ответила почти сразу.
– Лида, – волнуясь, заговорил Николай. – Это я, Лунин. Ты дома одна?
– Нет, – удивилась та. – Дома родители, как раз сейчас приехали. Куда ты пропал? Я звонила…
– Потом расскажу, – перебил Келюс. – Я скоро подъеду. Позвони сейчас по телефону…
Ничего путного не придумывалось, и Николай назвал номер Стародомской.
– Скажешь, что я у друзей. У очень хороших друзей…
– Николай! – Лида начала что-то понимать. – Если эти козлы… Мой сосед – журналист из «Вестей», могу его позвать…
– Если я через сорок минут не приеду вместе с Ольгой, зови. Попроси отца спуститься с ключами от гаража.
Он отдал трубку гэбэшнику, ободряюще махнул рукой девушке и сел в машину.
– На проспект Мира? – поинтересовался тезка Николай, заводя мотор. – Ну почему сразу «козлы»?
Николай пожал плечами. Верить конторе, в которой служил его тезка, не приходилось.

Машины остановились прямо у подъезда, где жила курносая художница. Келюс, подождав, пока Ольга выйдет из машины, подал ей руку и не торопясь направился к подъезду. Отец Лиды, в наскоро наброшенном костюме и шлепанцах, уже ждал. Николаю так и хотелось ускорить шаг, даже побежать, но усилием воли он заставлял себя идти спокойно, не оглядываясь. Он понимал, что стрелять в спину им не станут, но перевести дух смог лишь, когда, передав ключи, отец художницы закрыл за собой дверь подъезда. Как выяснилось, Лида успела выдумать целую историю о предстоящем туристском походе, для которого Лунину срочно понадобилась хранившаяся в гараже спиртовка.
Гэбэшники между тем даже не смотрели в его сторону, чем-то негромко переговариваясь. Келюс ожидал, что тезка пойдет с ним в гараж, но тот, на миг обернувшись, лишь кивнул и продолжил разговор со своим коллегой. Лунин понял, что для них, как и для него самого, очевидна простая истина: деваться Николаю действительно некуда.
Вскоре он вернулся, неся многострадальный «дипломат». Его тезка включил свет в машине, бегло просмотрел папки, затем, не говоря ни слова, кивнул и достал бланк с несколькими печатями. Вслед за этим гэбэшник извлек из внутреннего кармана ручку и быстро заполнил бумагу.
– Распишитесь, Николай Андреевич, – предложил он. – Это останется у вас.
Келюс не стал возражать. Тезка Николай отдал документ и поблагодарил за помощь органам безопасности. Руки, впрочем, друг другу пожимать не стали. Гэбэшник, сопровождавший Ольгу, сел в свою машину, а тезка Николай на несколько секунд задержался и, быстро оглянувшись, шепнул:
– Если хоть немного дорожишь ею… Да и своей башкой тоже… Действуй, как я сказал. А в общем, козел ты, Лунин!
Келюс кивнул, подождал, пока машины уехали, а затем поднялся к Лиде. Девушка уже ждала его, шепнув, что Ольгу сейчас лучше не трогать – ей дали успокаивающее и уложили отдохнуть.
– Ну и хорошо, – устало кивнул Николай. – Я отдал им документы, Лида. У меня не было выхода…
– Козлы! – привычно вздохнула курносая. – Но ты правильно сделал, может, хоть теперь отцепятся. И… у тебя ведь остались копии!
Лунин кивнул, хотя в этот миг менее всего хотелось думать о партийных секретах.

Келюс уже надевал туфли, когда в прихожую вдруг вошла Ольга.
– Вы уже уходите, Николай? – голос ее еле заметно дрогнул. – Мы… мы даже не поговорили…
– Отдыхайте! – попытался улыбнуться Лунин. – Вам ведь за эти дни пришлось хлебнуть!..
– Меня уже арестовывали, – светлые глаза девушки на миг потемнели. – Это страшно только в первый раз… К тому же сейчас меня никто и не оскорблял, не грозил штыком, не обещал расстрелять брата и сестер… Зато они говорили о вас. Будто бы вам грозит страшная опасность…
– Да какая там опасность, – махнул рукой Келюс. – Кому я нужен? Правда, пришлось отдать бумаги этим, бином… товарищам.
– Из-за меня? – губы девушки внезапно дрогнули. – Николай, я вам очень благодарна… Это не те слова, но вы, надеюсь, поймете… Но я знаю, что такое война. Эти бумаги были вашим оружием, из-за них вы рисковали жизнью!..
– Из-за них погиб дед, – спокойно ответил Лунин. – И еще другие люди, я их даже не знал… Из-за них погиб Михаил Корф… Хватит крови, Ольга! Если эти проклятые документы помогли вам выйти на свободу, значит от них есть хоть какая-то польза. И… Завтра мы поговорим, вам надо уехать…
– А вы? – тихо спросила девушка, и голос ее вновь дрогнул.
– Пока останусь. Нам нельзя уезжать вместе, это опасно для вас и для меня…
– Да, конечно, – кивнула Ольга. – Сейчас вы скажете, что мы обязательно увидимся, но мне слишком часто приходилось прощаться с людьми и никогда не встречать их вновь…

Валерий позвонил на следующий день. Лунин, не называя имен, велел бородачу встречать девушку послезавтра. Оставалось достать билет до Симферополя, но тут помог отец Лиды, и к следующему вечеру к отъезду было все готово.
Они простились наскоро в квартире у художницы – Лида и ее родители, начинавшие догадываться, что речь идет не о туристском походе, настояли, чтобы Николай на вокзал не ехал. Проводить девушку взялся отец Лиды вместе с соседом-журналистом, здраво рассудив, что безопаснее лично проводить свою странную гостью.
– Спасибо за все, Николай, – кивнула Ольга на прощанье. – Знаете, почему-то я верю, что мы с вами увидимся. Странно, правда? Мне уже казалось, что в этом мире ни во что нельзя верить. Я буду молиться за вас…
– Не забудьте молитву вашей няни, – усмехнулся Лунин, – тогда со мною точно ничего не случится! После того, что было, мы можем считать себя почти бессмертными, правда?
– Правда, – согласилась девушка и тоже улыбнулась.
…На следующий день позвонил Валерий, сообщив, что все в порядке и через час они уезжают туда, куда договаривались. Николай, мысленно поблагодарив приятеля за немудреную конспирацию, достал из библиотеки атлас и открыл большую карту Крыма. Порыскав по ней, он нашел Чабан-Кермен и успокоился – место и в самом деле оказалось глухим, глуше некуда. Оставалось надеяться, что враги все-таки потеряли след.
Только после этого Келюс по-настоящему перевел дух. Полежав денек на диване, он, как ни в чем не бывало, появился в редакции. Начальство вновь сделало вид, что ничего не произошло. Николай пожал плечами и сел за рукопись. Впрочем, уже через несколько часов он отчасти понял, в чем дело. Во время обеденного перерыва на его стол положили карикатуру – Николай был изображен в шинели а-ля Дзержинский с маузером в одной руке и топором в другой. Подпись не оставляла сомнений, сотрудником какого ведомства здесь считают Лунина. В другое время это здорово бы разозлило, но теперь Келюс лишь усмехнулся, рассудив, что в такой момент такая репутация может быть даже небесполезной. Объясняться он ни с кем не стал, а карикатуру приколол кнопкой над своим столом.
Дни шли за днями, и Лунин стал постепенно привыкать к одиночеству. Вечерами он садился за свои записи, пытаясь свести воедино то, что прочитал в старых папках и услыхал от тех, с кем общался последнее время – от странного сапожника до своего тезки из непопулярной конторы. Рана полностью зажила, и о болезни ничто уже не напоминало.
Где-то через неделю после отъезда Ольги Николай, освободившись пораньше и пробежавшись по магазинам, не торопясь шел домой по длинному, пустынному в этот час бульвару. Внезапно глаза уловили что-то знакомое. Впереди, за высокими старыми деревьями, разбросавшими ветви над землей, мелькнула знакомая кожаная куртка.
Первым желанием было немедленно повернуть назад, но Келюс одернул себя. Он почему-то не боялся этих странных типов, тем более теперь, когда Ольга в безопасности. К тому же, если это засада, пути к отступлению уже наверняка отрезаны. Николай не ошибся. Оглянувшись, он увидел, что шагах в десяти за ним идет еще один парень, правда одетый вполне по-летнему, но с таким равнодушным ко всему видом, что Лунин понял все сразу.
Тип в черной куртке, еще раз выглянув из-за дерева, сделал кому-то знак рукой и не спеша вышел на аллею. Откуда-то с другой стороны появился еще один, тоже без куртки, но в странного покроя гимнастерке с высоким стоячим воротником. Идущий сзади ускорил шаг и поравнялся с Келюсом, остальные молча заступили дорогу. Они ничуть не походили на яртов Волкова да и вообще на преступников – молодые, с одинаковыми короткими прическами, худые, немного нескладные. Только несуразная одежда да еще неожиданно взрослые глаза отличали их от сотен сверстников.
Парни минуту-другую рассматривали Келюса с недобрым, даже брезгливым интересом. Затем тот, кто был в куртке, очевидно старший, поглядел Лунину прямо в глаза.
– Ты предатель, Николай!
– Что?! – обомлел Келюс.
– Ты предатель, – повторил парень. – Ты предал свой класс. Ты предал партию. Ты помогаешь врагу. Контре!
– А-а, – понял Лунин. – Слушайте, ребята, может не надо политграмоты? Может, бином, просто подеремся?
Парни переглянулись.
– Он издевается, – по-петушиному крикнул тот, что был в гимнастерке, но старший жестом осадил его.
– Здесь мы тебя не тронем, Николай, но учти, у нас ты приговорен к смерти за пособничество лютому врагу пролетариата.
– Тебе бы в кино сниматься! – восхитился Келюс. – Где ты, бином, научился так формулировать? Кстати, какому такому врагу я помогал?
– Ты помогал ей! – крикнул парень в гимнастерке. – Ты что не понимаешь? Она же враг! Контра! Она…
Парень в куртке жестом велел ему молчать.
– Учти, Лунин, нас было пятеро. Когда она бежала, вся наша ячейка поклялась найти ее и привести приговор в исполнение. Двое уже погибли – по твоей вине. Но мы здесь, и мы найдем ее. Впрочем, – парень в кожанке усмехнулся, – может, у тебя еще осталась совесть, Николай?
– Поймите, – внезапно проговорил третий, до этого молчавший, – из-за нее могут погибнуть тысячи людей! Тысячи честных, преданных делу партии пролетариев! Она – знамя, Николай! Мы должны вырвать это знамя из рук врага, этих проклятых реакционеров-богоразовцов и социал-предателей косухинцев…
– Ну хватит, – поморщился Келюс. – Будем драться, пацаны, или давайте расходиться. В «красных дьяволят» я играл где-то в классе втором.
Парень в гимнастерке вновь дернулся, но опять был остановлен старшим.
– Ей не уйти, товарищ Лунин!
Он попытался произнести это как можно внушительнее, но в середине фразы голос сорвался на фальцет.
– Железная рука партии уже раздавила все их змеиное гнездо! А ты еще пожалеешь…
– Уже пожалел! – разозлился Лунин. – Я напрасно пригласил тебя в кино. Тебе, бином, надо в спецшколу для дебилов. А ну-ка, с дороги!..
Никто даже не пошевелился.
– Сейчас мы уйдем, Николай, – кивнул старший, – но еще увидимся. А пока отдай скантр, ты лишен пропуска в «Ковчег». Кстати, из-за тебя твоего дядю отдали под трибунал, он оказался трусом. Если отдашь пропуск, партия отнесется к нему со снисхождением.
Скантр отдавать не хотелось, но мысль о том, как пропуск все-таки чужой, заставила задуматься. В глубине души Лунину было жаль Петра Андреевича.
– Отдай пропуск, товарищ Лунин, – поторопил его тот, что был в гимнастерке. – Все равно отберем!
Келюс, расстегнув ворот рубашки, достал ладанку и попытался разорвать нитки. Отдавать ладанку этим типам почему-то особенно не хотелось. Нитки поддавались плохо, дело шло медленно, но парни не торопили. Наконец, Лунин, разорвав ладанку, отдал значок с усатым профилем типу в комиссарской кожанке.
– Носите, бином, на здоровье, – пожелал он на прощание, – пионер юные, головы чугунные…

Ночью он проснулся, словно от сильного толчка. Встав, Келюс машинально, не понимая даже, что делает, оделся и направился к выходу. Только у самой двери Николай остановился, сообразив, что творит нечто несуразное.
– Стоп! – пробормотал он. – Я что, спятил?
Звук собственного голоса немного отрезвил. Лунин постоял у двери, помотал головой и медленно, словно на ногах висели гири, пошел назад. Проходя мимо зеркала, он бросил случайный взгляд и, увидев свое отражение, вздрогнул. Лицо было чужим, незнакомым, черты странно заострились, белки глаз покрылись сеточкой взбухших сосудов, на лбу обозначились глубокие морщины… Келюс бросился в ванную и сунул голову под кран. Когда немного полегчало, Лунин побрел обратно в спальню. Он попытался заставить себя забыться, считал до тысячи, но откуда-то из глубин подсознания всплывало странное желание немедленно встать и уйти на темную улицу. И вновь почудился ему соленый вкус крови во рту…
Утром Келюс с трудом смог встать. Солнце пугало; он задернул шторы и лег на диван. Николай не завтракал, даже не выпил чаю, но с удивлением понял, что совсем не хочет есть. Голова была пуста, ни о чем не думалось, и он пролежал до самых сумерек на диване, глядя в белый потолок.

К вечеру ему стало лучше. Николай обругал себя паникером и, чувствуя прилив бодрости, собрался погулять. Каким-то краешком сознания он понимал, что вечером, да еще в таком состоянии, на улицу выходить не стоит, но прохладный сумрак манил, и Келюс, накинув легкую куртку, вышел во двор, с удовольствием вдохнув свежий, уже остывший воздух.
Николай не знал, куда идет. Ноги сами несли его через малолюдный в это время центр по Тверской куда-то в сторону столичных новостроек. Келюс с удивлением понял, что не чувствует ни малейшего страха. Даже Сиплый с его адской собакой не казался уже опасным. Вспомнив трех типов, забравших у него скантр, Лунин решил, что сейчас ни за что не отдал бы пропуск. Николай сообразил, что уже ощущал нечто подобное – в подземелье, после схватки в «Кармане». Он понял, что болен, что Фрол был прав, но эта мысль ничуть не испугала. Впервые за весь день он ощутил голод и почему-то обрадовался.
У Белорусского вокзала к Николаю пристала пьяная компания. Он остановился, не слушая воплей, перемешанных с густыми выражениями, и спокойно ждал. Здоровенный парень в порванной майке, ростом чуть ли не на голову выше Келюса, уже схватил его за плечо, но вдруг, взглянув в лицо, отшатнулся. Лунин лишь усмехнулся. Внезапно его правая рука дрогнула, дернулась – и пальцы с неведомой ранее силой ухватили парня за горло. Тот захрипел и начал оседать на асфальт.
Келюс с трудом заставил себя разжать пальцы и, не оборачиваясь, зашагал дальше. Случившееся ничуть не удивило. Он шел вперед, сквозь опускавшуюся на город ночь, думая, что напрасно слушал Фрола и боялся своей непонятной болезни. Он не болен – Николай понимал это с каждой минутой все отчетливей. Это просто его новая жизнь.
Внезапно откуда-то из переулка к нему метнулась мелкая облезлая шавка, диким лаем встретившая нарушителя своих владений. Николай, не любивший собак размером с крысу, инстинктивно отпрянул. Подзадоренная собачонка метнулась к нему прямо в ноги, но внезапно замолчала и попыталась остановиться. Это не удалось, она на полном ходу ткнулась о кроссовки, взвизгнула, неловко отскочила на несколько метров и, подняв морду к небу, завыла. Николай сделал шаг вперед, но собачонка, подпрыгнув на месте, с жалобным лаем скрылась в темноте. Келюс пожал плечами. Даже в его нынешнем состоянии это показалось немного странным.
Николай сел на ближайшую лавочку и достал сигареты. К его удивлению, курение не доставляло обычного удовольствия. Табачный дым показался пресным и противным. Николай повертел сигарету в пальцах, выбросил, не глядя, и задумался. К своему новому состоянию он уже начал привыкать, хотя какая-то тревога все еще ощущалась. Мелькнула мысль, что надо поговорить обо всем этом с Фролом, но он тут же решил, что дхар не поймет его, нынешнего. И тут новая мысль о каком-то близком пределе, о границе, которую придется переступить, заставила Николая похолодеть. Он боялся этого, но чувствовал, что отступать уже поздно. Келюс решил закурить еще одну сигарету, рука скользнула в карман, где лежала пачка, но там и осталась – случайно обернувшись, Николай понял, что сидит на скамейке не один. Собственно, необычного в этом ничего не было, он находился почти в центре огромного города, и час был еще не слишком поздний, но к скамейке никто не мог подойти незаметно.
Это была девушка. Длинные белокурые пряди волос спадали на лицо, но Келюс сообразил, что знает ее, и еще через секунду понял, кто сидит рядом с ним.
– Кора, – позвал он, ничуть не удивившись. – Здравствуй, Кора…
Девушка медленно подняла голову, и Николай увидел ее лицо. Оно показалось самым обычным, живым, только очень грустным. Впрочем, он ни разу не видел Кору веселой.
– Добрый вечер, Николай, – тихо проговорила она. – Не называйте меня Корой. Я теперь снова Таня. Таня Корнева…
– Конечно, Таня! – Келюс улыбнулся и подсел ближе. – Знаешь, так рад тебя видеть… Как ты тут очутилась?
– Я давно здесь.
– То есть как? – не понял Николай. – Знаешь, Таня, ты мне снилась. Я даже видел какой-то призрак… фантом…
– Я хотела вас предупредить. Я понимаю, люди нас боятся…
– Но ведь ты не призрак!
Келюс еще раз посмотрел на девушку. Странно, все почему-то считали ее мертвой. Он сам так считал! И Лунин лишь подивился, отчего люди так плохо видят.
– Николай, – в голосе Коры слышался испуг. – Вы… вам кажется, что я живая?
– Ну, конечно!
Келюс, чтобы увериться окончательно, осторожно прикоснулся к ее руке. Рука была горячей, и у него мелькнула мысль, что девушка перегрелась на солнце. Таня тихо застонала.
– Значит, уже поздно… Николай! Понимаете, вы не должны меня видеть, в крайнем случае, я должна казаться вам призраком, тенью. Я ведь действительно умерла!.. Кажется, вы уже перешли грань…
– Постой, постой… – поразился Лунин. – Ты хочешь сказать, что я… Да я ведь живой!
– Я тоже была… живая. И Волков… Я опоздала! Мы все опоздали, теперь вы с ними. И вы, наверное, идете туда, к ним…
– К кому? – пожал плечами Лунин. – Я просто гуляю. Вот, бином, придумаешь еще!
– Это они, – Кора медленно подняла руку, указывая куда-то в темноту. – Я знала. Они – за вами…
Вдали вспыхнул свет фар. Послышался шум мощного мотора, и возле кромки тротуара затормозил огромный черный «мерседес».
– Не ходите к ним, Николай, – зашептала девушка. – У вас не будет пути назад…
Дверца автомобиля отворилась, кто-то невидимый в темноте вышел на тротуар. Внезапно в салоне «мерседеса» вспыхнул яркий свет, и Келюс увидел высокую худую женщину в странном, непривычного покроя платье. Длинные черные волосы спадали на плечи, большие, в яркой помаде губы улыбались.
– Это… это она, – вновь шепнула Кора, но Лунин и сам узнал ту, которую они оставили в подземной часовне рядом с распавшимся остовом князя Полоцкого.
…Алия приветливо махнула рукой и, по-прежнему улыбаясь, сделала несколько шагов к скамейке. Келюс встал. Кора тоже вскочила, схватив Николая за руку.
– Лунин! – воскликнула Алия мелодичным приятным голосом, совсем не похожим на тот, что звучал со сцены. – Я знала, что найду тебя. Почему ты здесь? Мы ждем тебя.
– Не отвечай! – крикнула Кора.
– Я решила заехать за тобой, – певица вновь чарующе улыбнулась. – Что же ты молчишь? Сейчас тебе нужна помощь, Лунин. Ты еще слаб, тебе нужно принять лекарство. Мы решили тебя встретить… Ну, чего ты молчишь? Это невежливо, когда с тобой разговаривает красивая женщина!
Алия скорчила обиженную гримасу. Николай хотел спросить, кто это «мы» и о каких лекарствах речь, но внезапно заметил, что из машины вышел высокий мужчина в черном костюме. Он остановился чуть позади певицы, скрестив руки на груди. Свет упал на лицо, и Келюсу стало не по себе: это не было лицом человека.
– Они увезут тебя, – шептала Кора. – Ты станешь как Волков, только слабее… Не отвечай!
– А, это ты! – только сейчас Алия сделала вид, что заметила девушку. – Что ты здесь делаешь, Кора? Не слушай ее, Лунин, она просто струсила и теперь хочет сделать трусом тебя. Ты ведь не трус, правда? Да что с тобой? Тебе плохо? Жаль, у меня нет с собой лекарств… Ну ничего, сейчас тебе станет лучше.
Сделав еще шаг вперед, она протянула к Келюсу длинные худые руки. Темный маникюр на ногтях в ночном сумраке казался черным.
– Я знаю, чего тебе хочется! – зашептала она. – Этого поначалу хочется всем нам, очень хочется, очень…
В руке певицы оказался длинный узкий нож, она взмахнула им, полоснув себя по левой руке. Кровь хлынула сразу, залив нарядное платье, но Алия лишь улыбнулась и протянула руку.
– Пей, гордый! Я люблю гордых…
Келюс попытался вздохнуть, но захлебнулся воздухом. В глазах зарябило, в висках застучали невидимые молоточки, рот наполнился знакомым солоноватым привкусом. Он попытался сбросить руку Коры и неуверенно шагнул вперед.
– Стой, – воскликнула девушка, повисая на его руке. – Ты погибнешь! Что ты делаешь? Ты хочешь стать таким, как Михаил?
– Что?!
Келюс остановился, не отводя глаз от Алии.
– Ты сказала… Что случилось с Михаилом?
– Иди сюда, Лунин!
Голос Алии внезапно стал иным – грудным, низким. Певица шагнула вперед, попытавшись положить окровавленные руки ему на плечи. Раскосое смуглое лицо с большими черными глазами оказалось совсем рядом, и Николай вдруг почувствовал, как повеяло трупным духом.
– Назад! – вздохнула Кора, потянув Келюса за руку. Он послушно сделал несколько шагов в сторону, не силах оторвать глаз от льющейся крови. Николай даже ощущал ее аромат, странный, немного пряный, смешивающийся с еле уловимым запахом тления…
– Возьми! – девушка сняла с шеи тонкую цепочку с маленьким крестиком. – Это когда-то помогло мне. Одень, скорее!
Медленными, непослушными он движениями надел крестик и попытался поблагодарить, но слова застряли в горле. Лунин увидел, как остановилась Алия, как ее лицо исказилось жуткой гримасой, как оскалился накрашенный рот… Но наваждение уже исчезло, пропал солоноватый привкус во рту, и Николай с трудом перевел дыхание.
– Мы… – хрипло произнес он, сжимая руку Татьяны. – Мы не вогнали кол тебе в сердце. Ничего, еще успеем! Не я, так другой…
Алия попятилась. Ее спутник приблизился, в руке ее мелькнуло что-то черное, блеснувшее в неярком свете вороненым металлом.
– Стреляй! – усмехнулся Келюс. – Все равно – вашим не буду!
Алия что-то тихо сказала, и оружие нехотя опустилось.
– Тебе будет очень плохо, Лунин, – певица дернула накрашенными губами. – Скоро тебе захочется умереть, но умереть ты не сможешь, и тогда сам приползешь к нам. До свидания, еще встретимся!
Келюс хотел ответить, но сил не было. Алия хлопнула дверцей машины. «Мерседес» взревел и сгинул, оставив после себя облачко пыли.
– Фу ты! – вздохнул Николай, приходя в себя. – Ну, спасибо, Кора… Таня… Да, что ты говорила о Михаиле?
Он обернулся, но там, где только что стояла девушка, была только легкая полупрозрачная тень.
– Прощайте, Николай, – услыхал он тихий, почти неразличимый голос. – Живите долго! Вспоминайте… иногда…
Через несколько секунд все исчезло, Келюс остался один на пустой скамейке посреди затихшей ночной Столицы. Внезапно он почувствовал холод и страшную усталость. Лунин достал последнюю сигарету и принялся вспоминать, где находится ближайшая станция метро.

Наутро солнечный свет по-прежнему резал глаза, но Николай заставил себя встать, сделать зарядку и умыться. Он решил было приготовить завтрак, но понял, что не может проглотить ни крошки. Тогда Келюс сварил кофе и постарался выпить полную чашку. Он никогда не думал, что это может стать таким трудным делом, но сразу же почувствовал себя лучше.
Сборы заняли не больше получаса. Лунин надел старые джинсы и штормовку, снял с антресолей рюкзак, уложив туда видавший виды польский спальник, топорик, фонарь и несколько банок консервов, затем надел старые, еще отцовские, темные очки. Он был готов, оставалось взять браунинг.
Ключи Лунин оставил соседям, сообщив, что уезжает в туристический поход. Уже на лестнице он подумал, что надо позвонить Лиде, но понял, что не сможет ничего толком объяснить.
На вокзале, возле пригородных касс, Келюс, на минуту остановившись, задумался. Он твердо знал, что должен уехать из Столицы – не в другой город, а туда, где нет людей, где нет ничего и никого. Николай стал вспоминать места многочисленных вылазок, куда заносила его студенческая молодость, но каждый раз убеждался, что это не подходит. Наконец он вспомнил. Два года назад Лунин в одной случайной компании оказался в маленьком заброшенном домике посреди леса. Больше он там не бывал – слишком далеко пришлось бы добираться, но как раз это и устраивало сейчас Николая.
…Электричка шла медленно, кланяясь каждому полустанку. Лунин сел на теневой стороне, и солнце на какое-то время милосердно оставило его в покое. Он снял темные очки, перевел дыхание и стал глядеть на мелькающие за окном деревья пригородных рощ. Келюс знал, почему уезжает. В Столице оставаться нельзя, и дело было не в опасности – он сам стал опасен. Сейчас Николай уже никому не мог помочь, и никто не помог бы ему. Он вспомнил добряка Фрола, просившего продержаться две-три недели, но понял, что даже если дхар найдет какое-нибудь средство, способное помочь беде, будет поздно. Ольга ошиблась, они едва ли вновь увидятся, по крайней мере в этом мире…
На конечной станции Лунин вышел из вагона, надел очки и закинул рюкзак за плечи. Идти предстояло долго. Впрочем, солнце почти не мешало, и яркий свет терялся среди мощных древесных крон. Каким-то чудом гигантский лес уцелел. Келюсу даже подумалось, что здесь, вдалеке от Столицы, лесная глушь берет реванш, наступая на покинутые деревни и брошенные дома. Дорога была покрыта упавшими ветвями и высокой травой, было заметно, что по ней давно уже никто не ездил. Лес шумел, звенел птичьими голосами, люди еще не стали хозяевами этой древней чащи, жившей своими извечными законами.
Николай нашел нужную тропинку и свернул прямо в глушь. Лес окружил его со всех сторон, солнце пропало в густой листве, кривые корни то и дело цеплялись за ноги, и Келюс уже начал опасаться, что сбился с пути. Однако часа через полтора тропинка вывела на небольшую поляну, где чернела старая покосившаяся изба. Крыльцо, прежде высокое, украшенное резными перилами, почти обвалилось, окна давно лишились стекол, дверь едва висела на одной петле. Впрочем, крыша еще держалась, толстые бревна сруба казались вечными, и Лунин, уже бывавший здесь, понял, что лучшего места ему не найти.

В избе было совершенно пусто, только в дальнем углу стояли две пустые бутылки, покрытые толстым слоем пыли, а на треснувшей длинной лавке лежала газета с оборванными краями. Николай, бросив рюкзак на пол, сходил в лес, наломал еловых веток, сложил их на черном, змеившимся щелями полу и кинул поверх спальник. Оставалось сходить за водой, благо заброшенный колодец находился сразу за избой, но Лунин понял, что пить ему совсем не хочется. Сняв штормовку, он положил ее под голову и лег поверх спальника.
Его сразу же окружила тишина. В избе что-то еле слышно потрескивало, негромко шумел ветер в близких кронах, но это лишь подчеркивало давнюю, устоявшуюся тишь навсегда брошенного дома.
«Вот и все, – подумал Келюс. – Похоже, действительно, все…»
Он закрыл глаза и стал слушать далекий шум леса, потрескивание старых бревен и ненавязчивое беззаботное пение птиц. Теперь он наконец мог отдохнуть. Мысли исчезли, откуда-то подступала пустота, обволакивая сердце, затопляя сознание…

Глава 7. Лес дхаров

За окном купе мелькали бесконечные ряды темных высоких елей. Небо казалось серым, хотя солнце стояло высоко – белые ночи уже закончились, но темнело только после полуночи. Странный дикий край, начинавшийся прямо за железнодорожной насыпью, был виден четко и ясно, словно на картине, только горизонт окутывал легкий белесый туман.
Фрол был в купе один. Большинство пассажиров сошло еще в Микуни, чтобы ехать в Сыктывкар. Дхара это вполне устраивало, он не особо любил шумные компании, уже изрядно надоевшие за долгую дорогу. До Ухты, конечной станции, оставалось еще несколько часов. Фрол вырос среди вятских лесов и, как ему казалось, хорошо знал эти места. Но теперь, забравшись на добрую тысячу километров севернее, начал понимать, что край, куда он направляется, совсем другой, непохожий даже на лесную глушь, начинавшуюся сразу же за последними домами ПГТ Дробь Шестнадцать. Он то и дело поглядывал в окно, и странное ощущение легкого страха, почти не знакомое ему ранее, начинало охватывать дхара.
Фрол был человеком основательным и серьезным, несмотря на годы. Совсем еще недавно мысль, что он сорвется с места и отправится искать какой-то таинственный лес, могла вызвать у него только крайнее недоумение. А между тем, ехал он именно туда, в далекую Якшу, невдалеке от которой исчезли в уральской тайге последние дхары – странное место, окруженное воинским кордоном, где, по глухим сказаниям, его давний предок Фроат Великий воздвиг Дхори Арх, великое святилище, Сердце дхаров.
Когда Фрол впервые услыхал о Якше, ему вначале и в голову такое не приходило. Он лишь подумал, что надо рассказать об этом родичам, а еще лучше – приятелям из Общества Возрождения Дхаров «Оллу Дхор», на собрания которого Фрол несколько раз ездил в Киров. Сведения вполне могли устареть – со дня написания бумаги из НКВД прошло почти шесть десятилетий. Мысль о поездке пришла ему случайно, когда дхар в очередной раз сидел рядом со спящим Келюсом, с безнадежным отчаянием глядя, как меняется во сне лицо приятеля. Он читал старые заклинания, слышанные от деда, пытался даже, следуя советам купленной в киоске книжицы, ставить «энергетическую защиту», но все напрасно: Николай уходил. Однажды среди ночи дхар подошел к дивану, где спал Лунин, и присел рядом. Келюс внезапно открыл глаза. Фрол уже успел выругать себя за то, что разбудил приятеля, но вдруг понял, что Николай по-прежнему спит, а на него смотрит кто-то другой. Дхар взглянул этому другому в глаза и отпрянул – показалось, что на него в упор глядит Всеслав Волков. Он помнил рассказы деда о знахарях, лечивших все, даже укусы яртов, но ни дед, ни кто-либо из родни, переселенные в ПГТ совсем молодыми, не успели узнать давние секреты. Фрол считал, что тайны его народа ушли навсегда, и никому уже не вспомнить великое искусство его предков Фроата и Гхела. Но теперь, узнав о поселке Якша, ему подумалось, что там мог уцелеть кто-то из стариков, помнящих древние заклинания. Если что-то и могло спасти Николая, то только это.
Фрол решился. Он не стал ничего говорить ни Келюсу, ни Лиде, даже не дал телеграмму домой, понимая, что все равно ничего не сможет объяснить. Времени оставалось совсем мало, и дхар мог надеяться лишь на то, что теплое поле маленького скантра хоть немного защитит Лунина.
Ехать надо было Ухты. Оттуда до Якши оставалось не менее трехсот километров, таинственный поселок стоял среди поросших тайгою уральских предгорий на берегу Печоры – Пех-ры, древней реки дхаров. Что он там будет делать, Фрол не очень представлял. Он даже составил несколько фраз на подзабытом языке предков, но в конце концов махнул рукой, решив добраться вначале до Якши, а там уже разобраться, что к чему.

Северное солнце начинало клониться к западу. Фрол уже подумывал о том, чтобы поспать пару часов до Ухты, как вдруг дверь купе задергалась – кто-то без особого успеха пытался войти. Дхар удивился, но, секунду подумав, взялся за ручку. Дверь со скрипом сдвинулась с места.
– Благодарствую, – услыхал он знакомый голос. – Засовы сии, воин Фроат, почище узилищных станут. Тут и ангел Господень, что Петра-апостола на волю вывел, того и гляди, не прошел бы.
– Варфоломей Кириллович! – обрадовался Фрол, не веря своим глазам. – Ну, елы! Вот хорошо…
– Войти дозволишь, воин? – старик с чуть насмешливым интересом оглядывал купе. – Дивны палаты сии!
– Да заходите, конечно! – заспешил дхар. – Палаты, ясное дело… Вот у нас фирменный поезд до Кирова – там хоть вагоны немецкие с кондиционером.
– Да не возжелаем чуда заморского, – улыбнулся Варфоломей Кириллович, усаживаясь у окна. – Не помешал, воин?
– Да ну, что вы! Эх, жаль, мы вас в Столице не встретили!
– Давно там не был, – улыбка исчезла, лицо старика стало суровым и усталым. – Много ходить довелось… Узнал я, что ты в Ухту собрался, верно ли?
– Да я не до Ухты, – вздохнул Фроат. – Тут такое, елы, дело… Даже не знаю, как объяснить.
Собравшись с мыслями, он начал рассказывать странному старику все, что случилось с ним и его друзьями в Столице. При этом Фрол то и дело ловил себя на мысли, что, будь он на месте Варфоломея Кирилловича, то едва ли поверил бы и трети. Но старик слушал внимательно, время от времени слегка хмурясь и кивая головой.
– Ну, в общем, хотите, елы, верьте, хотите – нет, – закончил дхар и махнул рукой. – Влипли мы. А Француз… Николай… хуже всех…
– Да, – кивнул Варфоломей Кириллович, – из всех, кто жив.
Фрол удивленно поглядел на него, но переспросить не решился.
– Не ведаю, сумею ли пособить, – продолжал старик. – Страшно то, что ты укусом яртов именуешь. Молитвой не поможешь. В силах ли кудесники дхарские превозмочь сие?
– Попытаюсь, – упрямо мотнул головой Фрол. – А вдруг, елы?
– И впрямь. Чего тщета людская, наукой именуемая, не поборет, то древнему знанию порою подвластно. Однако же время, как разумею, почти ушло. Поспеешь ли? Ладно, ежели совсем худо станет, чего и придумаем… Но только ли за этим, воин Фроат, едешь?
– Ну, родичи же, – задумался Фрол. – Нас, дхаров, осталось совсем чуток. Надо повидать, есть ли они еще. Ну и Дхори Арх, конечно. Говорят, он там где-то. Взглянуть бы! Его мой предок построил – Фроат-гэгхэн…
Старик внимательно поглядел на Фрола, затем медленно проговорил, глядя ему прямо в глаза:
– Слыхал я о Теплом Камне, воин Фроат. Давно слыхал, еще от друга моего, отца Степана. Сказывали, что великие чудеса творили в те дни дхары. Только не все чудеса от Того, в Чьих мы руках, воин! Его рука сейчас с тобою, но, ежели дорога тебе жизнь, не подходи к Теплому Камню, не трогай его. Там – твоя судьба, но судьба ведет туда, где и я помочь не смогу. Понял ли?
– Не-а, – покачал головой сбитый с толку Фрол. – Дхори Арх – Сердце дхаров. Он всегда нас спасал! Язычество это, конечно… Но как это может мне, елы, грозить?
– Сие и вправду Сердце дхаров. Но не дхарам грозит беда – тебе грозит. Не трогай Теплый Камень!
– Вот елы! – пожал плечами дхар. – Варфоломей Кириллович, ну не понимаю я! Заминирован он, что ли?
– Про то не ведаю, – покачал головой Варфоломей Кириллович. – Как объяснить тебе, воин? Когда был я молод, понял я, что дарован мне Тем, Кого так мало почитают сейчас, дар страшный. Тяжкий дар, воин: ведаю я, что с человеком случиться может. Как сие да почему – не знаю. Объяснял как-то мне муж зело ученый, да, знать, и он того не разумеет. Такой дан искус…
– И что? – удивился Фрол. – Чего в этом плохого?
– Иной раз дитя благословлять принесут, – старик закрыл глаза, вспоминая. – Мать да отец рады, дите смеется, а взгляну… Страшен сей дар! Помню, к отцу в гости собрался. Он еще и не старый был, батюшка мой. А глянул… Нет, не должно нам знать такое! Но раз дан мне дар сей, то нести его должно. И я говорю тебе, Фроат, сын Астфана, потомок славных князей дхарских, не подходи к Дхори Арху!
– Ладно, – нерешительно согласился Фрол. – Раз вы говорите… Вот елы!..
– Пойду я, – вздохнул старик, вставая, – пора…
– Куда ж вы? Ведь станция нескоро будет. Вы что, в другом вагоне?
Варфоломей Кириллович еле заметно улыбнулся, покачал головой и вышел из купе. Фрол хотел было пойти следом, желая расспросить старика поподробнее, но не решился. Он выглянул в окно, за которым мелькал темнеющий в лучах позднего заката лес, а затем снова сел на место, пытаясь понять, что имел в виду странный гость. В предчувствия Фрол не очень верил, но слова старика заставляли поневоле задуматься.

Утром Фрол был уже в Ухте. Побегав по грязному маленькому вокзалу, он вскоре узнал, что до Якши никакой транспорт не ходит – даже в этом медвежьем углу Якша считалась краем света. Наконец, дхару посоветовали доехать автобусом до поселка со странным названием Вой-Вож, а оттуда добираться по реке. Дхар вздохнул, сообразив, что путешествие окажется еще более непростым, чем он предполагал, и отправился на автостанцию.
До Вой-Вожа автобус ехал часа три, петляя по разбитой и раскисшей после недавних дождей грунтовке. Народу было много, и Фрола с его рюкзаком изрядно помяли, но затем пассажиры стали мало-помалу выходить. Уже через час в автобусе стало посвободнее, и дхар, поудобнее усевшись у окошка, завел беседу со своими попутчиками – молодыми, но уже бородатыми парнями, возвращавшимися в Вой-Вож из Ухты. Вскоре он узнал много интересного. Якша, как поведали попутчики, оказалась даже не поселком, а маленькой деревней в десяток домов на берегу Печоры, окруженной со всех сторон густой чащобой. О самой Якше парни ничего толком рассказать не могли, но, когда Фрол походя упомянул о таинственном лесе, один из них хмыкнул, заметив, что про это он слыхал. В лесу, как говорили ему в детстве, живут снежные люди, которые уволакивают маленьких детей за отказ есть манную кашу. Фрол посмеялся, но парень, вдруг став серьезным, сказал, что, конечно, никаких снежных людей там не было и нет, но еще до войны за Якшей, возле какой-то горы, был построен лагерь, куда посылали зэков-штрафников со всей Коми-республики. Через год или два что-то случилось, и лагерь погиб. Поговаривали, что зэки разрыли древнее кладбище, и страшная эпидемия скосила всех, включая охрану и начальство. После этого там долго стояли войска, чтобы не дать таинственной болезни вырваться за пределы кордона, однако в августе прошлого года, почти сразу же после событий у Белого Дома, солдаты ушли.
Фрол, постаравшись удивиться как можно естественнее, поинтересовался, как могут войска стоять в глухом лесу, не имея связи с внешним миром, ведь до Якши можно добраться лишь по реке. Парень согласился, но заметил, что слыхал о строительстве дороги к таинственному лагерю, но не от Якши, а с юга, от Чердыни. По этой дороге, построенной зэками, и передвигались солдаты и техника. Второй парень слушал своего приятеля молча, но затем возразил, что верит в снежных людей, во всяком случае, знает в Вой-Воже человека, который лет двадцать тому назад сумел, каким-то образом пройдя через кордон, побывать вблизи загадочного леса. Там и вправду живет какая-то нечисть и нежить. Да и лагерь вовсе не вымер, а проклят.
Тут уж удивился не только Фрол, но и разговорчивый парень. Его приятель, пожав плечами, неохотно рассказал, что слышал, будто там по-прежнему держат зэков, но ни они, ни охрана покинуть лагерь не могут, а увидеть их можно только ночью, в лунном свете. Днем же слышны лишь голоса да лай караульных овчарок.
Фрол не стал ни возражать, ни соглашаться, предоставив своему говорливому спутнику вволю измываться над подобными фольклорными изыскам. Он тоже слабо верил в такие байки, но слова об эпидемии заставили задуматься. По рассказам деда, возле Дхори Арха когда-то находилось древнее кладбище, где хоронили погибших славной смертью дхарских богатырей. Именно там был похоронен Фроат Великий, строитель святыни дхаров…

Вой-Вож оказался захудалым поселком на берегу Печоры, еще только начинавшей свой путь к Ледовитому океану – речке небольшой, но зато достаточно бурной, что текла вдоль невысоких, поросших густым лесом берегов. В поселке, носившем столь странное название, дхару сразу же повезло. Он только подошел к пристани, как тут же заметил старый облезлый катер, собиравшийся отплывать куда-то вверх по течению. Там распоряжался немолодой густобородый мужик, одетый, несмотря на лето, в куртку из плотной серой ткани и высокие сапоги. Фрол окликнул бородача, оказавшегося владельцем катера. Как выяснилось, тот действительно собирается вверх по Печоре, и притом как раз до Якши. Плыть дальше не имело смысла: выше река становилась опасной для путешествия даже на легких лодках.
Просьба Фрола взять его с собой была воспринята бородачом, носившим, как выяснилось, экзотическое имя-отчество Оюшминальд Савинович, без особого энтузиазма. Он долго молчал, а затем потребовал у Фрола паспорт. Дхар хотел было возмутиться, но сообразил, что в этих диких местах он в своей городской легкой курточке, кроссовках и старых джинсах смотрится чрезвычайно подозрительно.
Оюшминальд Савинович изучал паспорт чрезвычайно внимательно, потом, вновь поглядев на Фрола, запросил за путешествие весьма немалую сумму. Дхар тут же согласился – деньги имелись, а выбирать в данном случае не приходилось. Получив задаток, бородач несколько смягчился, и Фрол поспешил занять место на катере. Уже через несколько минут под нервный треск мотора они поплыли на юг, вверх по великой дхарской реке Пех-ре. Оюшминальд Савинович сидел на корме у руля, дымя папиросиной, а некурящий Фрол, закутавшись от свежего, не по-летнему холодного ветра в свою курточку, с любопытством смотрел на проплывающие вдоль борта берега. Он еще ни разу не был на Печоре. Из рассказов деда дхар вынес убеждение, что великая Пех-ра под стать хорошо знакомой ему Каме, а то и Волге. Вероятно, где-то севернее Печора была и в самом деле такой, но здесь, у истоков, она напоминала, скорее, горную речку. Впереди то и дело мелькали черные подводные камни, вокруг которых кипели буруны, русло делало странные зигзаги, а у горизонта сквозь синеватый вечерний туман уже проступали невысокие, поросшие густым темным лесом уральские предгорья. Плыть было нелегко, и Фрол успел пару раз изрядно переволноваться, пока не понял, что его бородатый спутник с диковинным именем – человек опытный и ходит здесь не в первый год.
Чем дальше на юг, тем круче становились берега. Временами, когда солнце исчезало за поросшими темным еловым лесом склонами, Печора текла словно в глубоком сумрачном ущелье. На берегах было абсолютно безлюдно, лишь пару раз Фрол заметил черные, брошенные в давние годы избушки, а однажды на высоком откосе мелькнул высокий раскольничий крест. Дхар тут же почувствовал странную, неведомую ему силу, шедшую от черного креста, но лодка свернул за поворот, и Фрол быстро потерял его из виду. Он хотел спросить об этом у своего спутника, но, поглядев на угрюмое лицо Оюшминальда Савиновича, так и не решился.
Плыли долго, пользуясь бесконечным летним вечером. Наконец стемнело, из-за высоких холмов пополз туман, берег начал исчезать из виду, и Фролу стало не по себе, как когда-то в шумной Столице, куда попал впервые школьником. В каменном лабиринте, среди огромной толпы, и здесь – на пустынной реке, среди чужих непонятных лесов – дхар ощущал себя маленьким и беззащитным. Но Фрол тут же одернул себя – страна предков, давняя отчизна серых дхаров не была для него чужой. Он, потомок Фроата Великого и Гхела Храброго, возвращается сюда, чтобы увидеть то, что видели когда-то они. Эта мысль как-то сразу успокоила, и дхар уже спокойно глядел на белый туман, сползавший с берега и стелющийся по воде.
Наконец Оюшминальд Савинович свернул к низкой песчаной косе. Сразу же за прибрежными деревьями темнела избушка, и Фрол мысленно обрадовался, ибо ночевать под открытым небом совершенно не хотелось. К ночи похолодало, но печь разжигать не стали, а развели у избы небольшой костер. Фрол извлек из рюкзака купленные в Столице консервы, но бородач, покачав головой, принес из катера внушительный кус копченого мяса и большую бутыль, заткнутую пробкой. Оценивающе взглянув на Фрола, он кивнул на бутылку. Оставалось извлечь из рюкзака кружку. Дхара трудно было смутить коньяком князя Ухтомского, а уж перед такой привычной микстурой он не робел и подавно.
Вскоре дело пошло веселее. Копченое мясо (бородач пояснил, что это кабанина) оказалось вполне к месту, да и самогон, к удивлению дхара, был не особо мерзким. Постепенно разговорились. Бородач, следуя давнему местному обычаю, не спрашивал Фрола, зачем тот едет в Якшу, и дхар решил рассказать сам, сообщив, правда, лишь о живших в этих краях родственниках, выселенных в годы коллективизации. Желание повидать родину предков не могло вызвать удивление даже у Оюшминальда Савиновича. Подумав, Фрол добавил, что, по слухам, кто-то из его родственников бежал с этапа и ушел в лес. Бородач задумался, а потом уверенно заявил, что слыхал о чем-то подобном. Здесь и вправду в давние годы было несколько сел, где жили то ли старообрядцы, то ли зыряне, бежавшие от ГПУ в лес и жившие там много лет. Он сам однажды видел беглецов и даже говорил с одним из них.
Фрол как бы невзначай упомянул о снежном человеке, и лицо его собеседника сразу же искривилось ухмылкой. По мнению Оюшминальда Савиновича, подобные слухи распускали сами беглецы, чтобы к их убежищу не совались посторонние. Дхар не стал спорить, переведя разговор на проблемы экономических реформ в стране и ваучерной приватизации.
Проблемы были должным образом обсуждены, бутыль наполовину опустела, а Фрол так и не решился задать Оюшминальду Савиновичу самый простой вопрос: кто и почему наградил бородача таким именем. Впрочем, перед сном, укладываясь на разбросанное в углу избушки старое сено, тот, оценив, вероятно, сдержанность своего спутника, сам открыл тайну. Оюшминальдом назвал его отец, комсомольский активист, проводивший в здешних краях коллективизацию. Имя достойному потомку Савина было дано в честь Отто Юльевича ШМидта НА ЛЬДине – будущий Оюшминальд родился как раз после челюскинской эпопеи. Бородач со вздохом сообщил, что несколько раз пытался стать просто Осипом, но в конце концов привык, особенно после одного случая в Сыктывкаре, когда его благодаря имени приняли за шведа. Фрол остался невозмутим, но про себя решил, что имя Фроат, хотя и напоминает, по мнению всезнайки Келюса, что-то иранское, звучит все же не в пример скромнее.

В Якшу прибыли около полудня. Это действительно оказалась небольшая деревенька, окруженная со всех сторон высокими, поросшими лесом холмами. На маленькой полуразвалившейся пристани и на берегу было пусто, слышался лишь собачий лай – четвероногие аборигены на свой лад приветствовало гостей. Пока Оюшминальд Савинович и Фрол крепили катер, откуда-то из-за крайней избы появился и первый двуногий, привлеченный шумом мотора и собачьим концертом. К некоторому удивлению Фрола, это оказался молодой парень без бороды, что смотрелось в этих местах как-то несолидно. Спутник Фрола, однако, отнесся к безбородому весьма уважительно, приветствовав по имени-отчеству, которые дхар, занятый катером, не успел расслышать. Покуда Фрол доставал рюкзак и разминал ноги на поросшем редкой травой берегу, Оюшминальд Савинович и абориген успели обменяться несколькими фразами, после чего безбородый многозначительно поглядел на дхара и, нахмурившись, направился прямо к нему.
Все разъяснилось быстро – безбородый оказался участковым в чине лейтенанта. Паспорт Фрола вновь был изучен самым тщательным образом, после чего лейтенант, оценивающе оглядев гостя, бросил внимательный взгляд на его рюкзак. Фрол забеспокоился: там среди вещей лежал револьвер, а объясняться с местной властью никак не входило в его планы. Наконец участковый, не возвращая паспорта, заявил, что лицо Фрола он уже где-то видел, и потребовал, чтобы «гражданин Соломатин» последовал за ним.
Пришли они не в отделение милиции, которого в Якше не было и в помине, а прямо в дом, где и проживал лейтенант. Участковый извлек из занимавшего пол-избы сундука пачку разыскных объявлений и стал неторопливо пересматривать их, то и дело поглядывая на дхара. Когда эта процедура ничего не дала, лейтенант удивился, но уверенно повторил, что видел уже лицо «гражданина Соломатина», предложив Фролу предъявить документы, которые могли бы дополнительно засвидетельствовать его весьма подозрительную личность.
Документов у Фрола, кроме отданного участковому паспорта, не оказалось, но во внутреннем кармане куртки он внезапно обнаружил небольшую книжечку – орденское удостоверение, которое брал еще перед отъездом в Столицу, чтобы предъявить в военкомате и забыл положить на место. Вид удостоверения весьма удивил бдительного участкового. Осторожно открыв книжечку, он сличил фамилию с паспортом, а затем вдруг хлопнул себя по лбу. Память у лейтенанта была действительно неплохой – он запомнил фотографию в газете, где улыбающийся Фрол демонстрировал журналистам только что полученную от Президента награду.
Дхар, с достоинством выслушав разъяснения, получил обратно свой паспорт, после чего был напоен чаем с брусникой. Лейтенант, узнав об исчезнувших в период коллективизации родственниках «гражданина Соломатина», задумался. К сожалению, он знал об этом даже меньше, чем его бородатый знакомый с экзотическим именем и мог лишь добавить, что работа в районном архиве уже ведется, и вскоре все невинно пострадавшие будут реабилитированы. Однако стоило Фролу упомянул о таинственном лесе, лейтенант внезапно оживился. Он оказался родом из Якши, и лес, вокруг которого из года в год менялись караулы, был ему хорошо известен. Первый кордон начинался почти сразу же за деревней, однако был вполне проходим – солдаты стерегли лишь узкую лесную дорогу. А вот дальше, за заброшенным лагерем, кордон был жестким, охватывая весь лес. О самом лесе говорили всякое, но лейтенант, не веривший, в силу своего служебного положения, в снежных людей, мог лишь предположить, что кто-то из раскулаченных, действительно, укрывался в еловой чаще, но есть ли там кто-либо в данный момент, сообщить затруднился. Солдаты ушли почти год назад, а за это время таинственный лес вполне мог опустеть.
В конце концов лейтенант не только показал Фролу грунтовку, ведущую через лес к брошенному лагерю, но, чувствуя себя виноватым перед заподозренным им орденоносцем, снабдил дхара плащом, накомарником и высокими сапогами, рассудив, что в курточке и кроссовках в лесу придется туго. Фрол, не став отказываться, поблагодарил лейтенанта и зашагал по лесной дороге, выслушав напоследок просьбу уговорить беглецов, буде таковые найдутся, зайти в Якшу и выправить у местного Анискина паспорта.
Деревенька исчезла за поворотом. Вокруг был только лес – неуютный, темный, сырой. Среди старых нахохлившихся елей не пели птицы, слышен был только негромкий шелест качавшихся на ветру тяжелых хвойных лап.
Фрол был неплохим ходоком, а в армии прилично бегал кросс. Дорога была хотя и узкой, но ровной, и дхара то и дело подмывало как следует пробежаться, тем более пройти предстояло, по словам участкового, не менее полусотни километров. Почти сразу он наткнулся на брошенный пост – у дороги стоял небольшой грибок, когда-то выкрашенный в защитный цвет, а сама грунтовка была перекрыта деревянным шлагбаумом. Почти исчезнувшая надпись «Закрытая зона. Проезд воспрещен» свидетельствовала, что именно здесь начинался кордон.
Через часа два Фрол остановился передохнуть, присев на старую поваленную ель. Стало ясно, что до темноты удастся пройти чуть больше половины пути, а ночевать придется прямо среди деревьев. Эта мысль не доставила особого удовольствия, и Фрол пожалел, что с ним нет его старого мотоцикла, который сразу бы решил все проблемы. Дхар без всякой радости поглядел на неровную, поросшую старой травой, дорогу – и внезапно понял, что мотоцикл не нужен. Мрачный лес, холмы, серое, покрытое низкими дождевыми тучами небо – не чужбина, родина, земля дхаров. Его предки только посмеялись бы, услыхав о двухколесной железной повозке. Им не нужна была техника, которой так гордились люди-«асхары»…
Усмехнувшись собственной непонятливости, Фрол снял плащ и сапоги, скатал, приторочил к рюкзаку. Затем стал посреди дороги, поднял лицо к серому небу и, взглянув на быстро несущиеся куда-то на запад облака, закрыл глаза.
– Истинный Лик… Ахно Хэйлу, – прошептал он по-дхарски и, все еще не отрывая глаз, почувствовал, как земля уносится куда-то вниз, распрямляются плечи, наливается силой тело. Страшные когтистые лапы уже не пугали, как когда-то в Столице. Здесь, на древней дхарской земле, Фрол впервые по-настоящему почувствовал себя Фроатом.
Он хотел хмыкнуть, но услышал что-то похожее на рычание. Это почему-то развеселило, но вместо смеха из горла донесся рев. Дхар, махнув огромной лапой, подхватил с земли рюкзак и скатку, свистнул, (свистеть он не разучился) и легко, огромными прыжками помчался вперед. Бежать было совсем нетрудно, дыхание оставалось ровным и свободным. Вначале Фроат подумал, что бежит слишком медленно, но, бросив быстрый взгляд вокруг, понял, что едва ли старый мотоцикл помог быстрее достичь цели. Впрочем, в давние годы дхарские богатыри славились тем, что умели опережать врагов, и пеших, и конных.
…Где-то через час дхар остановился, но не потому что устал, а просто из желания посидеть минуту-другую на траве. Лес был пуст, по-прежнему не слышалось птичьих голосов, а из низких туч начало накрапывать. Впрочем, дождь теперь был не страшен, и Фроат, вновь закинув рюкзак со скаткой за спину, продолжил путь. Теперь он боялся лишь одного – заблудиться, но успокаивал себя тем, что лесная просека, по которой он бежал, никуда не сворачивала.
Приближался вечер. Фроат уже подумывал, чтобы остановиться и разбить лагерь для ночлега, но внезапно лес расступился. Просека вывела его к каменистому предгорью, поросшему высокой травой и редким кустарником. Дхар остановился и, не выходя из лесу, осторожно огляделся. Дорога шла теперь вверх по склону, затем вновь исчезала в глубине леса, росшего на склонах невысокой горы. Где-то там был перевал, за которым по словам участкового, находился главный кордон.

Лагерь Фроат увидел почти сразу. У подножия горы вытянулся неровный квадрат, внутри которого можно было заметить невысокие серые сооружения, вероятно, уцелевшие бараки. По углам дхар разглядел бревенчатые вышки охраны. Ни в лагере, ни около него не было ни души. Фроат вспомнил рассказы про местные привидения и усмехнулся. Лагерь ничем его не заинтересовал, и дхар собрался, немного передохнув, направиться к перевалу, но тут слух уловил отдаленный лай. Фроат замер – где-то далеко, как раз там, где стояли бараки, лаяла собака. Дхар решил, что это может быть отбившаяся от охотников одичавшая псина, но внезапно залаяла вторая собака, затем еще несколько, и вскоре над опустевшим лагерем слышался звонкий собачий концерт.
Фроат решил не рисковать – его, мягко говоря, непривычный вид мог вызвать неприятности, и дхар, сняв рюкзак и присев на траву, закрыл глаза, пытаясь вновь ощутить себя человеком. Вскоре он почувствовал холод и, открыв глаза, убедился, что пора надевать сапоги. Он стал прежним, только на руке краснела ссадина – где и за что он успел зацепиться, Фрол так и не вспомнил. Одевшись, он достал из рюкзака револьвер в самодельной полотняной кобуре и прикрепил его под мышкой. Можно было идти дальше.
До лагеря оставалось не меньше трех километров. Фрол шел не спеша, прикидывая, что может быть за покосившейся серой оградой. Едва ли люди, скорее, стая одичавших собак, и тут оставалось надеяться только на револьвер. Дорога стала заметно лучше. Где-то за километр от распахнутых лагерных ворот Фрол увидел поваленный щит, на котором когда-то была надпись, но от букв теперь не осталось и следа. Впрочем, о чем там сообщалось, догадаться было нетрудно.
Лай стих, однако время от времени со стороны лагеря слышались какие-то звуки, и Фрол уже несколько раз подумывал, не достать ли ему револьвер.
Шагах в трехстах от ворот дхар остановился. У ворот и вдоль развалившегося забора никого не было, но что-то не пускало дальше, и Фрол внимательно осмотрелся. Справа все было пусто и голо, но слева он заметил ровный ряд деревьев, посаженных явно человеческой рукой. Дхар пригляделся и понял – за деревьями начиналось кладбище. Сквозь зеленые ветви был виден долгий ряд могил, над которыми стояли простые деревянные памятники с пятиконечными звездами. От погоста веяло страшным холодом. Фрол тут же вспомнил катакомбы под Столицей, но пересилил себя и, осторожно поглядывая по сторонам, направился прямо к ровной линии выросших за эти годы елей.
Могилы успели просесть, деревянные памятники покосились, некоторые рухнули, не уцелело ни одной надписи, однако Фрол, поглядев на облупившиеся звезды, рассудил, что здесь похоронены бойцы охраны. Один из памятников оказался выше прочих, звезда над ним была жестяная, вся проржавевшая, но табличка, сделанная из литого чугуна, сохранилась неплохо. Под жестяной звездой лежал майор НКВД Пров Иванович Евдокимов. Могил было много, и Фрол подумал, что слухи о поразившей лагерь эпидемии не напрасны. Под жестяной звездой лежал один Евдокимов, и дхар рассудил, что покойный майор был, судя по всему, здешним начальником. Его немного удивило, что он видит только могилы охранников, но, пройдя немного дальше, все понял – сразу же за этим кладбищем находилось большое поле, покрытое курганами братских могил. Некоторые из них были уже раскопаны медведями или росомахами, и в траве желтели развалившиеся кости. Здесь навсегда остались заключенные…
Фрол перекрестился и поспешил вернуться на дорогу, ведущую к воротам. Теперь стало ясно – все, от начальника до последнего зэка, погибли очень много лет назад, а значит, тот, кто был за оградой, не имел к давно брошенному лагерю никакого отношения.
У ворот дхар остановился и прислушался. Еще метров за сто он слышал доносившиеся из-за ограды голоса, несколько раз начинала лаять собака, теперь же, когда Фрол оказался рядом, все стихло. Дхар поежился, достал револьвер и заглянул за ворота.
…То, что было когда-то лагерем, поросло высокой травой, кустарником и желто-белыми цветами на высоких стеблях. Бараки, выглядевшие издалека почти целыми, вблизи оказались совершенно разрушенными. Крыши рассыпались, между бревенчатых стен тянулись к небу высокие деревья, вышки охраны покосились и держались каким-то чудом. Над мертвым лагерем стояла гулкая тишина, и Фрол готов был поклясться, что к этому страшному месту много лет никто не приходил. Он спрятал ненужный револьвер и шагнул за ворота, сразу же утонув по колено в высокой траве. Ничего интересного внутри не оказалось. Плац, когда-то аккуратно ухоженный, зарос особенно буйно, и, если бы не рухнувшие остатки того, что когда-то было трибуной, Фрол так и не понял бы, что перед ним. Сразу же за плацем стояли несколько небольших домиков, сохранившихся немного лучше, очевидно, служебные помещения и жилища охраны. Туда Фрол решил не идти и уже собирался повернуть назад, как вдруг где-то совсем рядом залаяла собака. Дхар дернулся, выхватил револьвер и оглянулся. Высокая трава стояла ровно, не шелохнувшись, вокруг по-прежнему не было ни души, но собака все лаяла, пока чей-то грубый голос не приказал:
– Тихо, Алмаз!
Лай оборвался, но Фрол почувствовал вокруг себя какой-то странный шелест, тихий шепот, словно его окружили десятки невидимок. Кожей ощущая чьи-то взгляды, дхар резко обернулся, но все оставалось по-прежнему, только в разрыве туч блеснуло неяркое солнце.
Чертыхнувшись, Фрол направился к ближайшему бараку. Он заглянул за рухнувшую стену, но внутри не было ничего, кроме выросшей почти в метр высотой травы. Если кто-то и прятался среди развалин, то во всяком случае не здесь.
– Эй! – не выдержал дхар. – Где вы все, елы?
– Да здесь мы, парень! – прозвучало у самого уха. – Слышь, какой сейчас год?
– Девяносто второй, – не думая, ответил Фрол.
– Вот черт! – отозвалась пустота. – Девяносто второй! Ну, приплыли… Ты что, парень, беглый?
Говоривший был где-то совсем рядом, но Фрол по-прежнему видел лишь высокую траву и почерневшие бревна рухнувшего барака.
– Да что вы пристали! – не выдержал он. – Вы-то кто?
– Мы-то! – недобро протянул кто-то, но тут в воздухе прошелестело «Шухер!» – и новый голос, хриплый, полный злости, проскрежетал: «Молчать, сволочи!»
Барак отозвался – загудел, заревел на сотню голосов.
– Да он все равно нас слышит!.. Сколько можно!.. Пошли вы, суки!
Фрол поспешил отбежать в сторону, но шум не утихал. Теперь голоса слышались из всех бараков, бешено лаяли собаки, кто-то невидимый приказывал замолчать. Вдруг грянул винтовочный выстрел, затем другой – и все стихло.
– Психи! – выдохнул сбитый с толку и изрядно напуганный Фрол. – А ну вас, елы! Сходите с ума сами!..
Он повернулся, чтобы побыстрее покинуть жуткое место, но внезапно чей-то голос, властный, явно привыкший повелевать, остановил его.
– Погодите, товарищ!
Невидимый стоял совсем рядом, в нескольких шагах.
– Вас можно на несколько слов?
– Можно, – согласился дхар. – Только перестаньте прятаться! «Зарница» здесь, что ли?
В ответ послышался негромкий смех.
– Мы не прячемся, просто вы нас не видите. Я стою прямо перед вами. Моя фамилия Евдокимов. Майор Евдокимов…
Фрол вспомнил надпись на чугунной плите, и его передернуло.
– Вы, я вижу, человек храбрый. За эти годы сюда заходили несколько каких-то граждан в очень странной форме, но они сразу же убегали. Один даже пытался стрелять…
Это обстоятельство показалось невидимому майору очень забавным, и он вновь коротко рассмеялся.
– Вы нас можете увидеть, когда стемнеет. Могу я узнать вашу фамилию?
– Сдаюсь, – вздохнул дхар. – Соломатин Фрол Афанасьевич, Кировская область, поселок имени Шестнадцатого Партсъезда, русский, холост, сержант запаса, елы. Галлюцинациями до сегодняшнего дня не страдал.
– Мы не галлюцинация, товарищ Соломатин. Я начальник особого лагеря при Кировском управлении Гулага…
– Ага, – буркнул Фрол. – Под жестяной звездой.
– Да, – спокойно согласился невидимый. – Мы все остались там. Какая-то эпидемия… Я умер одним из последних, это было в июне 1938-го… А потом мы все вновь оказались здесь, и с тех пор это повторяется каждый день. Для меня и для остальных здесь все совершенно реально.
Фрол еще раз огляделся, все еще думая о каком-то нелепом розыгрыше, но в мертвом лагере по-прежнему было пусто.
– Вы вот что, товарищ майор НКВД… Не люблю, елы, в жмурки играть! Когда стемнеет, подойду к воротам, тогда и поговорим. Идет?
– Хорошо, – согласился голос. – Буду ждать вас в полночь.
…Очутившись за пределами лагеря, Фрол еле подавил в себе желание бежать что есть духу. Он чувствовал, что ему в спину по-прежнему смотрят и не хотел ронять себя даже в глазах призраков. Дхар, не особо торопясь, добрался до опушки, прошел немного вглубь леса, чтобы проклятый лагерь исчез за деревьями и без сил рухнул на траву.
Он ожидал встретить всякое – но не такое. Дед рассказывал об оборотнях, яртах, о февральских волках, но о лагерях, населенных призраками, слышать не приходилось. Впрочем, на встречу в полночь, Фрол решил идти. Он привык держать слово, даже если оно было дано давно сгинувшему майору НКВД.

…Поздний летний вечер уже начал спускаться над предгорьем, из лесу тянуло холодной сыростью, и Фрол плотнее завернулся в длиннополый плащ из плотной ткани. Он с тоской подумал о свитере, который бы здесь явно не помешал, и не спеша направился к лагерю. Пройдя где-то полдороги, Фрол понял, что лагерь смотрится теперь по-другому – среди мертвых развалившихся бараков горел свет. Вначале он был еле заметен, но постепенно, по мере того, как тьма окутывала окрестности, становился все ярче. Дхар мог уже разглядеть горящие прожекторы на вышках и большие фонари над самыми воротами. Фрол, решив не удивляться, ускорил шаг.
Да, лагерь был освещен, но, подойдя ближе, дхар понял, что это уже другой лагерь. Забор стоял ровно, исчезли проломы, над высокими ровными досками змеями вилась колючка, ворота, бессильно распахнутые днем, теперь были плотно заперты. Но изменилось не только это – на вышках темнели чьи-то силуэты, а у ворот в свете фонарей застыл караульный с карабином, штык которого отблескивал в электрических лучах. Несмотря на яркий свет, фигуры на вышках и силуэт караульного у ворот казались бледными, полупрозрачными, но по мере того, как тьма накатывалась на пологий склон, призраки наливались плотью, и Фрол мог уже различить зеленый цвет формы и яркие пятнышки петлиц на гимнастерках.
Он остановился у ворот, не доходя нескольких шагов до стоявшего на посту караульного. Молодой парень замер по стойке «смирно», направив штык карабина прямо в зенит, но глаза его с испугом глядели на дхара.
– Привет, – хмыкнул Фрол, – как служба?
Часовой не ответил, но быстро кивнул. Взгляд его стал совсем жалким, словно солдат готов был заплакать. «Под какой звездой лежишь, парень?» – подумал Фрол и поглядел на часы – до полуночи оставалось две минуты. Дхар хотел поговорить со странным часовым, но тут отворилась калитка, которой днем не было и в помине, и за ворота вышел широкоплечий, очень крепкий на вид человек в темно-зеленой форме, фуражке со звездой и с широкой портупеей, которую оттягивала желтая кобура. При виде его часовой окаменел.
– Вы точны, товарищ Соломатин!
Майор Евдокимов протянул плотную округлую ладонь. Дхар автоматически подал руку, но пальцы зачерпнули пустоту.
– Извините, совсем забыл, – майор покачал головой. – Увидел живого человека и обрадовался… Давно здесь никого не было! Хорошо, что вы пришли, завтра мне надо будет что-нибудь сказать осужденным. Мы еле загнали их в бараки…
– Вы товарищ майор, вот чего…
Фрола так и тянуло перейти на привычное «ты», но что-то останавливало – все-таки он разговаривал с призраком.
– Что тут, елы, происходит? Сталин помер, всех давно реабилитировали, таких, как вы, на пенсию отправили. Чего вы с ума сходите?
– Я бы лично рад сойти с ума, – жестко усмехнулся Евдокимов. – Да, товарищ Сталин умер, мы знаем. Нам сказал это один заброда прежде, чем свалиться в обморок… Наши осужденные уже не нуждаются в реабилитации – так же, как и я в пенсии. Не знаю, сможете ли вы нам чем-нибудь помочь. Во всяком случае, рад поговорить с живым человеком…
– Да я не совсем человек, товарищ майор.
Лицо Евдокимова дернулось, и Фрол поспешил объясниться.
– Я дхар. Может, слыхали?
– А-а-а, – майор с явным облегчением кивнул. – Слыхал, конечно! Насколько я знаю, дхары жили в этим местах, пока не выразили желание добровольно переселиться, чтобы принять участие в стройках пятилетки. Там, за горой, была их деревня. Но почему вы говорите, товарищ Соломатин, что вы…
– Потому, – перебил его Фрол. – Выразили желание, значит? Добровольно, елы?
– Постойте, постойте, – задумался майор. – Старик, что приходил как раз перед эпидемией, говорил, будто он из каких-то серых дхаров. Он просил, чтобы мы не трогали камни у горы…
– Камни у горы… – Фрол замер. – Камни? Дхори Арх?
– Большие гранитные валуны. Они стояли кругом, там были еще какие-то могилы. И старик сказал…
– Стоп, – прервал его дхар, – давайте-ка, елы, по порядку…
– Да, – кивнул майор, – извините. Нам действительно есть о чем поговорить, товарищ Соломатин. Пригласил бы вас к себе, но у вас нет разрешения на посещение лагеря. Понимаю, со стороны это выглядит странно, но, наверное, в аду тоже строгий порядок.
– Наверное, елы, – легко согласился дхар. – Ну ладно, начальник, так чего там с камнями было?

Утро застало Фрола в пути. Он встал еще до рассвета и быстро пошел по дороге, ведущей к перевалу, стараясь не смотреть налево, где оставался лагерь. Там еще горели огни, слышался собачий лай, но дхар шел не оглядываясь, и вскоре ветви старых елей, закрыли каменистый пустынный склон. Лай затих вдали, и Фроат облегченно вздохнул. Большая часть пути осталась позади, и он вновь подумал, что скажет тем, кого встретит в таинственном лесу.
Остатки кордона он заметил сразу же за перевалом. Среди поляны стояли несколько покинутых домиков, за ними тянулись ряды аккуратных деревянных бараков, рядом горбился брошенный «ЗИЛ» со снятыми колесами и выбитым передним стеклом. Дорогу преграждал очередной шлагбаум, а за ним Фрол с немалым удивлением обнаружил два ряда траншей и большой блиндаж. Лес охраняли действительно на совесть.
Прямо за блиндажом начиналось просека, перед которой вились ряды колючей проволоки, а дальше угрюмо темнела лесная опушка. Фрол, без особого труда перебравшись через «колючку», уже собрался идти прямо в лес, но тут же прикинул, что просека слишком аккуратно расчищена. Будь он, скажем, командиром на этом кордоне, то именно здесь разместил бы минное поле. Мгновенно похолодев, Фрол обругал себя за беспечность и, перебравшись обратно за проволоку, стал внимательно осматриваться. Шагах в двадцати он заметил столб со щитом. Подойдя ближе, дхар вновь как следует обругал себя: надпись честно предупреждала, что за ней начинается минное поле. Фрол нашел камень покрупнее и кинул прямо на просеку. Камень подпрыгнул, покатился и замер. Дхар подумал было, что мины перед уходом сняли, но на всякий случай решил повторить опыт. На этот раз камень был поменьше, но хватило и его: над землей взлетел черно-желтый фонтан, по барабанным перепонкам ударил грохот, и взрывная волна прижала Фрола к земле.
– Сапожники, елы! – пробормотал обозленный дхар. – Хоть бы мины сняли!..
Он прислушался. Вокруг, на брошенном кордоне, и на близкой лесной опушке, было тихо, но вдруг что-то чуть заметно зашелестело. Ветви дрогнули, огромный черный силуэт мелькнул в просвете между елями. Фрол замер. Громадная голова на секунду выглянула из ветвей и тут же пропала.

Глава 8. Пророчество Гхела

С минами Фрол, служивший в артиллерийской разведке, дела почти не имел. Миноискатель, правда, держать в руках приходилось, но здесь, среди дикого леса, отыскать его было весьма затруднительно. Дхар решил не спешить и направился вдоль кордона, поглядывая то на начиненную смертью просеку, то на недоступную чащу. На опушке было пусто, но Фрола не оставляло чувство, что из-за деревьев за ним наблюдают. Пройдя около километра, он вдруг заметил, что через просеку идет узкая тропа, обозначенная воткнутыми в землю еловыми ветками. Фрол обрадовался и уже хотел свернуть к лесу, но вовремя остановился – в проходе могло быть оставлено несколько мин для незваных гостей. Он решил не рисковать и направился дальше.
Где-то метров через триста Фрол наконец нашел то, что искал. Просека в этом месте заметно сузилась, к тому же посреди нее зияли две свежие воронки. Таким образом, по крайней мере половина пути, там, где разорвались мины, была безопасна. Отметив это место, дхар повернул назад и, побродив среди брошенных бараков, подобрал длинный железный прут. На миноискатель этот никак не походило, но выбирать было не из чего.
Фрол никогда не завидовал саперам и теперь лишний раз убедился в своей правоте. К счастью, песчаная почва на просеке была мягкой, щуп входил в нее легко, но все равно, каждый шаг давался с огромным трудом. То и дело железо утыкалось во что-то твердое, и требовалось каждый раз обходить опасное место. Вскоре Фролу стало жарко, легкий рюкзак начал оттягивать плечи, приходилось то и дело вытирать выступающий на лбу пот. За час дхар еле-еле сумел добраться до первой из воронок, где можно было передохнуть.
Вокруг по-прежнему не было ни души, но, вглядевшись в близкую уже опушку, Фрол заметил, что в нескольких местах высокая трава на пригорке время от времени чуть заметно колышется. Итак, за ним следили, причем, как прикинул дхар, по меньшей мере двое. Не только бежать, но и залечь под выстрелами на утыканном минами пространстве было невозможно, и оставалось надеяться, что у неизвестных хватит терпения подождать встречи лицом к лицу.
Последний отрезок пути, между воронкой и опушкой, оказался самым трудным. Земля была нашпигована металлом, Фрол чувствовал, что еще немного – и рука со щупом может дрогнуть. Когда до травы на опушке оставалось метра полтора, дхар собрался с силами и легко перепрыгнул через узкую желтую полосу. Сапоги утонули в траве, Фрол выпрямился, огляделся и облегченно вздохнул: полоса смерти осталась позади. Перед ним лежала неширокая, не более двух метров, травяная опушка, за которой начинался лес. Дхар облегченно вздохнул и присел на землю.
Отдохнуть, впрочем, не удалось. Где-то через минуту Фрол услыхал совсем рядом шаги и, открыв глаза, увидел прямо перед собою крепкого рыжего парня в темном комбинезоне, какие обычно носят танкисты. Ствол «калаша» смотрел прямо на дхара. За парнем в комбинезоне стояли двое, куда выше его ростом, широкоплечие, в старых, местами порванных ватниках. Все трое обросли внушительными бородами. Взгляды бородачей не обещали ничего хорошего.
– Эннах! – дхар не спеша встал.
Бородачи переглянулись, один из них неохотно буркнул: «Энна». Фрол сделал шаг вперед.
– Стой, где стоишь! – рыжий передернул затвор автомата.
– Асгум, эд-эрх, – произнес Фрол как можно вежливее, но с легкой иронией. Он решил говорить только по-дхарски, но его собеседники явно предпочитали русский.
– Ишь, воспитанный! – хмыкнул парень с «калашом». – Ну, спасибо. Арман, стало быть… Оружие есть?
– Есть, – кивнул Фрол, – револьвер.
– А, так ты и по-русски знаешь? – восхитился рыжий. – А ну, кидай-ка ствол, полиглот. Да не вздумай дурить, враз порешу!
Фрол отстегнул кобуру и положил ее на землю. Нож, о котором он умолчал, дхар решил пока не отдавать.
– Лихо ты через мины шел! Мы все думали, взорвешься или нет. Чего через проход не захотел?
Фрол пожал плечами. По тону говорившего он понял, что был прав – в проходе его ждал сюрприз.
– Ученый, значит? Ну че, шлепнуть тебя тут, гэбэшник чертов или на минах попляшешь?
– Да асха лахэ, – внезапно сказал один из парней в ватнике. Рыжий недоверчиво поглядел сначала на него, потом на Фрола и наконец вздохнул:
– Ладно, пусть катится. Слышь, стукач, можешь идти, мы не будем стрелять. Дойдешь – твое счастье.
– Я не стукач! – не выдержал Фрол. – Я к вам шел. Я – дхар. Мой дед жил здесь, его звали Митх… Дмитрий Соломатин…
– Мариба дхор са? – поинтересовался один из бородачей, поглядывая на Фрола с явным интересом. – Аст но?
Говорил он быстро, с непривычным для слуха произношением, но Фрол понял, что его спрашивают о племени и дхарском имени.
– Ас мариба дхор. Аст но – Фроат кна Астфану.
– Ну дает! – рассмеялся парень с автоматом. – Еще скажи, что ты Гхел Храбрый! Да какой ты к чертям собачьим серый дхар? Катись, пока не порешили!
Фрол хотел объясниться, но кровь уже ударила в голову. Здесь, на дхарской земле, где княжили его предки, ему, потомку Фроата Мхага, не верят! Его считают стукачом! Фроат почувствовал, как бешено забилось сердце, задергались от напряжения мышцы. Ветви елей внезапно оказались совсем рядом, секунда – и автомат, вырванный огромной когтистой лапой, улетел куда-то за деревья. Вторая лапа лениво щелкнула рыжего по носу, отчего тот рухнул навзничь и закатил глаза. Бородачи в ватниках отшатнулись, но в глазах у них, как показалось Фроату, мелькнул огонек одобрения.
Через минуту Фрол, вновь став прежним, уже склонился над лежавшим на земле скептиком. Тот был без сознания.
– Ничего, – спокойно заметил один из бородачей по-русски, – оклемается… Меня зовут Рох. А это мой брат Лхаст.
Они обменялись рукопожатиями, причем руки братьев оказались чуть ли не вдвое шире, чем у Фрола, да и ростом они были заметно повыше. Дхар в очередной раз убедился, что его рост, служивший предметом зависти Келюса, среди соплеменников считается едва ли не ниже среднего.
Один из братьев, Лхаст, наклонился над упавшим и легко провел ладонью над его лицом.
– Сейчас ему станет лучше, – уверенно заявил он. – Не обижайся Фроат. Серж не серый дхар, его отец из белого племени, мать – вообще из «черных». Ему неведом Истинный Лик.
Теперь Лхаст говорил по-дхарски.
– А почему он Серж? – удивился Фрол. – Разве это наше имя?
Он тоже перешел на дхарский, хотя и несколько стыдился своего произношения. Однако братья вполне его понимали.
– У него нет дхарского имени, – пояснил Рох. – На языке мосхотов его зовут, конечно, Сергей, но ему почему-то нравится быть Сержем.
Рыжий Серж, наконец, открыл глаза и, приподнявшись, испуганно поглядел на Фрола. Тот уже успел спрятать револьвер и приводил в порядок одежду. Плащ не пострадал, но на рубашке отлетели пуговицы.
– Извини, Фроат! – выдохнул Серж, не без труда вставая. – Думал, гэбэшник ты. Рост у тебя для «серого» неподходящий…
Серж тоже перешел на дхарский; впрочем, слово «гэбэшник» было произнесено, само собой, по-русски.
– Рост – это да, – согласился Фрол, – это я не в батю… Ну что, мир?
Они пожали друг другу руки, и Серж отправился искать улетевший куда-то автомат. Грозное оружие было найдено метрах в пятидесяти – «Калаш» висел, зацепившись ремнем за ветку. Тем временем Рох и Лхаст рассказали, что заметили Фрола сразу и хотели его окликнуть, чтобы показать безопасную дорогу, но Серж был против, считая, что гость – явно из гэбэшников. Как понял Фроат, гэбэшников здесь ни разу не видели, но привыкли опасаться.
Наконец все вновь собрались вместе и не спеша направились вглубь леса. Шли гуськом, один за другим; Рох объяснил, что сходить с тропы опасно – кое-где были установлены мины, а в некоторых местах незваных гостей поджидали самострелы с натянутой тетивой из медвежьих жил. Те, кто жил в лесу, имели время продумать систему обороны до мелочей. Всю дорогу Фрола тянуло расспросить своих новых знакомых о том, что здесь творится, но Серж и братья сами закидали его вопросами. Фролу пришлось выступить в роли историка, политического обозревателя и даже экономиста. Как он понял, до августа прошлого года дхары узнавали новости от солдат, стоявших на кордоне. Там же они выменивали одежду, обувь, соль и даже батарейки для коротковолнового приемника. За счет чего происходил обмен, ему не сказали, а дхар решил пока не уточнять. После того как солдаты спешно снялись с места и ушли, дхары начали выходить из лесу, однако только ночами и недалеко. Батарейки в приемнике сели через два месяца, и теперь Фролу пришлось рассказывать обо всем, что случилось в стране за этот непростой год. Известие о том, что он защищал Белый Дом (про орден дхар на всякий случай умолчал) было принято неоднозначно. Серж откровенно позавидовал, прибавив, что еще не расплатился с коммунистами по полному счету, братья же рассудили, что дхары не должны вмешиваться в дела мосхотов. То, что происходило в прошлом августе у бетонных баррикад, не касалось их племени. Фрол предпочел не спорить – он еще слишком мало знал о здешних правилах и традициях.
Наконец парни кое-что рассказали сами. Рох и Лхаст были потомками тех, кто ушел в лес в начале 30-х. Они здесь родились и ни разу, если не считать коротких ночных вылазок, не покидали этих мест. А вот Серж оказался родом из Курска. Шесть лет назад он попал в Афганистан, перессорился с «дедами» и в результате угодил в дисбат, откуда и бежал. Про дхарский лес ему рассказал отец, слыхавший о нем от своего деда. Сержу повезло – он добрался сюда со стороны Чердыни, умудрившись прибиться к одной из рот, направляемых на кордон и в первую же ночь сумел перебраться через минное поле. Теперь, узнав о переменах, рыжий мог лишь сожалеть, что пересидел все годы в этой глуши. Парень явно не довоевал, и Фрол подумал, что давать такому «калаш», пожалуй, не стоит.
Тропинка долго плутала между деревьями, несколько раз пересекала неширокие ручьи, ныряла в ложбины и наконец вывела на большую поляну, посреди которой стоял бревенчатый дом. Рядом с ним были вырыты несколько землянок, а чуть дальше находился длинный, сколоченный из толстых досок стол.
На поляне было пусто. Рох пояснил, что мужчины ушли на охоту, женщины отправились за ягодами, но через час-другой все должны собраться. Впрочем, кто-то здесь явно оставался. Из домика выскочила собачонка, а вслед за нею на крыльцо вышел высокий, еще выше Роха и Лхаста, седой старик, одетый в такой же ватник. Рох махнул рукой, старик кивнул в ответ и, неторопливо, чуть прихрамывая на левую ногу, направился к ним.
– Это наш отец, – шепнул Лхаст Фролу, – его зовут Вар, сын Сатфа. Он – последний из Беглецов.
– Он старший? – догадался тот.
– Да. Мы избрали его кна-гэгхэном.
Фрол вспомнил, что в отсутствие князя племенем управляет выборный «сын князя» – кна-гэгхэн.
Собачонка, подбежав к дхару, деловито обнюхала его сапоги, а потом завиляла хвостом и даже попыталась подпрыгнуть, чтобы свести знакомство покороче. При этом, как отметил Фрол, она ни разу не залаяла. Между тем старик подошел к гостю, вопросительно поглядев сначала на него, а затем на сыновей.
– Он дхар, – пояснил Рох, – серый дхар. Он знает Истинный Лик.
– Эннах, – негромко проговорил кна-гэгхэн. – Кто ты и откуда, серый дхар?
Фрол помедлил, вспоминая полузабытые дхарские слова.
– Соломатин я, Фрол Афанасьевич. Моего деда переселили отсюда в Киров… в Вятку. Недавно я узнал, что кто-то ушел в лес и решил приехать.
Вышло не особо понятно и совсем не убедительно, но старик лишь кивнул в ответ.
– Ты Фрол? – спросил он наконец. – У тебя нет дхарского имени?
– Он сказал, что его зовут Фроат. Фроат, сын Астфана, – поспешил вставить Серж.
Услыхав это, старик вздрогнул, сделал шаг вперед, подойдя к Фролу почти вплотную.
– Как? Фрол, он сказал правду?
– Да, – растерялся дхар, – Фроат меня зовут. Мой отец – Астфан, сын Митха, то есть, Афанасий Дмитриевич…
Старик задумался.
– Да, конечно… Среди мосхотов даже серое племя забыло наши обычаи. Раньше, Фроат, никто бы не позволил ни тебе, ни твоему отцу носить такие имена. Их могли получить только потомки Фроата Мхага.
– И сейчас это так, – удивился дхар, – только в нашей семье…
Фрол растерянно умолк. То, что он был потомком Фроата Мхага, всегда воспринималось им просто как семейная легенда. Но здесь, в дхарском лесу, он почувствовал себя чуть ли не самозванцем.
– Хорошо, – Вар внимательно поглядел на смущенного дхара, затем на сыновей. – Мы еще поговорим об этом, сын Астфана. Нам надо поговорить о многом… Пока же будем называть тебя Фролом. Ты не будешь возражать?
Фрол пожал плечами, ему, собственно, было все равно. Странное дело, Келюс и Варфоломей Кириллович часто называли его по-дхарски, здесь же все было наоборот.
– Пойдем, – кивнул старик, – тебя сейчас покормят, Фрол. А потом заглянем ко мне…
Братья отвели Фрола к деревянному столу. Серж сбегал в одну из землянок, притащив большой кусок вяленого мяса и чугунок с уже остывшей картошкой. Хлеба не было, и дхар рассудил, что в окруженном минными полями лесу его вряд ли легко достать. Он успел проголодаться, поэтому ел с аппетитом, не забывая расспрашивать своих новых знакомых о здешнем житье-бытье. Вскоре он узнал, что с едой особых проблем нет, поскольку дичи в лесу хватает, кроме того, Беглецы успели захватить с собой достаточно картошки, которая, несмотря на нелегкий климат, росла неплохо. Проблемы бывали лишь с солью, но в последние годы удавалось доставать ее у солдат. Выращивали также лук, чеснок и кое-что из зелени. Как бы ненароком Фрол поинтересовался, хватает ли на всех места. Его уверили, что лес большой и может прокормить не только сотню, но и всю тысячу. Фрол, не выдержав, спросил напрямую. Братья переглянулись, начали что-то прикидывать, наконец Рох сказал, что сейчас здесь живут восемнадцать дхарских семей, то есть, где-то под пять десятков человек, в том числе около двадцати взрослых мужчин. Фрол заметил, что сотни никак не получается, но Лхаст, несколько пренебрежительно махнув рукой, пояснил, что чуть дальше живут еще несколько семей белых и даже три семьи черных дхаров. При этих словах рыжий Серж сник, посмотрев на Фрола как-то виновато. Дхару тоже стало не по себе. Дед ничего не рассказывал ему о том, что соплеменники как-то разделялись, да еще почему-то по цветам. Фрол не выдержал и спросил об этом у Роха. Тот, весьма удивившись, пояснил, что племя «серых» всегда считалось первенствующим, из этого племени происходили дхарские князья, и только «серые» умели принимать Истинный Лик. Все это говорилось так, словно Фрол был ребенок, почему-то не выучивший таблицу умножения. Он не выдержал и попытался возразить, но Фрола не стали слушать. Лхаст лишь заметил, что мосхоты сбили уцелевших дхаров с толку, если даже потомок Фроата Мхага не видит разницы между собой и каким-то «черным», попросту говоря, диким чугом.
Фрол отвернулся. «Чугами» дразнили дхаров победители-русские, «чугом» называл его Волков…
Братья, явно не обратив на это внимания, продолжили рассказ. Из Беглецов, ушедших от НКВД, в живых оставался только их отец, старый Вар. Фрол удивился, но Рох пояснил, что в лес успели уйти, главным образом, старики и дети. Мужчины вместе со взрослыми членами семей были вывезены раньше и не сумели бежать. Многие погибли от болезней, особенно в первые годы, а некоторые ушли из лесу в конце пятидесятых, узнав о смерти Сталина. За последние годы в лес сумело пробраться только трое, одним из которых и был Серж. Дхары начали постепенно забывать о тех, кто ушел в таинственный лес, принимая рассказ о них за очередную легенду, подобную сказаниям о Ранхае и Гхеле.
Несколько раз приезжие высокие чины по громкоговорителю предлагали дхарам выйти из лесу, обещая полную безопасность, но последовать этому совету решились немногие. Впрочем, с солдатами давно научились ладить, и уход их был воспринят без особой радости. Тут Фрол, вновь не выдержав, поинтересовался, что дхары собираются делать теперь, когда блокада снята, а власть, столь долго их преследовавшая, пала. Братья на минуту задумались, наконец Рох заметил, что это должно решать Великое Собрание – Ахусо Т'Йасх, но многие из тех, кто родился здесь, едва ли захотят вернуться в большой мир. Кроме того, добавил он, понизив голос, скоро должен прийти эннор-гэгхэн. А уж Владыка Вечноживущий знает, что делать дхарам. Фрол вспомнил скептическую физиономию Келюса, но вновь промолчал.

Старый Вар ждал гостя в доме, сидя на простой деревянной лавке и читая огромную книгу в переплете из тонких деревянных дощечек.
– Садись, Фрол, – кивнул он.
Старик еще какую-то минуту смотрел в книгу, дочитывая страницу, затем аккуратно захлопнул деревянный переплет и положил рукопись на лавку.
– Это летопись дхаров. Наверное, у меня осталась последняя. Всего их было три, эта написана по приказу самого Ранхая.
– А я встречал потомка Ранхая, – вспомнил Фрол, – его зовут Виктор Ухтомский. Он хочет перевести «Ранхай-гэгхэн» на язык мосхотов.
– Вот как? – усмехнулся Вар. – Князья Ухтомские не забыли, какой они крови? Ты расскажешь мне об этом, Фрол, но позже…
Кна-гэгхэн замолчал, глядя куда-то вниз, на черные доски пола. Затем вздохнул.
– Ты пришел в наш лес, когда дхары на воле уже забыли о Беглецах. Здесь все будут тебе очень рады. Ты расскажешь нам о том, что сейчас там, за Пех-рой…
Он вновь о чем-то задумался, потом повторил:
– Да, мы рады тебе. Но ты пришел не в обычный день. И это странно…
Фрол удивился. Ни церковных, ни даже светских праздников сегодня не намечалось.
– Нынче Гхелов день, – Вар укоризненно покачал головой. – Вы уже забыли об этом среди мосхотов. В этот день погиб Гхел Храбрый, это день скорби, но вместе с тем и день нашей надежды… Мы поговорим и об этом, но вначале я хочу послушать тебя. Мне кажется, Фрол, ты пришел к нам не просто с новостями о здоровье Президента.
Тут уж пришлось задуматься Фролу.
– Как бы это, елы, сказать, Вар-гэгхэн…
Он пытался говорить по-дхарски правильно, но «елы» поневоле сорвалось с языка.
– Я не гэгхэн, – улыбнулся старик. – По-русски моя должность называется «завхоз». Слушаю тебя, сын Астфана…
Пришлось рассказывать. Получалось не особо гладко, но в целом дхар справился. Старик слушал внимательно, но, когда Фрол, удовлетворенно вздохнув, замолчал, вновь усмехнулся, покачав головой:
– Это дела мосхотов. Ты, Фрол, напрасно радовался смене власти. Цари мосхотов, как бы они себя не называли, всегда будут нашими врагами, и если это все новости, то не стоило везти их так далеко. Но ведь это не все? Ты видел и узнал куда больше, иначе ты бы не стал ехать, как говорят мосхоты, за тридевять земель.
Фрол хотел перевести разговор на движение дхарского возрождения «Оллу Дхор», открытие первой дхарской школы в Сыктывкаре и готовящееся переиздание дхарского словаря. Но старик взглянул ему прямо в глаза – и дхар решился. Торопясь, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, он рассказал обо всем, начиная со страшной ночи у Белого Дома. От волнения Фрол то и дело переходил на русский, но старик слушал, не перебивая, лишь время от времени кивал. Лицо его оставалось невозмутимым, лишь когда Фрол рассказал о таинственном князе Семене и Первом канале, по которому к Владыка Молний получал автоматы, Вар жестко усмехнулся и, жестом остановив дхара, открыл тяжелую книгу.
– Мы знали это, сын Астфана, – вздохнул он, листая большие твердые страницы, и Фрол с удивлением понял, что книга написана на бересте. – Вот, смотри. Это писалось еще при жизни Гхела.
Он показал дхару страницу, испещренную странными знаками, но Фрол лишь покачал головой. Древнего дхарского письма он не знал.
– Я прочту, – понял его Вар. – «В год Черной Рыси, в десятый год княжения Гхела достославного, мужа доблестного, вновь пришел безбожный Сумх, князь мосхотский. И привел он с собою войск бесчисленное множество – и пеших, и конных, и срубил ладьи на Пех-ре, и повел воинов своих прямо к Дхори Арху. Продал же он душу тому, кого поминать здесь не станем, и получил взамен молнии огненные. И поражали те молнии богатырей дхарских, и доспехи пробивали, и стены жгли. И хвалился князь Сумх дхаров покорить, князя Гхела в полон взять, Дхори Арх же по камню разметать…»
Старик закрыл книгу, помолчал, вновь отложил рукопись и кивнул Фролу, прося его продолжить. Дхар послушался, доведя свой рассказ до дня, когда он решил ехать на Печору. Смолчал он лишь о Варфоломее Кирилловиче, зато о лагере призраков поведал со всеми подробностями, добавив, что валуны, которые были сброшены со склона, могли быть камнями Дхори Арха. Старик ничуть не удивился.
– Они разрушили Дхори Арх и были прокляты. Не жалей их, Фрол! Только когда Сердце дхаров вновь забьется, их души обретут покой. Но не мне восстанавливать Теплый Камень.
Он внимательно посмотрел на Фрола и продолжил:
– Ты искал здесь наших лекарей. Мы не забыли то, что знали наши предки, но твоему другу помочь не сможем…
– Как? – ахнул Фрол. – Но ведь дед говорил…
– Нет. Мы могли бы спасти тебя, но не твоего друга. Он не дхар.
– Ну и что? – не понял Фрол. – Да что у вас тут творится, Вар-гэгхэн? Белые, черные, серые! Француз… Николай – он не дхар, ну и что? Да он… Эх!
И он в отчаянии махнул рукой.
– Не обвиняй нас, Фрол, – мягко проговорил Вар. – Ты не так меня понял. Мы не можем вылечить твоего друга, ведь то, что спасет дхара, не спасет человека. Мы не люди, Фрол. Во всяком случае, не такие люди, как все.
Дхар молчал, понимая, что теперь Николая могло спасти только чудо. Он вспомнил лицо Келюса, которое видел ночью, страшное, чужое, и содрогнулся.
– Значит, мы не люди? – вздохнул он наконец. – Дед говорил, что раньше, очень давно, на Земле жили только дхары. Потом люди стали истреблять нас, и тогда дхары научились превращаться. Кроме тех, которые одичали и стали «чугами»…
– Я тоже слыхал это. Многие дхары утратили Истинный Лик и стали просто слабыми людьми, забыв и нашу мудрость, и нашу славу. Поэтому мы, серые дхары, гордимся тем, что не забыли, кто мы есть… Значит, Сумх-гэгхэн до сих пор получает «калаши»?
Слово «калаши» старик произнес четко, метнув на Фрола быстрый взгляд. Дхар понял, что Вар разбирается не только в древних легендах.
– Да, наверное… У них теперь снова есть скантр. Не знаю, включили ли они снова Первый канал…
– Меха и красные камни нужны всем, – глаза Вара блеснули. – И вашему Президенту тоже. Значит, остановить это можно, только уничтожив скантр?
– Выходит так, – пожал плечами Фрол. – Да только к нему и не подойти. Вот елы, в руках же был! А теперь… Разве что армию собрать…
– Ты забыл Дхори Арх. Его сила больше, чем сила скантра. Он сильнее даже того, что ты назвал «Ур Самху».
Фрол не без труда сообразил, что именно так Вар перевел «Око Силы».
– Так Дхори Арх же разрушен, – удивился он. – Его должен восстановить только эннор-гэгхэн!
– Да! – согласился Вар. – Эннор-гэгхэн… Ты сам напомнил об этом, Фрол!.. Ты рассказал много важного, но забыл о самом главном.
– О чем, елы? – удивился Фрол. – Я вроде…
– О себе самом.
Дхар потер лоб.
– Ну, снова-здорово! Да что я-то? Ну, Соломатин Фрол Афанасьевич, Кировская, область… Паспорт показать, что ли?
– Не надо, – усмехнулся старик. – Значит, ты Соломатин… Здесь жили Соломатины, один стал известным ученым, написал учебник. Его дхарское имя Рох, как и у моего сына.
– Так это же прадедов брат! – обрадовался Фрол. – А прадеда звали Дмитрий Геннадиевич – Митх, сын Гхела. Потом прадед умер, деда выселили по оргнабору…
– Да, – прервал его старик, – помню. А сейчас, Фрол, ты расскажешь о себе и своей семье как можно подробнее. Поверь, я спрашиваю не из любопытства.
– Вот, елы, отдел кадров! – пробурчал Фрол, но спорить не стал.

Разговор был долгий. Наконец Вар, поблагодарив гостя, предложил ему, пока все не собрались, погулять по лесу. Рох, старший сын старика, взялся его сопровождать. Фролу лес успел несколько поднадоесть, но он понял, что его присутствие здесь почему-то кажется лишним. Дхар решил не возражать и отправился любоваться природой.
Лес и вправду был красив. Кроме привычных елей то и дело попадались островки дубов и даже берез, с небольшого холма сбегал ручей с прозрачной, почти сладкой водой. Все это было приятно, но Фрол хотел увидеть места, где живут дхары. Однако Рох уверенно вел его по глухим лесным тропам, а на все просьбы отвечал, что у гостя еще будет возможность со всеми повидаться.
Впрочем, кое-что удалось заметить. Большая поляна была превращена в огород. Рядом с грядками пристроились две большие теплицы, дхар вновь убедился, что блокада леса, особенно в последние годы, была достаточно прозрачной.
Тропа, по которой шли Фрол и Рох, внезапно свернула прямо в чащу, закружила между огромных мрачных елей и вскоре вывела на поляну, посреди которой находился огромный камень. Он лежал тут давно, однако, как сразу же понял Фрол, когда-то его место было не здесь. Он казался слишком большим для этого места, его нижняя, более узкая, часть в прежнее время была закопана в землю, сам же камень стоял когда-то вертикально.
– Это камень из Дхори Арха, – негромко пояснил Рох. – Когда Беглецы уходили, они взяли один камень с собой.
Фрол изумился. Он никогда не думал увидеть камень легендарной дхарской святыни. Вспомнилось предупреждение Варфоломея Кирилловича, но он успокоил себя тем, что перед ним всего лишь реликвия, оставшаяся от разрушенного Сердца дхаров.
Камень был необычный – черный, каких нельзя увидеть ни на Печоре, ни южнее. Фрол, вспомнив строительный техникум, предположил, что это редкая разновидность твердого базальта, привезенная издалека. Поверхность камня оказалась грубо отесанной, а на одной из сторон выбит странный знак весьма замысловатой формы.
– Надо же, елы! – Фрол осторожно притронулся рукой к глыбе. – А они все были черные?
Рох, никогда не видевший Дхори Арх, но слышавший о нем от отца, пояснил, что святилище состояло из двух кругов, каждый из которых образовывался несколькими вкопанными вертикально камнями. Во внешнем круге, самом большом, было четырнадцать огромных плит из местного гранита, внутри же находился второй круг, составленный из семи черных камней, один из которых лежал сейчас на поляне. В центре, на особой площадке, лежал Ирга-Арх – Синий Камень, привезенный издалека самим Фроатом Мхагом, по другой же легенде – упавший с прямо небес. Именно у него дхары просили духов-вагров заступиться за них перед Ахусо Мвэри – Высоким Небом.
Рох был готов вести гостя дальше, но Фрол решительно заявил, что желает вернуться. Рох согласился, хотя и без всякой охоты. Когда минут через сорок они вновь оказались на поляне у дома, где жил Вар, Фрол понял, что его не зря отправили любоваться достопримечательностями. Одновременно стало ясно и то, что патриархальные нравы дхарской общины, о которых то и дело ненавязчиво упоминал Вар, на самом деле весьма далеки от идиллии.
У дома кна-гэгхэна шумела толпа. На Келюса, привыкшего к столичным митингам, она не произвела бы особого впечатления, но Фрол, мало избалованный политическими страстями в ПГТ Дробь Шестнадцать, весьма удивился. У крыльца собрались человек двадцать, большей частью крепкие бородачи в ватниках и военных комбинезонах. Среди мужчин было и несколько женщин, одетых весьма просто, но с обязательными темными платками на головах. На крыльце стоял высокий худой парень, что-то громко вещая, как не без удивления понял Фрол, по-русски. Он вопросительно посмотрел на Роха. Тот поморщился:
– Опять Асх. Шумный он…
– Асх? – удивился дхар. – Разве есть такое имя?
«Асх», насколько он помнил, означало просто «наш».
– А это и не имя, – согласился Рох. – Вообще-то, он Александр.
…Александр Шендерович был одним из троих, кто сумел пробраться в лес через кордоны. Он был родом из Столицы и до двадцати лет считал себя настоящим русаком, более того, будучи студентом, состоял в подпольной патриотической организации. Однако лет за десять до августовских событий эта организация была раскрыта сотрудниками другой, куда более влиятельной, Александру грозил арест, и он подался в бега. Попав к дальней родне, Шендерович узнал, что он не русский и даже не еврей, как намекали однокурсники, а дхар. Александра это открытие поначалу смутило, но вскоре он вполне освоился, только теперь Шендеровича вела не Русская Идея, а смутная мечта о Великом Дхарском Возрождении. В лес он прорвался буквально под пулями опешивших часовых и с тех пор стал самым беспокойным в небольшой общине, возглавляемом старым Варом.
– Демократ, однако, – печально констатировал Рох, тщательно выговаривая русские слова. – Так называемый…
Фрол понял это и сам, как только прислушался к тому, что доносилось с крыльца.
– Здесь говорят, что я не признаю решений Великого Собрания! – вещал Асх, делая рукой жест, сразу же напомнивший дхару виденные им памятники Вождю. – Это неправда, сограждане! Я чту решения нашего законно избранного законодательного органа. Но скажите мне, – голос оратора зазвенел иронией, – когда оно в последний раз собиралось? По-моему, наш уважаемый президент предпочитает принимать решения в семейном кругу!
Толпа зашумела, бородачи принялись многозначительно переглядываться. Кажется, Асх в данном случае был близок к истине. «Президентом» он, судя по всему, величал «завхоза» Вара.
– Мы теряем время, сограждане! Настал час выйти и предъявить свои требования. Блокады больше нет, в стране революция!..
Собравшиеся вновь зашумели, на этот раз недоверчиво. Очевидно, даже здесь в революцию не очень верили. Но это Асха не смутило.
– Мы должны объединиться с дхарами, живущими в эмиграции, и поставить перед оккупационным антинародным режимом вопрос о восстановлении дхарской государственности…
Фрол изумленно моргнул, с трудом соображая, что эмигранты – это дхары, живущие за пределами леса, а «оккупационный антинародный режим» он защищал у Белого Дома.
– Как первый шаг мы должны требовать возвращения бассейна Печоры… Да-да, конечно, Пех-ры. Затем…
Фрол лишь изумлялся, вспоминая скромные собрания общества «Оллу Дхор». Кажется, многие из присутствовавших были также не готовы к столь грандиозным переменам, оратора стали перебивать, какой-то бородач в ватнике, став рядом с Асхом, напомнил, что вывести из лесу дхаров должен только эннор-гэгхэн. При этих словах Шендерович несколько растерялся:
– Я не спорю, сограждане, но вопрос очень сложный. С одной стороны, предание об эннор-гэгхэне выражает вековечные чаяния народа…
Кажется Владыка Вечноживущий плохо укладывался в уже готовую схему Дхарского Возрождения.
Фрол подошел поближе к крыльцу. Некоторое время собравшиеся не обращали на него внимания, но вот по толпе прошел шелест, и через минуту все смотрели на Фрола. Асх, так и не доведя до конца свой пассаж по поводу вековечных чаяний, умолк.
– Эннах! – совсем растерялся дхар, не ожидая так быстро оказаться с сфере всеобщего внимания.
– …Свободные дхары!
На крыльце стоял кна-гэгхэн Вар.
– Свободные дхары! – повторил старик. – Сегодня, в день Гхела Храброго, к нам пришел нежданный, но дорогой гость – Фрол Соломатин, серый дхар, который решил разыскать свой народ.
Бородачи окружили Фрола, к нему потянулись огромные ладони, которые он едва успевал пожимать.
– Наш друг Александр, называющий себя Асхом, прав. Мы давно уже не собирались. И сейчас я, ваш кна-гэгхэн, объявляю, что Ахусо Т'Йасх, Великое Собрание, начнется сегодня, в Гхелов день, за два часа до полуночи. Пусть приходят все дхары: и серые, и белые, и черные. Я сказал…
Толпа ответила одобрительных гулом. Тем временем Фролу пришлось познакомиться с двумя десятками соплеменников. Он мало кого успел запомнить, но обратил внимание, что половина имен не дхарские, а русские. Впрочем, и его самого Вар назвал не Фроатом, а Фролом. Вскоре к нему протолкался и неугомонный Асх.
– Вы Соломатин? – воскликнул он, протягивая Фролу тонкую, совсем не дхарскую ладонь. – Фрол Афанасьевич? Я Асх Шендерович.
– Будем знакомы, – усмехнулся дхар. – А почему ты Асх?
– А что, неплохо? Я – «Наш»! А вы из Столицы?
Дхарский давался Асху с трудом, поэтому после первых же фраз перешли на русский.
– Вы участвовали в обороне Белого Дома? Как я завидую вам, Фрол Афанасьевич! Вы какую организацию представляете?
Фрол понял, что неутомимый борец всерьез принял его за эмиссара эмиграции.
– «Оллу Дхор», – сообщил он, не желая разочаровывать пламенного революционера.
– «Дхарская Весна»? – не без труда перевел тот. – Это, наверное, просветители, да? Воскресные школы, букварь?
– Так че, за «калаши», что ли, браться? – обиделся Фрол.
– Нет-нет, – заспешил Асх. – Я против насилия, конечно… Скажите, что предлагает руководство эмиграции? Мы должны вернуться, правда?
– А че тут делать-то? Вон, вокруг на полсотни километров пусто – живите!
– Вы слышали! – воскликнул Асх. – Что я говорил? Хватит ждать, целый год мы уже ждем невесть чего!
– Мы ждем эннор-гэгхэна, – сурово заметил немолодой бородач, и все собравшиеся согласно закивали. – Он придет!
Бородачи вступили в весьма серьезный спор о каких-то признаках и приметах грядущего Владыки. Воспользовавшись этим, Фрол вынырнул из толпы и попытался исчезнуть, но его догнал неугомонный Асх и принялся расспрашивать о столичной жизни. Фрол отвечал явно невпопад, будучи слабо знаком с теми кругами, о которых расспрашивал Шендерович, но затем упомянул Стародомскую, и Асх радостно воскликнул, что вместе с Калерией провел целых два дня в одном из райотделов милиции. Теперь дело пошло легче. Келюса Асх, конечно, не знал, зато слышал о его деде. Назвав старика «сталинским зубром», он тут же выразил сожаление по поводу его гибели, присовокупив, что без старого Лунина в Доме на Набережной остались одни идиоты. Шендерович был знаком и с Плотниковым-старшим, бывал у него дома и неплохо помнил малолетнего пакостника Мика. Узнав, что Плотников-младший стал одним из столпов столичной демократии, Асх лишь покачал головой.
За беседой время шло быстро, а между тем на поляне постепенно собирались обитатели леса. На митинге присутствовала, главным образом, молодежь, теперь же к дому не спеша подходили люди постарше. Впрочем, до начала Великого Собрания времени еще оставалось достаточно. Фрола накормили обильным ужином, он успел перезнакомиться со всеми, кто пришел на поляну, в том числе с двумя своими троюродными братьями – Анхом и Дирхом. Это были крепкие тридцатилетние мужики, оказавшиеся потомками Рханы, сестры Фролова прадеда.
Асх не отставал от него, излагая перед полномочным представителем загадочной, но могучей дхарской эмиграции свои грандиозные планы. Когда он дошел до включения в новообразуемое дхарское государство части Столичной области, Фрол, не выдержав, поинтересовался, как в новом государстве будет с белыми и черными дхарами. Асх сразу сник и, сославшись на свою приверженность идее равенства, заговорил о многовековых предрассудках, признав, что со всеобщим избирательным правом могут выйти затруднения. Потом, вновь вздохнув, заявил, что дхарам, и местным, и тем, кто остался среди мосхотов, не хватает вождя. Фрол, догадываясь, к чему идет дело, усмехнулся и предложил Шендеровичу баллотироваться на вакантный престол гэгхэна. Асх, покачав головой, шепотом сообщил, что ради дела согласился бы, но его бабушка, к сожалению, не из «серых», а из «белых». Злые же люди утверждают, что ее отец, прадед Асха, вообще из «черных», но с последним борец за дхарское возрождение был категорически не согласен.

Поздним вечером пришедшие на поляну начали собираться в большой круг у огромной старой ели, стоявшей рядом с домом Вара. Ель была поистине огромна, когда-то ее вершину сожгла молния, но дерево выжило, разбросав над поляной огромную, причудливой формы, крону. Фрол сел в последнем ряду рядом с рыжим Сержем. Сыновья Вара были где-то впереди, там же оказался Асх, и еще многие из новых знакомых Фрола. Однако он заметил, что Серж, такой решительный и даже нагловатый в лесу, сразу сел сзади, там же пристроились десятка два скромных молчаливых людей, которые почти сразу же попали в какую-то непонятную пустоту. Вскоре дхар догадался – только серые дхары могли выступать на этом Собрании. «Белым» и «черным» полагалось находиться сзади, молча внимая речам. В последнюю минуту дхар увидел, что его троюродные братья – Анх и Дирх – молча, не сказав ни слова, подошли к нему и сели рядом.
Ровно в десять вечера в центр круга вошел Вар. Он с минуту смотрел на тихо шепчущееся собрание, затем поднял руку. Все стихло.
– Приветствую вас, свободные дхары! – голос старика в мертвой тишине звучал по-молодому звонко и сильно. – Сегодня, в день Гхела Храброго, я собрал вас, как велит закон и обычай, дабы обсудить то, что не терпит отлагательства. Но вначале вспомним тех, чью память отмечаем в этот скорбный и торжественный день.
Вар смолк, и тут же кто-то из первого ряда затянул протяжную песню, которую сразу подхватили десятки голосов. Это было даже не пение, скорее мерный речитатив, в котором едва угадывалась мелодия. Фрол знал эту песню – плач о реке Печоре. Ее пел дед, и теперь Фрол вспоминал позабытые с годами слова:

Пех-ра вурм эсх мэгху вурми,
Пех-ра вурм эсх мэргу вурми,
Пех-ра вурм эсх мэгху вурми,
Синт-а рхут багатур асх,

Гхел-гэгхэн ар-эсх аэрта
Асх гэгхэн арт-эсх аэрта
Асх багатур ар-сх аэта
Ахса ар-эсх тайх Пех-ра.

Орх-у дхэн мариба дхори,
Орх-у дхэн-у бхата дхори,
Орх-у дхэн-у мари дхори,
Басх-а атур Пех-ра вурм.

Эту песню сложили еще при жизни Гхела Храброго в память о павших в первых битвах с полчищами мосхотов.
Песня смолкла, минуту-другую стояла тишина, затем Вар согласно обычаю спросил, что, по мнению собравшихся, надлежит в первую очередь обсудить. Тут же с места вскочил Асх и, перемежая дхарскую речь русскими словами, потребовал немедленно рассмотреть перспективы возвращения на землю предков. Его поддержало много молодых голосов, собрание зашумело, и Фрол подумал было, что Вару придется решать этот вопрос, но старик, лишь невозмутимо кивнул, поинтересовавшись, нет ли иных мнений. Тут же встал Рох, предложив выслушать их гостя, только что пришедшего из большого мира. Собрание вновь зашумело, и Фрол понял, что выступать придется именно ему. Так и получилось. Фрол, чувствуя на себе взгляд десятков любопытных глаз, вышел на середину круга. Впрочем, Вар облегчил ему задачу. Коротко рассказав о том, что случилось в стране (он сказал, естественно, «в земле мосхотов»), он внезапно попросил Фрола сообщить собравшимся об Институте Тернема, Первом канале и оружии, которое получал знакомый покойного Прыжова – загадочный князь Семен.
Рассказывать было нелегко. Дхарских слов не хватало, приходилось переходить на русский, да и по-русски многое звучало весьма странно. Однако Фрол видел, что его слушают не просто внимательно. Каждое слово звучало в напряженной тишине, и только изредка, когда он упоминал князя Семена – Сумх-гэгхэна – над толпой проносился тяжелый вздох. Среди этого леса, словно вынырнувшего из тумана легенд, его история казалась куда более реальной, чем в Столице. К концу рассказа лица слушателей помрачнели, по поляне прошел ропот. Завершив повествование, Фрол поспешил вернуться на место, и слово тут же взял Асх.
– Вы поняли, товарищи? – возопил он. – Вы поняли, сограждане? Я всегда говорил, что коммунистам верить нельзя! Я считаю…
Но его не слушали. Собрание шумело, и Асх, явно растерявшись, сел на место.
– Свободные дхары! – вновь заговорил старый Вар, – тяжелые дни знало наше племя. И дни нынешние не лучше прежних. За грехи наши, за забвение обычаев предков Высокое Небо сурово карает нас. Только эннор-гэгхэн может спасти наш народ…
Собрание вновь зашумело. Асх, опять вскочив, начал что-то вещать о предрассудках, фольклоре и необходимости немедленно начать борьбу. Его схватили и усадили на место.
– Наш друг Александр, называющий себя Асхом, – продолжал Вар, – говорит, что легенда о эннор-гэгхэне – только пережиток старины… Не шумите, свободные дхары, я сам не согласен с этим. Он говорит, что такая легенда есть у христиан. Что ж, может быть. Я не отвечаю за Бога Христа, но прежде чем судить, давайте вспомним. Что сказал Гхел Храбрый, когда его, умирающего, принесли к Дхори Арху?
– Он сказал, что после его смерти у дхаров больше не будет князей, и наше племя покорится мосхотам, – ответил чей-то суровый голос.
– Что мосхоты запретят нам поклоняться Высокому Небу и разрушат Дхори Арх, – добавил другой.
– Что нас прогонят с нашей земли, и мы потеряем наше имя и нашу речь, – крикнул третий.
– Сбылось ли это? – спросил Вар, и толпа согласно загудела.
– Но вспомните! – старик повысил голос. – Гхел сказал также, что перед смертью ему открылось грядущее. Он увидел, что через много лет к дхарам будет послан Вечноживущий Владыка – эннор-гэгхэн. Он восстановит Дхори Арх, победит Сумх-гэгхэна и возродит наше величие. Так ли это?
Толпа вновь загудела. Кна-гэгхэн выждал минуту, затем вновь заговорил:
– Многие сомневались. Ведь князь Семен давно умер, победить его казалось невозможным. Многие не верили, кое-кто не верит и сейчас… Но горе вам, маловеры! Мосхоты с помощью своих колдунов даже сквозь века помогают Сумх-гэгхэну. Можем ли мы помешать этому и прервать злое колдовство? Если Сумх-гэгхэн не получит молнии, он не сможет победить дружину Гхела. Вспомните, только на десятый год погиб Гхел Храбрый и дхары покорились. Время еще не истекло!
Фрол прикинул, что старый Вар прав – если верить Прыжову, Первый канал начал работать года два назад.
– А теперь давайте вспомним, что мы знаем о приходе эннор-гэгхэна? Асх, ты ученый человек, скажи нам!
Шендерович неохотно встал, пожал плечами.
– Перед его приходом будут великие знамения, но мы не сразу поймем их…
– Было это? – перебил его Вар. – Разве не рухнула власть мосхотов? Разве не ушли солдаты из нашего леса?
– Эннор-гэгхэн будет из рода Фроата Великого, из племени серых дхаров, – продолжал Асх. – Ему будет ведом Истинный Лик. Первым делом он восстановит Дхори Арх, победит Сумх-гэгхэна, и тогда мир начнет меняться… Ну товарищи, это же фольклор!
Вокруг неодобрительно закричали – фольклорная теория не пользовалась здесь особой популярностью.
– Это еще не все, – добавил старик. – Эннор-гэгхэн никогда не назовет себя, мы сами должны угадать, кто он… Так ли я говорю?
Поляна шумела. Фрол заметил, что некоторые из сидевших впереди стали оборачиваться, посматривая на него с немалым любопытством. Дхару стало не по себе.
– Все ли я назвал? – Вар махнул рукой. – Нет, есть еще главная примета. Эннор-гэгхэн придет в день, когда погиб его славный предок, князь Гхел. В этот день, свободные дхары! Я представлял вам нашего гостя, но я назвал его мосхотское имя. Скажи нам, Фрол, из какой ты семьи? Как тебя зовут по-дхарски?
Поляна замерла. Фрол нехотя поднялся, затравленно поглядев вокруг. Все ждали. Вдруг откуда-то из первых рядов пронеслось: «Фроат… сын Астфана… Фроат…».
– Отвечай нам, Фрол! – воззвал старый Вар. – Ты стоишь перед Великим Собранием свободных дхаров!
– Фроат! – крикнул кто-то. Вокруг зашумело, и через секунду общий крик сотряс лес:
– Фроат! Великий Фроат вернулся! Фроат, сын Астфана! Эннор-гэгхэн! Эннор-гэгхэн!..
Фрол оглянулся, заметив, что Серж смотрит на него с плохо скрытым испугом. Те, кто был рядом, – «белые» и «черные» – сидели неподвижно, словно окаменев.
Дхар медленно встал. Растерянность уходила, Фролу вдруг представилось, что на него смотрит Варфоломей Кириллович – спокойно, с еле заметной улыбкой. Он набрал в грудь побольше воздуха и поднял руку. Сразу же наступила тишина.
– Вот чего, товарищи и граждане! – дхар усмехнулся, поглядел вверх, на темнеющее небо. – Фамилия моя будет Соломатин, зовут Фролом Афанасьевичем. Русский, сержант запаса. Вот и весь сказ!
Секунду-другую все молчали, затем вновь раздался общий крик, но Фроат, сын Астфана, не стал ждать. Он поклонился собранию и зашагал, не оглядываясь, к ближайшим деревьям.

Глава 9. Послушник

Келюс не помнил, сколько длился его странный сон. Иногда казалось, что он просыпается, Лунин даже ясно видел все окружающее: почернелые бревна избы, треснувшую печь с отвалившейся побелкой, мягкий ночной сумрак, льющийся из окна, – но затем все вновь заволакивал странный дымящийся туман. Однажды Николаю почудилось, что он открыл глаза и тут же заметил чью-то фигуру рядом с кроватью. Келюс вспомнил, что никакой кровати в избе нет, он лежит просто на полу, но эта мысль исчезла, поскольку он узнал того, кто сидел рядом. Это был старый Лунин. На нем был тот самый костюм, в который обрядили его напоследок – серый, сшитый очень давно по странной моде 50-х годов. Дед сидел молча, освещенный бледным, жутковатым светом.
– Дед, – шевельнул губами Келюс. – Ты мне снишься, да?
Старик услышал и, ничего не сказав, покачал головой.
– Значит, взаправду, – понял Лунин. – Я умираю, дед?
Старик вновь покачал головой.
– Что ж ты так, Коля? – услышал (или ему показалось, что услышал) Келюс и очень удивился, ведь дед никогда не называл его так. Он всмотрелся в лицо того, кто сидел рядом, и вдруг с ужасом понял, что вместо живого лица перед ним страшная мертвая маска.
– Ты не дед! – собрав последние силы, проговорил Лунин. – Уйди!
Все исчезло, перед глазами мелькнул яркий дневной свет, и тут же все тело пронзила боль. Николай понял, что все-таки проснулся, а солнечный луч бьет ему в лицо. Келюс отодвинулся, подумал, что надо хотя бы ненадолго встать, и вновь уснул.
Странные видения посещали его еще не раз. Кое-что он забывал сразу, и только на душе оставалось ощущение нечеловеческого ужаса. Он вновь видел деда, но еще более непохожего на себя, страшного, молчаливого. Однажды Лунину показалось, что в избе заскрипели шаги. Кто-то высокий в старинных остроносых сапогах подошел к нему и присел рядом. На этот раз Николай почему-то не испугался и попытался подняться. Это удалось с большим трудом, и он успел подумать, что для сна все слишком реально. Подняв голову, Келюс с удивлением узнал Фрола. На дхаре была серебристая, покрытая блестящими полированными пластинами, кольчуга, со спины свисал плащ, заколотый роскошной фибулой с огромным красным камнем, а на широком, покрытом золотыми бляшками поясе висел меч в кожаных ножнах. На голове странного гостя был островерхий шлем.
– Ты Николай? – знакомым голосом, но с каким-то странным акцентом спросил человек в шлеме, и еще более пораженный Келюс сообразил, что лицо Фрола украсила небольшая вьющаяся бородка, да и ростом он стал заметно выше.
– Ну даешь, воин Фроат! – усмехнулся Лунин, уверившись, что это все-таки сон. – В три богатыря, бином, записался?
– Я не Фроат, – гость покачал головой, – я Гхел, сын Фроата Мхага.
– Князь Гхел? – оживился Келюс. – Вы, кажется, предок Фрола? А почему вы мне снитесь?
Гость ничего не ответил. Осторожно проведя ладонями перед лицом Николая, точно так же, как это делал когда-то Фрол, он покачал головой и задумался.
– Наши знахари не смогут тебе помочь, – негромко проговорил он. – Фроат-гэгхэн думает, что тебя защищает твой амулет. Тебе надо встать, Николай.
– Ага, – согласился Келюс, – вот проснусь и встану. Только зачем, бином?
– Тебе надо встать, – повторил человек в шлеме. – Вот, возьми.
Он достал цепочку с каким-то небольшим предметом, похожим на колесико со странными изогнутыми зубчиками, и, осторожно приподняв Келюсу голову, надел цепочку на шею.
– А где сейчас воин Фроат? – поинтересовался Келюс. – И чего это вы его гэгхэном обозвали?
Странный гость, так похожий на Фрола, не ответил и, встав, молча, направился к двери. Келюс опустил голову и тут же вновь забылся.
Он проснулся утром, когда солнце вновь ударило по глазам. Лунин, чувствуя себя очень слабым, подумал, что хорошо бы позавтракать, но тут же понял, что есть он не сможет. Вспомнив то, что было ночью, Николай расстегнул ворот рубашки, но никакого амулета не обнаружил – на груди висел только маленький крестик, подаренный Корой. Окончательно убеждаясь, что это был сон, Келюс провел руками по коже и вдруг почувствовал странное жжение. Он скосил глаза: на груди остался глубокий красноватый след – отпечаток колесика с изогнутыми зубчиками.
«Приплыли», – подумал Келюс, пытаясь встать, но сил не было. Он решил еще немного поспать и вновь провалился куда-то в темную бездну.
На этот раз сон был тревожен. Вокруг слышались стоны, чье-то хриплое дыхание, где-то вдали мерно и жутко бил большой колокол. К сердцу подступил страх, и лишь краешек сознания, помнивший, что это всего лишь сон, заставлял сохранять спокойствие. И вдруг Келюс услышал, как его зовут по имени. Он прислушался.
– Николай, – повторил чей-то голос. – Мне надо с вами поговорить…
– Говорите, – охотно согласился Лунин. – Ко мне тут уже дхарский князь приходил. А вы кто будете?
Ответа не было, но из кромешной темноты начало проступать что-то белое – странный бледный призрак без лица, с едва различимыми, таящими во тьме контурами.
– Кто вы? – повторил Келюс. Он хотел было съязвить, что другие его гости относились более внимательно к своей внешности, но вдруг понял, что узнает этот голос.
– Это… Это вы? – ахнул он. – Вы, Михаил?
– Я, – услыхал он негромкий голос Корфа. – Извините, Николай, за этакий форс-мажор. Являться к вам в виде отца Гамлета! Любительский театр, право…
– Но ведь я сплю! – чуть не крикнул Келюс. Захотелось немедленно проснуться, но что-то удерживало, заставляя слушать дальше.
– Да, вы спите, Николай. Наяву вы меня не сможете увидеть. А если совсем точно, сможете увидеть не меня. Я вам, верно, помешал. Признаться, всегда боялся фантомов…
– Михаил, – перебил его Лунин, – если это действительно вы… Что с вами случилось? Мне Кора чего-то говорила. И Варфоломей Кириллович…
– Я погубил себя, Николай. Погибнуть – еще не самое страшное. Увы!..
– Что вы говорите? – поразился Келюс.
– Я отдал то, что отдавать не имел права. Если вы встретите меня. Нет, не так… Если вы встретите не меня… Убейте! Не раздумывая, сразу!.. Только сейчас, когда вы спите, я могу вновь вспомнить себя. Николай, вам надо немедленно проснуться и уходить. Вы слышите?
– Слышу, – вздохнул Келюс. – Да объясните же мне что случилось? Кора… Татьяна мне сказала…
– Нет времени… Просыпайтесь, Николай, и уходите. Ради Того, Кого я уже не могу упомянуть, уходите!..
– Михаил!
Белый силуэт начал темнеть, и сквозь пелену проступило лицо Корфа, такое, каким Келюс видел его в последний раз, мертвое, усталое, с сурово поджатыми бесцветными губами. Дохнул сырой холод – и Лунин понял, что проснулся. Вокруг было темно, только из окна струился лунный свет, освещая узкую полоску пола. Вдали, где-то в лесу, слышался крик ночной птицы.
– Бред, – пробормотал Келюс, вставая. К его радости, это удалось почти без труда. То ли долгий сон дал силы, то ли помогла ночь, но Лунин бодро поднялся, поправил помятую одежду и даже попытался сделать нечто вроде гимнастики. Он попытался прикинуть, сколько времени спал и рассудил, что никак не менее нескольких дней. Рука коснулась подбородка, наткнувшись не на щетину, а на уже заметно отросшую бороду. «Ого! – только и подумал Николай. – Сколько же я провалялся? Дней десять? Говорят, во время болезни борода растет быстрее, но все же…»
Лунин вспомнил свои странные сны, тут же подумав о словах Корфа. Он быстро собрал свой немудреный скарб, вытащил пистолет и осторожно подошел к окну. Лунный свет заливал поляну, из лесу по-прежнему неслись отрывистые птичьи голоса, воздух был холоден и чист…
Снам Николай не верил. В конце концов, он был болен, и все тревоги могли отразиться в сновидениях. Лунин вновь расстегнул рубашку, потрогал кожу – никаких следов странного амулета не было и в помине. Чтобы развеять последние сомнения, Николай зажег спичку, скосив глаза туда, где был странный отпечаток, и тут пальцы, державшие спичку, дрогнули, огонек потух. Келюс лихорадочно зажег новою спичку, вытер пот со лба – там, где он видел след от амулета, теперь проступал глубоко въевшийся в кожу рисунок. Он походил на татуировку, но контур странного колесика выглядел даже четче и яснее, чем если бы был выколот иглой. Вначале Келюс подумал, что он еще не проснулся, однако быстро огляделся и рассудил, что вокруг все слишком реально. Он не спит, а если не спит, значит…
Николай вновь подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Поляна была все та же – мирная, залитая серебристым светом луны, но в лунном свете где-то у самой опушки мелькнула черная тень. Келюс протер глаза. Все приобрело прежний вид, но тревога уже не покидала. Он понял, что там, за границей серебристой поляны, таится опасность, и эта опасность подстерегает именно его.
Лунин присел на рассохшуюся лавку, помотал головой и попытался размышлять трезво. В этой глуши могли доживать век не только чудом не попавшие под браконьерские пули зайцы и лисы, но и самые настоящие волки, встречаться с которыми, особенно ночью, никак не хотелось. К месту – или совсем не к месту – вспомнилась читанное в газете статья о стаях одичавших собак, облюбовавших окрестные леса. Николай вновь подошел к окну и отшатнулся: прямо посреди поляны темнели два продолговатых силуэта.
Размышлять о том, волки ли это, собаки или что-то еще, не было времени. Лунин бросился к двери и проверил засов. Тот оказался задвинут, но дверь была настолько ветхой, что сильный удар мог легко ее вышибить. Впрочем, Келюс рассудил, что лесные хищники на такое едва ли способны. Оставалось ждать. Николай взглянул на часы, убедившись, что только-только наступила полночь. Он решил сесть у окна и, держа оружие наготове, наблюдать за поляной. Подтащив лавку поближе, Лунин устроился поудобнее и вновь выглянул наружу.
Волки (Николай понял, что это именно волки) подошли ближе. Он уже мог разглядеть их – звери стояли неподвижно, подняв морды, большие желтые глаза отблескивали в лунном свете. Послышалось негромкое рычание – звери следили за домом, словно чего-то ожидая. Лунин никогда не ходил на охоту и даже не читал знаменитой книги Аксакова, однако поведение волков все же казалось странным. Он помнил, что даже зимой умные звери редко выходят прямо к человеческому жилью. Что-то было не так. Вновь взглянув в окно, Келюс похолодел – волков было уже трое. За дверью послышался какой-то шум, Николай вскочил и выглянул в другое окно – четвертый волк сидел на крыльце. Лунин вернулся на свой наблюдательный пункт – два волка исчезли, зато третий подошел совсем близко. Желтые, с прозеленью, глаза взглянули прямо на Келюса, и он вновь услышал глухое рычание. Уже начиная догадываться, он бросился к окну напротив…
Все стало ясно. В доме было три окна, возле каждого дежурил серый часовой, а четвертый ждал у двери. Не уйти – на помощь одному волку тут же кинутся другие.
Николай положил на лавку ставший почему-то очень тяжелым пистолет, и задумался. Он уже понял, что волков привел сюда не голод, да и вели они себя слишком разумно. Или не слишком? Николай еще раз проверил дверь, решив, что даже крупному зверю через нее не вломиться. Окна находились достаточно высоко, к тому же рама помешает волку, даже если сумеет допрыгнуть. Значит осада? Но еда у Келюса была, а в пистолете еще оставались патроны. Значит, предстояло досидеть до утра – при солнечном свете звери не решатся остаться. Если только…
…Если только, это обычные волки. Если только они пришли не за ним, Николаем Луниным. А если за ним… Келюс горько усмехнулся. Осада не продлится долго, звери лишь стерегут его, пока кто-то или что-то не появится и не предъявит на Лунина свои права. Конечно, в другое время и в другом месте подобная мысль показалась бы бредом. Дрессированных волков Николай не встречал даже у Сетон-Томпсона, но теперь, после всего, что с ним случилось, эта идея не казалась ему слишком невероятной.
Николай выглянул в окно – волк был совсем рядом. В лунном свете оскаленная пасть зверя, казалось, зловеще улыбается.
– Ждешь? – Келюс взял с лавки пистолет. Волк дернулся и, покосившись на оружие, отскочил на несколько шагов.
– Ученый, бином! – усмехнулся Лунин. – А может, вступим в переговоры?
Волк остановился и склонил голову.
– Слышь ты, шкура! У меня, между прочим, полная обойма. Сейчас пристрелю тебя, а потом уложу остальных. Ясно?
Николай, конечно, не думал, что волк его понимает, но звук собственного голоса подбадривал, и он, зная, что звери прекрасно разбираются в интонациях, засмеялся как можно более презрительно. Дальнейшее произошло почти мгновенно. Волк присел, зарычал и внезапно прыгнул. Келюс еле успел отскочить – рама с треском распахнулась, в окне показалась оскаленная морда. Передние лапы зверя зацепились за раму, и он повис, рыча и с ненавистью глядя на человека. Почти тут же послышался грохот: волк, стороживший на крыльце, со всего размаху бросился на рассохшиеся доски двери.
Николай медленно, словно во сне, поднял пистолет и наставил его на оскалившуюся морду. Волк вновь зарычал, палец надавил на спуск, но выстрела не последовало – оружие дало осечку. В ту же секунду волчья голова исчезла, зверь, не удержавшись, спрыгнул на землю. В дверь вновь ударили, но старые доски выдержали. Выглянув наружу, Келюс понял, что первый приступ отбит: волки отошли на прежнее место.
Пользуясь передышкой, Николай осмотрел пистолет. Оружие было в полном порядке, но Келюс вспомнил прошлогодний август. Тогда браунинг тоже дал осечку в тот момент, когда в дом вломились ярты Волкова…
Николай обошел избу. Лунный свет помог, и он быстро нашел то, что требовалось – старую, ржавую кочергу. Для четырех волков маловато, но по крайней мере один из них теперь имел шанс получить на полную катушку.
…Волки по-прежнему сидели на месте. Внезапно послышался странный звук, словно треснул древесный ствол. Серые гости вскочили, отбежали немного назад, вновь замерли, нетерпеливо оглядываясь. Странный треск повторился – и Николай понял, что тот, кого ждали, приближается.
Он ждал человека, но увидел силуэт, который принял вначале за еще одного волка. Но когда зверь подбежал ближе, Келюс убедился, в свой ошибке – со стороны опушки к дому неторопливо бежала большая собака, издалека похожая на волка, но глаза ее горели не желтым огнем, а красным пламенем. Когда она подбежала ближе, руку Николая пронзила боль. Он вспомнил – они уже встречались…
Лунин прицелился и нажал на спуск, но браунинг вновь дал осечку. Тогда он спрятал бесполезный пистолет и, взяв в руку кочергу, стал поближе к дверям. Собаки он не боялся, но вслед за черной тварью мог прийти ее хозяин. А Сиплого не остановит жалкая дверная задвижка.
Между тем, собака была уже совсем рядом. Волки встретили ее испуганным повизгиванием, окружили, принявшись тыкать серыми мордами в сторону дома. Черная тварь подняла к небу огромную уродливую голову и завыла. Келюс вздрогнул и сжал в руке железный прут – из глубины подступавшего к поляне леса, еще не близко, но уже и не очень далеко, что-то завыло в ответ. Вой ничуть не походил на собачий, скорее это был крик – но кричал не человек. Собака вновь завыла, послышался ответный вой, но уже совсем рядом, и вот на краю поляны возник черный силуэт. Лунин ждал знакомую фигуру в шляпе, но тут же понял, что это не Сиплый. Не Сиплый, не Китаец – кто-то огромный, почти квадратный, с круглой головой, сидевшей на самый плечах. Почему-то вспомнилась байка Фрола о гургунх-эре, что всем яртам хозяин… Но кто бы ни шел из ночного леса, стало ясно – Николаю с ним не справиться.
Страшная фигура неторопливо двинулась вперед. Келюс оглянулся, осматривая пустую избу в поисках чего-то более подходящего, чем кочерга, но вдруг до него донеслось легкое дуновение ночного ветра. И тут же наступила тишина. Николай взглянул в окно – поляна была пуста, ни волков, ни красноглазой собаки, ни того, что двигалось с опушки. Из леса донесся привычный крик ночной птицы, луна бесстрастно лила серебристый свет… Лунин отбросил в сторону кочергу, вытер руки, запачканные ржавчиной, и без сил опустился на лавку. Более всего хотелось отдохнуть, полежать, закрыв глаза, но в наступившей тишине внезапно послышались чьи-то быстрые шаги. Взглянув в окно, Лунин увидел два темных силуэта, приближавших к дому. Те, что шли сейчас через залитую лунным светом поляну, очень спешили. Келюс подумал о пистолете, но внезапно почувствовал страшную усталость и понял, что обороняться уже нет сил. К тому же гости не вызывали у него тревоги. Напротив, Николай почувствовал облегчение – жуткое одиночество кончилось.
Темные фигуры приближались. Келюс уже видел, что эти двое – молодые парни, несколькими годами моложе его самого. Они шли быстрой походкой опытных путешественников. Николай подумал о туристах, но его смутила странная одежда ночных гостей. Он не мог понять, в чем дело, и, лишь когда незнакомцы поднялись на скрипящее крыльцо, понял – эти двое были монахами. Удивиться он не успел – за дверью послышались тихие голоса. Один, низкий, немного хрипловатый, в чем-то убеждал другого, голос которого был тихий, почти детский. И вот в дверь постучали.
– Кто? – поинтересовался, Келюс, пытаясь говорить тоном человека, которого разбудили среди ночи.
– Не гневайся, хозяин, – ответил хрипловатый голос. – Странники мы, с дороги сбились.
– Какой дороги?
Николай хорошо помнил, что никаких дорог поблизости нет.
– В обитель возвертались, – ответил другой голос, совсем молодой, юношеский, – да в Княжий Бор завернули: там староста хворает. По темноте вышли и тропу спутали.
Келюс рассудил, что молодые монахи, вероятно из какого-нибудь восстанавливаемого монастыря, еще не освоились как следует со здешними лесами. Он представил, каково оказаться ночью в такой чаще, и посочувствовал путникам.
– Пусти, хозяин! – попросил хрипловатый голос, – нам бы только до утра подремать.
Николай решился и, спрятав пистолет, пошел к двери. В сенях было темно, и Келюс поспешил пригласить гостей в избу, залитую лунным светом.
– Мир тебе, хозяин, – степенно поздоровались молодые люди, снимая островерхие шапки и наугад крестясь в красный угол.
– Здравствуйте… – кивнул Лунин и не без колебания добавил: – отцы.
Монахи и в самом деле не походили на «отцов». Старшему, с хриплым голосом, едва исполнилось двадцать, второй был еще моложе. Тон Келюса не укрылся от гостей, поскольку старший недовольно покосился на него, а затем наставительно произнес:
– Сан, на нас возложенный, во всяком возрасте почтенен!
– Оставь, брат, – усмехнувшись, перебил младший, – гордыня сие. Да и не монахи мы еще, только послух приняли. Какие мы отцы?
– Да и я тут не хозяин, – заспешил Лунин. – Зашел переночевать..
– Все одно хозяин, – наставительно заметил старший, извлекая из мешка пару восковых свечей. В их неярком колеблющемся свете Келюс смог разглядеть лица ночных гостей. Они были действительно молоды, хоть под подбородком у каждого уже вилась небольшая бородка. Лица оказались настолько схожи, что Николай понял: младший, сказав старшему «брат», имел в виду не традиционное монашеское обращение, а нечто куда более простое – незнакомые монахи были родными братьями. Но если лицо старшего Келюс видел впервые, то молодой послушник ему явно кого-то напоминал.
– Вы, наверное, голодны, – заспешил Лунин, входя в роль хозяина. – Вот бином, у меня и хлеба нет! Правда, консервы… Отцы, вы консервы едите? Они рыбные.
– Благодарствуем, – кивнул младший, – да только нам и хлеба хватит. Добрые люди в Княжем Бору оделили. И тебе скибку оставим.
– Да я и не голоден… Тут вообще не до кулинарии.
Николай выглянул в окно. На поляне было пусто, и он облегченно вздохнул.
– Али разбойники пожаловали? – понял старший. – То-то, я гляжу, не в себе ты.
– Волки, – коротко ответил Лунин, не желая распространяться на эту тему.
– Волки? Да ведь лето ныне! А ты часом не перепутал?
– Волки – они разные бывают, брат, – тихо заметил младший, и Келюс вновь подумал, что молодой монах ему кого-то напоминает. Старший между тем покачал головой.
– Волки, говоришь? – повторил он, хмуро поглядев на Николая.
– Вы из какого монастыря? – поинтересовался Лунин, решив перевести разговор на менее скользкую тему.
– А ты у него спроси, – монах столь же хмуро взглянул на младшего брата. – То-то и оно! Иные многие покой вкушают, а этот… Да еще мудрствует!..
– Не мудрствую я, брат, – негромко, но твердо ответил младший. – Вот пусть нас хоть хозяин наш рассудит!
– Мирянин он! Что он в житии нашем разумеет?
– А мы? – вновь улыбнулся младший. – Давно ли из миру ушли?
– Ин ладно… – старший кивнул. – Тож рассуди, сыне! Решил он житие смиренное презреть и уйти, яко леший, в лес жить, среди медведей псалмы петь! Видано ли сие? Или он всех отцов обители нашей мудрей?
– Не мудрость сие, – горячо возразил младший. – Не достоин я обители. Один уйду! Вот ежели смогу…
– А что? – вмешался Келюс. – Прямо как Сергий! По-моему, ваше начальство, бином, должно таких, как вы, на доску почета вешать!
Монахи недоуменно переглянулись.
– А кто таков Сергий?
Лунин решил, что слухи о низком образовательном уровне духовенства не так уж несправедливы.
– Вы что, отцы, даже о Сергии не слыхали?
Подробно, словно беседуя с нерадивыми студентами, Николай пересказал некоторые эпизоды из жития Радонежского Святого. К его удивлению, монахи, особенно младший, слушали, словно и вправду ничего не знали о великом подвижнике. Младший брат совсем по-детски открыл рот и, только поймав укоризненный взгляд старшего, поспешил придать лицу серьезный вид.
– Вот так, – удовлетворенно заключил Келюс, преисполненный наследственной атеистической гордыни. – Я думал, у вас в семинарии чему-то учат!
– Неученые мы, – охотно согласился младший, – не сподобил Господь… Говоришь, Свет Фаворский видел? Дивно!
– Будет тебе, свет, – буркнул старший. – Ты и Часослов еле разбираешь…
– Куда уж мне, – молодой послушник вздохнул. – А все же уйду! Найду место некое на холме или на горке да скит поставлю. Раз сей Сергий смог, то и я возмогу. Таким, как он, не стану, конечно, зато душа спокойна будет…
– Ну вот и говори с ним! – заключил старший, поворачиваясь к Келюсу. – И отец игумен его увещевал, и я, и батюшка наш…
– Буду как Сергий, – упрямо прошептал младший. – Возмогу…
И тут Келюс понял, кого напоминает ему молодой паренек.
– А скажите-ка, отец, – обратился он к нему, с каждой секундой убеждаясь, что не ошибся. – У вас нет родственника-священника? Очень на вас похож, зовут Варфоломей Кириллович. Не знаете такого?
Братья вновь переглянулись.
– Может, дядя? – неуверенно предположил младший. – Слыхал я, сан он принял. Только не видели его давно. Как переселили нас…
– Точно! – перебил Келюс, – он говорил, что его семью выселили откуда-то из-под Ростова. А вы очень на него похожи!
– Видать, похож, – усмехнулся старший, на время забыв о своем плохом настроении. – Он ведь тоже Варфоломей. Батюшка говорил, что его в честь брата назвали. А я – Степан, стало быть…
– Ах, да, – смутился Келюс. – Не представился, извините… Николай Лунин. Я, вообще-то, в Столице живу…
– А что здесь оказался? – перебил Степан. – Али бежишь от кого?
– Болен я, – неохотно признался Лунин и поспешил уточнить. – Но я не заразный. В общем, решил здесь отлежаться.
– То-то, я гляжу, странный ты… – монах неодобрительно качнул головой.
– Оставь, брат, – усмехнулся Варфоломей. – Кто же из нас не странен?
Он подошел к Николаю и осторожно, не касаясь, провел по воздуху ладонями. Келюс почувствовал, что сердце забилось спокойнее, а ледяной холод, мучивший уже который день, отступил.
– Лекаря бы, – растерянно проговорил молодой послушник, – али знахаря какого…
Кажется, результаты краткого осмотра его изрядно расстроили.
– Ладно, – заявил Келюс, – были б вы, отцы, из медицинского!.. Давайте-ка ужинать. Консервы открыть?
Он достал из рюкзака пару банок сайры. Степан удивленно взял одну из них в руки, покрутил, показал младшему брату.
– Ишь, – заметил он, – диво заморское. Исхитрились!
– Я тоже консервы не люблю, – признался Лунин. – Только у меня больше, бином, и нет ничего.
– Не надо, Николай, – сказал Варфоломей, доставая из мешка половину хлебной буханки, – хлеб есть, и слава Богу. Водицы б только!
Келюс вспомнил, что воды он так и не набрал. К счастью, рядом с домом был колодец. Лунин поднял валявшиеся на полу пустые бутылки и вышел во двор. Минуту он осматривался, вглядываясь в темневшую неподалеку опушку, но, не заметив ничего опасного, направился к колодцу. Цепь уже успела заржаветь, да и ведро явно знало лучшие времена. Келюс с трудом сдвинул с места ворот, цепь нехотя загремела, но шли секунды, а всплеска не было. Наконец ведро глухо ударилось о что-то твердое. Николай повторил попытку, но с тем же успехом – воды в колодце не было.
Новость изрядно расстроила. Самому Келюсу пить не хотелось, но мысль, что он не сможет дать своим гостям даже воды, показалась невыносимой. Николай вернулся в избу, поставил на пол ненужные бутылки, прикидывая, где набрать воды в этом глухом лесу.
– Колодец высох, – сообщил он наконец.
– Вот жалость-то, – огорчился Варфоломей. – Знали бы, сами воды набрали. Тут ручей близко.
– Ну, не близко, – возразил Степан. – Однако же и вправду…
– Ручей? – вскинулся Келюс. – Где?
– Болен ты, – наставительно заметил старший. – Да и мест, видать, не знаешь. Я схожу.
– Ну уж нет!
Эта мелочь изрядно задела Николая. Похоже, отец Степан принимает за белоручку из Столицы, не способного даже воды принести!
– Я тут хозяин, как вы и сами, бином, изволили заметить. Где ручей?
– Влево, там тропинка, – кивнул младший, показав в дальний угол поляны. – Там прямо. Однако, Николай, ты и вправду болен. Хоть и не заразна хворь твоя…
Варфоломей не договорил, но по его тону Келюс понял, что молодой послушник догадался, чем именно болен Лунин.
– Да и по лесу шляются всякие. Волки опять же… Лучше мне сходить.
– Да, – согласился Николай, – волки… Нам двух бутылок хватит?
Братья переглянулись.
– Не бери скляницы сии, – посоветовал младший, – вот, возьми, как раз и довольно.
Он достал из мешка небольшой туесок с плотно подогнанной крышкой. Приглядевшись, Николай понял, что тот сделан из бересты.
– Антиквариат! – констатировал он, – почти Хохлома, бином. А не прольется?
Монахи только улыбнулись. Келюс накинул куртку и приладил кобуру с пистолетом, рассудив, что в лесу браунинг может и не отказать. Монахи, не говоря ни слова, смотрели на его сборы.
– Ты, Николай, вот что, – внезапно заметил Варфоломей, – воду бери там, где часовня стоит. Да и сам из туеска выпей.
– Да я пить не хочу, – пожал плечами Лунин.
– Выпей! – повторил младший, и Келюсу почудилось, что он слышит голос Варфоломея Кирилловича.
– Ну выпью, ладно, – согласился он. – Волшебная эта береста что ли?
Братья рассмеялись.
– Да какая волшебная! – махнул рукой Варфоломей. – Сам я сей туесок сработал. Береза – древо доброе, от нее вода сладкой становится… И не бери оружие, брат, не понадобится тебе оно.
Келюс задумался. Пистолет вел себя странно, но идти совсем безоружным как-то не хотелось. Он нерешительно выглянул в окно.
– Не тронут тебя, – твердо, совсем по-взрослому проговорил Варфоломей. – Только не бойся, воин Николай!
– Как… как вы меня назвали? – поразился Келюс.
– Так воин и есть, – поддержал брата Степан. – Вон, диво заморское поцепил – любо смотреть. Али не так?
– Может, с тобой пойти? – предложил Варфоломей, и в голосе его мелькнуло беспокойство. Келюс вспомнил, что может ждать его в лесу, но тут же устыдил себя – молодой паренек в рясе не должен платить по его счетам.
– Ну, отцы! – как можно искреннее усмехнулся он, снимая кобуру, – будто на войну снаряжаете. Да я мигом!
– Иди с Богом! – не поддержав шутки, строго произнес Варфоломей и, подняв худую юношескую руку, благословил Лунина.

На поляне было тихо, и Келюс быстро успокоился. Тропинку он нашел сразу – узкую, зато хорошо протоптанную. Лунин подивился, кто мог ходить по ней в такой глуши, и нырнул под глухую сень деревьев.
Его охватила тьма. Высокие кроны рассеяли лунный свет, и только редкие отблески прорывались сквозь густую листву. Тишина казалось странной – затихли ночные птицы, даже листья перестали перешептываться. Николай ускорил шаг, надеясь побыстрее добраться до ручья. Тропинка внезапно свернула, Келюс приблизился к повороту, но вдруг заметил, что из-за угла на тропинку падает тень. Николай остановился, замер. Тень шевельнулась…
«Не бойся!» – вспомнились так часто слышанные слова.
– А я и не боюсь, – вздохнул Лунин.
Тень шевельнулась, из-за угла неторопливо вышел волк. Никогда Николай не видел зверя так близко. Желтые глаза светились торжеством, пасть скалилась, волк взглянул Келюсу прямо в лицо и зарычал. Послышалось ответное рычание, и на тропинку вышел второй зверь.
Лунин понял – не убежать. Догонят, собьют с ног…
– А ну, кыш, сволочи! – гаркнул он, шагнув вперед. – Фрола тут нет, он бы вас благословил!..
Волки вновь зарычали, на этот раз зло и тревожно, но внезапно расступились. Келюс подумал, что звери могут броситься сзади, но пересилив себя, спокойно зашагал дальше. Тянуло оглянуться, но Николай заставил себя смотреть прямо.
Пройдя метров двадцать, Лунин, на секунду остановившись, прислушался. Сзади было тихо, за ним никто не бежал.
«На испуг берут, – понял он. – Нет, врете!»
Он хотел присвистнуть для пущего форсу, но внезапно замер. Посреди тропинки клубилось что-то белое, похожее на легкий туман. Повеяло холодом, белое облако густело, темнело, приобретая очертания человеческой фигуры.
– Ну, и кто ты? – не выдержал Николай.
– Я!..
Белый туман пропал, а на его месте возникла фигура, чем-то напоминавшая человека, но все же иная, жуткая, застывшая в страной неестественной позе. Отблески лунного света упали на оскаленный череп, сквозь почерневшие лохмотья белели ребра, руки, лишенные давно истлевших мускулов, бессильно повисли по бокам.
– Ты все-таки испугался…
– Ясное дело, испугался, – озлился Николай. – Устроили тут анатомичку, ширмачи паскудные!
В пустых глазницах плеснул красный огонь.
– Это не страх, Лунин! Страх еще впереди. Но даже там, куда ты попадешь, есть разница между князем и холопом.
– А-а! – понял Келюс. – Со свиданьицем, бином! Классовый подход применяете, товарищ майор?
Страшный оскал затуманился. На Николая смотрело лицо Волкова:
– За все надо платить, Лунин. И за мою смерть – тоже…
Посиневшие губы не двигались, голос, глухой, нечеловеческий, шел откуда-то издалека.
– Твоих друзей ждет смерть. Они умрут, и ты не сможешь их спасти. Я уже говорил, моя смерть не принесет тебе радости. Знаешь, Лунин, много столетий я хотел узнать, что ждет там таких, как мы. Теперь я узнал. Скоро и узнаешь и ты.
– Все? – заставил себя усмехнуться Келюс. – Тогда отправляйся, откуда пришел. Будь проклят, нелюдь!
– Кого ты проклинаешь? Меня – или себя?
Лицо призрака затуманилось, дрогнуло. Николай шагнул вперед – и все исчезло, только еле заметное белое облачко клубилось над тропинкой. Келюс, резко выдохнув воздух, вытер со лба холодный пот.
Тропинка вела все дальше, но вот деревья расступились, впереди блеснула под луной ровная гладь небольшой речки. Он был у цели. Николай подошел к самой опушке, когда сзади донесся тихий, но отчетливый голос:
– Постой! Почему они хотят твоей смерти? Ведь ты такой, же, как они!
Кто бы ни спрашивал, над ответом пришлось подумать. Николай обернулся к темной кромке леса.
– Я не такой. И не буду, ясно? Можешь им так и передать!
Тихий вздох пронесся между кронами.
– А ты кто? – осмелел Николай.
– Я был здесь всегда, – прошелестело в ответ. – Сегодня они не тронут тебя: на твоей груди – знак дхаров.
Келюс вспомнил о странном рисунке и невольно провел ладонью по рубашке.
– А ты знал дхаров?
– Я знал всех. Прощай!..
Часовню Келюс увидел сразу. Она стояла на самом берегу, невысокая, деревянная, с резным шатром. Николай удивился, подумав, кому понадобилось строить часовню в такой глуши и тут только понял, насколько хочется пить. Аккуратно, стараясь не взболтнуть тину, он набрал полный туесок и жадно припал губами к берестяным краям. Он пил глоток за глотком, чувствуя, как исчезает усталость, как теплеет скованное льдом тело. Хотелось посидеть несколько минут у воды, но Николай вспомнил, что его ждут, поэтому поспешил вновь набрать берестяной сосуд и плотно закрыть крышку.
Дорога назад показалась очень короткой. Лес был спокоен и тих, лишь слышались крики ночных птиц и шелестели густые кроны. Николай взбежал на крыльцо, толкнул дверь и остановился. В комнате, освещенной лунным светом, было пусто, ночные гости исчезли, только на столе лежала краюха хлеба. Лунин вышел на крыльцо, но никого не увидел. Молодые монахи пропали, словно и они были лишь предутренним сном.
Николай еще немного посидел в пустой у окна, а затем, почувствовав страшную усталость, собрал рассыпавшиеся по полу еловые ветки и, упав на них, мгновенно заснул.

Разбудил его голод. Келюс вскочил, протер глаза, и, наскоро умывшись, принялся открывать консервы. Такого голода он не чувствовал уже давно, а потому с азартом принялся за сайру в масле. Вода из туеска показалась действительно сладкой, и Николай с сожалением подумал, что не сможет отдать молодому послушнику эту диковинную вещь.
Только проглотив две банки консервов и чуть ли не половину хлебной краюхи, Келюс сообразил, что завтракает впервые за много дней. Он выглянул в окно на залитую утренним светом поляну и понял, что больше не боится солнечных лучей. Холод исчез, даже раненая рука успокоилась, словно и не было страшного укуса.
Николай выбежал на поляну и поспешил через залитый солнцем веселый утренний лес к речке. Уже набирая воду, он почувствовал: что-то не так. Келюс оглянулся – часовни не было. Он пробежался вдоль реки, но от виденного ночью не осталось даже следа, разве что на месте часовни трава росла гуще, и торчали несколько метелок крапивы. Николаю приходилось бывать в археологических экспедициях, и он знал, что крапива растет там, где когда-то стояли дома – сотни лет, даже если от зданий не остается и памяти.
Лунин постоял у тихо журчащей речушки, умылся ледяной водой, улыбнулся яркому июльскому солнцу и пошел обратно в пустую избу собирать вещи.

Глава 10. Сердце Дхаров

Фрол проснулся, недоуменно поглядел на неяркое солнце, уже успевшее встать над густыми еловыми кронами, привстал и тут же понял, что он не один. Рядом стояли чернобородый Рох, Асх Шендерович, а чуть подальше, за их спинами, – рыжий Серж.
…Дхар так и не вернулся в поселок. Побродив в лесу, он решил переночевать среди деревьев, благо плащ, взятый у лейтенанта-участкового, был при нем…
– А-а, – Фрол помотал головой, отгоняя сон, – доброе утро, мужики! Эннах!
– Эннах, гэгхэн! – неожиданно серьезно ответил Асх, склонив голову в коротком поклоне. Остальные молча последовали его примеру.
– Ну, мужики! – взмолился Фроат, сразу же вспомнив вчерашнее. – Хватит, елы! Ну какой я к бесу князь?
– Вы законный князь дхаров, Фрол Афанасьевич. Собрание подтвердило ваши права как потомка Фроата Мхага…
– От имени Собрания мы приносим свои извинения, – добавил Рох, отчего-то по-русски. – Мой отец не имел права допрашивать вас, Фроат-гэгхэн. Владыке Вечноживущему никто не задает вопросов. Его должны просто узнать, как узнали вас.
Дхар встал, с силой провел ладонью по лицу и вновь с тоской поглядел на небо. Больше всего ему в этот миг захотелось оказаться где-нибудь за тысячу километров от этого леса.
– Фрол Афанасьевич, – внезапно улыбнулся Шендерович. – Ну, считайте, что вас избрали бригадиром. Кто-то ведь должен восстановить Дхори-Арх, а вам это как раз по специальности.
Чернобородый Рох неодобрительно покосился на бывшего правозащитника. Сравнение ему определенно не понравилось.
– По специальности… – обреченно вздохнул Фрол, почему-то вспомнив разговор с генералом Тургулом. – Устроили эту… наследственную монархию, елы! Ладно, поглядим. Умыться бы!..
Умыться удалось в ближайшем ручье. По дороге в поселок Фрол не без трепета ожидал встретить толпу любопытных, но возле дома старого Вара было пусто. Асх, уловив его взгляд, пояснил, что новый кна-гэгхэн, избранный вчера Собранием, уже отдал распоряжения, и народ занят подготовкой к выходу из леса.
– Постой-постой! – сообразил Фрол, – этот новый… уж не ты ли?
– Пока вы меня не утвердили, еще нет, – с некоторым вызовом заметил Шендерович, – но надо сказать, что меня избрали почти единогласно. Правда, я был единственным кандидатом, что, конечно, не очень демократично…
Позавтракав, Фрол, Асх и Рох вместе с упорно хранившим молчание Сержем собрались в доме, где жил старый Вар. Старик тоже присоединился к ним, и по его спокойному лицу было невозможно понять, как отреагировал он на свое неожиданное смещение. Все расселись за столом, причем пока Фрол нерешительно топтался у табурета, на котором вчера сидел Вар, все остальные тоже упорно не желали садиться. Наконец, странная церемония завершилась, и воцарилось молчание. Фрол нерешительно поглядел на старика, тот чуть заметно улыбнулся:
– Эд-эрх, Фроат! Мы знаем, что случившееся для вас неожиданно, но мы не выбираем своей судьбы. Потомку Фроата Мхага суждено стать гэгхэном. Как старший среди дхаров поздравляю вас!
– Ну, спасибо, – вздохнул Фрол. – Хоть скажите, чего мне делать?
– Сначала – кадровые вопросы, Фрол Афанасьевич, – развел руками Шендерович. – Как и всегда.
– Тебя, что ли утвердить? – вновь догадался дхар. – Ну, раз выбрали, утверждаю.
Асх встал и поклонился.
– Ну, чего ты? – совсем смутился Фрол. – А еще, елы, диссидент! Ну, давай излагай, какие там у тебя еще кадровые?
– Благодарю, гэгхэн, – вновь кивнул Шендерович. – Я тут кое-что тут набросал…
Он достал старую записную книжку, перелистал несколько страниц.
– Вот… Предлагаю, для начала, создать Совет при гэгхэне. Исторический прецедент имеется, такой Совет был когда-то при Фроате Мхаге. Так сказать, с законосовещательными правами…
– Политбюро, что ли? – покосился на него Фрол.
Асха слегка передернуло.
– Фрол Афанасьевич, я все понимаю, я ведь и сам демократ. Но сейчас такое время…
– Ну как, единогласно? – поинтересовался дхар, взглянув на сидящих за столом. – Аплодировать будем?
– Совет нужен, – неторопливо проговорил Вар, – он и вправду был когда-то при гэгхэне…
Остальные молча кивнули.
– Насчет, так сказать, состава, – продолжал Асх. – Прежде всего, это здесь присутствующие. Вы, гэгхэн, естественно, председатель. Затем думаю включить еще двоих. Одну кандидатуру предложит товарищ… То есть, извините, эд-эрх Вар, а вторую я…
– А я чего? – поинтересовался дхар, смутно вспоминая слышанное в школе о принципах конституционной монархии.
– Вы гэгхэн, – не особо уверенно ответил Асх. – По традиции, каждое ваше слово – закон…
– Значит, елы, закон? Ну так вот что! Прежде чем пятилетку разрабатывать начнем, я… Как это правильно будет? Указываю?
– Повелеваю, – без тени насмешки подсказал Вар.
– Повелеваю… – Фрол помолчал. – Все дхары: серые, белые и черные – с этого дня становятся равными. Никаких там, елы, традиций! Понятно? И чтобы никто не смел называть другого «чугом»!..
– Воля ваша, гэгхэн, – пожал плечами Асх, – я сам за демократию, даже пострадал при застое… Но как отреагирует на это эмиграция? Мы нарушим старый закон…
– Закон? – удивился Фроат. – А я его, елы, отменяю. Теперь ясно?
Все, кроме Сержа, выглядели несколько озабоченными. Рыжий, напротив, весь сиял.
– Дальше, – продолжал Фрол. – Все оружие, что есть в лесу, сдать на хранение эд-эрху Вару и без разрешения никому не выдавать. Это тоже, елы, понятно?
Все вновь не стали спорить, но Серж был на этот раз явно расстроен.
– Ну, а теперь давай, эд-эрх Асх, – предложил Фрол, – чего там у тебя в пятилетнем плане?
Шендерович вновь встал, правда, на этот раз записная книжка осталась невостребованной.
– Вчера на Собрании, – начал он, – было принято решение о немедленном восстановлении Дхори Арха. Я, правда, предлагал начать с выдвижения политических требований оккупационным властям, но воля, так сказать, народа…
– Дхори Арх… – Фроату вспомнились слова Варфоломея Кирилловича. – Ну, если решили… А насчет политических требований ты, эд-эрх Асх, не спеши, а то, знаешь, революция – революцией…
– Конечно, конечно, – подтвердил Шендерович не без грусти, – тактика политической борьбы, понимаю. Восстановление Дхори Арха станет символом. А через некоторое время… У меня уже разработан подробный план. Прежде всего мы должны организовать необходимое информационное обеспечение. Начать следует с западных средств массовой информации…
– Постой-ка, – прервал его Фрол, – как там по закону? Я могу закрыть Совет? Ну, елы, прервать заседание?
– Да, – несколько растерялся Асх, – конечно, гэгхэн.
– Ну так вот. Заседать пока не будем, успеем еще. А сейчас я хочу поговорить с эд-эрх Варом и эд-эрх Асхом…
Через минуту в комнате остались только Фрол, хозяин дома и Шендерович.
– Вот что, мужики, – помолчав немного, заговорил дхар, – вы тут теперь главные. Ты, Александр, к тому же, человек ученый. Хочу вам рассказать…
И он, стараясь говорить как можно понятнее и яснее, поведал о предсказании Варфоломея Кирилловича. Фролу было неловко, он был уверен, что видавший жизнь Вар и начитавшийся книг Шендерович попросту посмеются. Однако его выслушали очень внимательно.
– Гэгхэн… Фрол Афанасьевич… – задумался Асх. – Знаете, я атеист, даже в приметы, честно говоря, не верю. Но к этому предупреждению следует отнестись серьезно. Если вам грозит опасность, мы сможем обеспечить охрану…
– Погоди, – прервал его Вар, – мы тут не советчики, Фроат, решать тебе. Но ты знаешь, без Дхори Арха дхарский никогда не воскреснет…
– Дхори Арх – символ, – вставил Шендерович.
– Нет, – покачал головой Вар. – Дхори Арх не только символ. Он – наша сила. Дхори Арх спасал дхаров в самые страшные дни, но только гэгхэн властен над ним, и только потомок Фроата сумеет его восстановить. Конечно, Александр прав, мы будем тебя охранять, но решать все равно тебе. Понимаешь, Фроат, без тебя мы останемся маленькой горсткой беглецов, даже если мосхоты… русские позволят нам выйти из леса. Что мы сможем сделать? Восстановить несколько деревень на старых пепелищах? Дхары не станут нас слушать, если не поверят, что эннор-гэгхэн с нами и Сердце дхаров снова бьется…
Фрол молчал, понимая, что старый Вар прав.
– Ты думаешь, Фроат, достоин ли ты такого титула, имеешь ли право разделить давнюю славы наших князей? На твоем месте я бы тоже сомневался. Но узнать об этом можно только одним путем. Высокое Небо рассудило, так, что от тебя, а не от другого, зависит судьба народа. 
– Значит, решили, – Фрол резко выдохнул воздух и встал, – завтра сходим на разведку, поглядим, чего там нужно. Я все-таки, елы, строитель, как-нибудь уж…
– Да все в порядке будет, Фрол Афанасьевич! – загорячился Асх. – У нас же все есть! Инструменты, взрывчатка, даже грузовик. Мы же готовились…
Ладонь Вара предостерегающе легла на его плечо, и новый кна-гэгхэн послушно умолк.

Весь следующий день Фроат бродил по лесу, не обращая внимания на суету в поселке. Серж пригнал откуда-то новенький военный грузовик с сорванными номерами, остальные готовили инструменты, Вар, запершись в доме, изучал какие-то древние рукописи. Фрола же беспокоило совсем иное. Он понимал, что поставить на место камни древнего святилища будет несложно, но от него ждали не только этого. Гэгхэн должен вызвать древнюю силу, таившуюся в Дхори Архе. И не просто вызвать, но и сокрушить легендарного Сумх-гэгхэна, от которого Фрола отделяли почти пять столетий. Но чтобы лишить князя Семена смертоносных «молний», следовало прервать работу Первого канала в Институте Тернема. А для этого существовал лишь один способ – уничтожить скантр, тот самый, что светил живым пламенем в глубине катакомб. Как говорил Келюс, обрубить щупальце. Очевидно, у хозяев скантра нет в запасе такого же устройства, поэтому таинственное Око Силы потеряет связь со Столицей на месяцы, а то и на годы. Правда, оставался еще какой-то Филиал в Крыму…
Фрол слыхал от деда, что дхарские князья с помощью Теплого Камня сокрушали самых могучих врагов, но что могли сделать два кольца каменных глыб? Дхар вспомнил Варфоломея Кирилловича, как-то называвшего его мудрым, и горько усмехнулся. Келюс на его месте обязательно что-нибудь бы сообразил, даже шкодливый Мик, учившийся в Бауманке, разобрался бы быстрее!
Фрол долго стоял у громадной глыбы на поляне, но черный камень был холоден и мертв. Если бы не странный знак, он ничем не отличался бы от обыкновенных валунов, которые в незапамятные годы занес в северные леса наступавший от берегов холодного океана ледник.

Вечером Фроат вернулся в лагерь и первым делом зашел к старому Вару, поделившись с ним своими сомнениями. Тот, ничуть не удившись, положил на стол потемневший от времени свиток. Дхар взял его в руки и невольно удивился: это оказалась не бумага и даже не береста, а толстый пергамент, на котором выцветшими за долгие годы чернилами был нарисован какой-то план, издалека напоминающий неровное колесо. Фрол всмотрелся и понял – неведомый ему чертежник изобразил два круга камней, внутри которых находился еще один, синий.
Это был план Дхори Арха. Фрол быстро понял несложную конструкцию святилища. Возле каждого камня имелся особый знак, подобный тому, который был выбит на уже виденной им глыбе. Итак, порядок камней становился ясен. В сопроводительном тексте, который Вар поспешил перевести, были указаны расстояния в шагах, а также диаметр внешнего и внутреннего кругов. Наконец Фрол обратил внимание на плохо сохранившийся рисунок в верхнем углу свитка – маленький кружок и нечто, напоминающее кисть человеческой руки.
– Не знаю, что это, – заметил Вар. – Тут была подпись, но от нее уцелело лишь несколько букв. Я долго пытался понять, но так и не смог. Здесь три строчки, по-моему, в первой сказано: «Ур Монху»…
– Сила Луны, – перевел Фрол. – Луна, которая имеет силу? Елы, да это же полнолуние!
Старик кивнул.
– Да, мне тоже так кажется. А вот дальше… «Ур гаху-рман»…
– Сила руки и птицы? – удивился Фроат. – А дальше? Там только две буквы уцелело.
– Три, – поправил Вар, – слово «Аку», а перед ним, наверное, тоже стояло «ур». «Ур аку».
– Сила меча, – повторил Фрол. – Ур Монху, ур гаху-рман, ур аку… Сила Луны, Сила руки и птицы, Сила меча… Вот елы, накрутили предки!

На следующее утро отряд разведчиков был готов к выступлению. Шли налегке, все необходимые вещи, включая инструмент, вез грузовик. За рулем сидел гордый Серж, потративший накануне полдня, чтобы разминировать участок просеки. Правда, автомата у него на этот раз не было – приказ Фроата действовал.
Фрол шел вместе с остальными. Он пытался затеряться где-то посередине, но быстро заметил, что все тут же пристраивались за его спиной. Пришлось идти первым. Рядом с ним шли Рох и Асх, следя за тем, чтобы отряд не сбился с пути и не угодил в ловушку, предназначенную для незваных гостей. У опушки отряд остановился. Впервые за много лет дхары покидали лес открыто, при ярком свете дня. Фрол понимал, что от него ждут каких-то слов, но ничего подходящего в голову не приходило, и он просто махнул рукой и первым шагнул на просеку.
Лес был по-прежнему пуст и безлюден. Перевалив седловину, они вышли на неровный каменистый склон. Отряд сделал лишь первые шаги вниз, в долину, когда откуда-то справа послышался отдаленный собачий лай. Фрол вспомнил – за невысоким холмом находился лагерь призраков.
…Все в лесу знали о таинственном лагере, где живут лишь голоса «Мэгху Вагри» – злых духов, но, услышав лай, разведчики поневоле ускорили шаг. С лиц исчезли улыбки. Здесь начиналась земля врагов, тут по-прежнему были души тех, кто уничтожил Дхори Арх…
Не доходя до лагерной ограды, отряд повернул направо. Там, в полукилометре от дороги, на уступе невысокого горного хребта находилась небольшая ровная площадка. Она была пуста, если не считать редких кустов с краю и ровной нетронутой травы. Ничто не напоминало о том, что именно здесь стояли когда-то камни Дхори Арха.
Фрол, бегло оглядевших и просмотрев старый план, понял, что работы предстоит немало. В поселке среди прочего добра нашелся компас, и разобраться с прежним расположением камней не составляло особого труда. Но до этого было еще далеко. Фроат прошелся по площадке, велев выкосить траву и срубить кустарник. Между тем, подъехал грузовик, и дхары принялись выгружать инструмент. Фрол не стал ждать и, оставив старшим Роха, зашагал вниз – туда, где темнели полуразрушенные бараки.
При его приближении звуки, доносившиеся из-за серой ограды, постепенно стихали. Фрол уже не удивлялся – невидимых зэков загоняли в бараки, а охрана сдерживала готовых залаять собак. Он уже готов был войти в один из широких проемов в развалившейся ограде, но передумал, вспомнив слова майора о порядке, существующем даже в аду. Да и перспектива снова оказаться среди застывших в молчании призраков совсем не радовала, поэтому дхар повернул к воротам.
Ворота были по-прежнему открыты, их полусорванные створки, казалось, вот-вот упадут на землю, а за ними виднелось море высокой травы, над которой летали белые бабочки. Фрол хотел окликнуть невидимого часового, но так и не решился и принялся ждать. Минуты три было тихо, и дхару начало казаться, что в лагере и в самом деле пусто, но вдруг где-то совсем рядом он уловил сдавленное покашливание.
– Че, простудился, служба? – поинтересовался Фрол, прикидывая, где может стоять часовой. – Чего молчишь?
– Он действует по уставу, товарищ Соломатин, – ответил знакомый голос. – Здравствуйте!
– Здорово, майор, – вздохнул Фроат. – Вот, елы, никак не привыкну!
– Признаться, я тоже… Вы, я вижу, не один. Это, как я понимаю, ваши друзья?
– Ага, – охотно согласился дхар. – Враги народа, елы, и их потомки. Кулацко-байская банда, стало быть.
Пустота долго молчала – очевидно начальнику лагеря требовалось время, чтобы переварить «кулацко-байскую банду».
– Вы хотите восстановить ваше святилище? – наконец, поинтересовался он. – А у вас имеется соответствующее разрешение правительства?
– Камни, – Фрол отвернулся. – Там было два ряда камней. Просто гранитные и черные – базальтовые.
– Мы свалили их неподалеку, метрах в сорока за площадкой, в ложбине. Думали использовать для фундамента… Но… Товарищ Соломатин, что будет с нами? Среди осужденных ходят странные слухи. Я, как атеист и член партии…
– Вот и скучайте тут, елы, если атеист! – не выдержал дхар. – А невинно репрессированным товарищам передайте, что слухи такие имеются. Если Дхори Арх будет восстановлен, с вас снимется проклятие, а куда уж после попадете, сами увидите.
– Я хотел вам сказать… – нерешительно кашлянул Евдокимов. – Когда мы выкапывали камни, то нашли несколько могил. Неподалеку – метрах в двадцати. Мы сложили все кости в одну яму, она справа от площадки, сверху положили небольшой валун, вы найдете…
– Вот кой-кого бы тоже… в одну яму да камнем придавить! – не оборачиваясь, бросил Фрол.
– Товарищ Соломатин, понимаю ваши чувства, но мы выполняли приказ. Я даже звонил в Сыктывкар по поводу этих камней, мне сказали, что объект не представляет культурно-исторической ценности! Вы сейчас живете в другое время…
– Ага, – вновь согласился дхар, – другое, это верно. Не скучно столько лет зэков охранять, начальник? Вот елы, я думал, привидения только по кладбищам ходят да пацанов пугают!
– Вам не понять, – помолчав, негромко отозвался голос. – Меня поставила сюда партия. Я был лишь простым ее бойцом…
Фрол ничего не ответил и, повернувшись, пошел обратно. В спину ударил собачий лай, а следом – многоголосый вой. Голоса неслись отовсюду, из разрушенных бараков, из-за ограды и даже, как показалось дхару, из-под земли.

Когда Фрол вернулся, работа на площадке кипела. Дхары косили траву и рубили кусты, Рох время от времени отдавал короткие распоряжения, а задумчивый Асх рассматривал пергамент, который незадолго до этого дал ему дхар. Фрол коротко рассказал о том, что удалось узнать. Мрачные взгляды, устремленные в сторону лагеря, говорили лучше любых слов – ничто, даже полувековое проклятие, не могло заставить дхаров простить тех, кто разрушил Дхори Арх. Фролу даже показалось, будто его слова о том, что души врагов могут наконец, обрести покой, понравились далеко не всем.
Через час площадка была очищена. Чуть в стороне был действительно найден небольшой покатый валун, лежавший на квадрате едва заметно просевшей земли. Фроат приказал не трогать это место. Он не знал, какие обряды нужны для того, чтобы кости дхарских богатырей, потревоженные много лет назад, вновь упокоились в священной земле.
Фрол обошел площадку, внимательно осматривая обнажившуюся землю. Как он и думал, места, где когда-то стояли камни, можно было заметить сразу – грунт просел, и расположение глыб сразу стало понятным. Ложбину тоже нашли быстро. Она заросла кустарником и деревьями, сквозь которые были заметны местами прикрытые высокой травой неровные бока гигантских темных камней.
Серж, съездив в поселок, вернулся с подмогой – двумя десятками крепких парней. С ними прибыл и старый Вар. Грузовик привез с собой палатки и запас еды – у склона горы решили разбить временный лагерь. После ужина Фроат собрал прямо на очищенной площадке совет, предложив трудиться по сменам, чтобы не останавливать работ на лесных огородах. По его расчетам, в этом случае Дхори Арх удастся восстановить за две недели. Все согласились, но старый Вар неодобрительно покачал головой.
– Надо спешить, гэгхэн, – пояснил он. – Полнолуние – через шесть дней, это главное полнолуние года. Нам надо успеть. Вспомните: «Сила Луны».
– Но, товарищ Вар! – вмешался Асх, – даже если соберутся все мужчины, мы не справимся. Камни – по несколько тонн. Был бы кран…
В ответ послышался дружный смех. Фрол понял – дхарам не нужна современная техника.

Наутро он первым взял лопату и направился к ближайшему углублению в земле, где когда-то стоял камень. Оглянувшись, Фрол увидел, что дхары стоят сзади, ожидая его слов. Но ораторствовать Фроат был не любил, а посему расстегнул ворот рубашки, неожиданно для самого себя перекрестился и вонзил лопату в затвердевшую за долгие годы землю. Через минуту десятки лопат выбрасывали серый грунт наружу. Фрол копал быстро, не глядя по сторонам и не замечая взглядов, которые то и дело бросали на него соплеменники.
Ямы закончили к вечеру. Настал час заняться самым трудным – камнями.
На следующий день Фрол, вновь не сказав ни слова, сбросил куртку, снял сапоги и неторопливо направился к ложбине. Он не оборачивался, но слышал за собой шаги своих товарищей: на работу, как в давние годы в бой, дхары шли молча. У самого края ложбины к Фроата догнали Асх и старый Вар.
– Фрол Афанасьевич, – нерешительно проговорил Шендерович, – вы бы не таскали эти каменюки!..
– Ты первым начал работу, Фроат, – добавил Вар, – так и должен был поступить эннор-гэгхэн. Но здесь мы справимся без тебя. Это опасно…
– Точно, – кивнул Фрол, – особенно если технику безопасности нарушать. У меня на участке с этим всегда строго. Так откуда начнем?
Он расстегнул рубашку, закрыл глаза, протянул руки вперед и хотел хмыкнуть, но услыхал низкий рык. Открыв глаза, он увидел огромные, покрытые темной густой шерстью лапы. Рядом с ним уже стояло десятка два дхаров, принявших Истинный Лик. Асх, которому такое было недоступно, казался по сравнению с ними пигмеем. Фроат хотел подбодрить растерянного Шендеровича, но вместо слов послышался рев, и Асх испуганно отшатнулся. Фроат махнул когтистой лапой и шагнул вперед. Остальные уже вырывали с корнями вросшие за долгие годы деревья, а кое-кто пытался расшатать вросшую в землю глыбу.
Даже Истинный Лик помог не сразу. Много времени ушло на расчистку ложбины. Переплетенные корни мешали работе, на кустах росли такие колючки, так что даже толстая шкура чувствовала уколы. Фрол неторопливо расшатывал ближайший камень, думая о том, как теперь общаться с соплеменниками. То, что говорить он не сможет, дхар понял уже давно.
– Гэгхэн, не спеши, – услыхал он чей-то голос и удивленно замер. Слова доносились не со стороны, а сами собой возникали в мозгу. Фроат оглянулся и увидел заросшего шерстью гиганта. Это был Анх, его троюродный брат. Фрол и сам не понял, каким образом он сумел узнать его в этом облике, но быстро убедился, что может распознать и всех остальных. А затем он услыхал голоса – дхары переговаривались, но не вслух, а мысленно.
– Давай вместе, Фроат-гэгхэн, – предложил Анх, и они вдвоем принялись раскачивать гранитную глыбу.
– Ну надо же! – растерянно подумал Фроат. – Это, как его… телепатия, что ли?
– Мы называем это «гэлло-дхэн» – голос племени, – пояснил Анх. – Так говорили когда-то все дхары.
Фроат почесал острыми когтями затылок и навалился на камень. Вскоре первая глыба была освобожден от земли, и десяток дхаров стал неторопливо катить черную громаду наверх. Гигантская глыба неторопливо ползла по склону. Наконец камень перевалили через гребень.
– Сизифов труд! – «услыхал» внезапно Фроат. Оглянувшись, он вновь удивился. Рядом стоял Асх.
– Ну уж нет, – не согласился дхар. – Мне про этого Сизифа еще в школе рассказывали. У него, елы, хуже получалось! А ты что, Александр, тоже можешь это… Гэлло-дхэн?
– К сожалению, только это, – Шендерович развел руками. – Меня Вар научил. Вот если б Истинный Лик! Конечно, это в какой-то мере пережиток старины…
– Это уж точно! – махнул лапой Фроат и направился вниз, где его ждала следующая глыба.
Камни оказались практически неповрежденными, и на каждом был хорошо различим замысловатый знак, отмеченный на плане. Глыбы сразу же подкатывали к заранее заготовленным ямам. Асх, держа в руках старый пергамент, указывал нужное место, сразу напомнив Фролу неопытного регулировщика на перекрестке. Остальные, не занятые тасканием камней, засыпали ямы землей. Некоторые глыбы перекашивало, и дхарам, которые приняли Истинный Лик, приходилось долго их выравнивать.
Вечером, когда все вновь приобрели привычный вид и устало черпали деревянными ложками похлебку, к Фроату подошел неугомонный Асх.
– Ну че, начальник, – подмигнул ему Фрол. – Ругать будешь? Так ведь без магарыча, елы, вкалываем!
– Опять вы глумитесь! – обиженно заметил Шендерович.
– Чего я делаю? – Фроат отложил ложку.
– Глумитесь, – повторил Асх, – издеваетесь.
– Это регулярно, – согласился дхар, вновь принимаясь за похлебку. – Не надо было, елы, монархию устанавливать. А еще демократ!
– В Англии тоже монархия, – вздохнул Шендерович. – Наверное, у меня просто нет чувства юмора… Тут такое дело, Фрол Афанасьевич. Мы пересчитали камни, всего их двадцать. Завтра мы привезем двадцать первый, тот, что у нас в лесу. Но должен быть еще один. Кажется, его называют Синий Камень, Ирга-Арх.
Фроат кивнул. Если верить легендам, без Ирга-Арха остальные камни – просто диковинный памятник старины.
– Вот, елы, – расстроился он, – и вправду. Где же его искать-то?

На следующий день работа пошла быстрее. Дхары уже наловчились, и глыбы одна за другой ползли вверх по склону, чтобы занять свои места в одном из кругов Дхори Арха. Камни вырастали словно из-под земли. Теперь площадка уже не выглядела пустынной и заброшенной, все заметнее становились два гигантских кольца: внешнее – темно-розовое, гранитное, и черное, словно облитое смолой – внутреннее. Фрол, то и дело лично проверявший установку камней, обратил внимание, что в их верхней части, имеются глубокие пазы – в давние годы вертикально стоящие глыбы были перекрыты плоскими каменными плитами. Когда он рассказал об этом Вару и Асху, то старик, задумавшись, сказал, что слыхал об этом, но Дхори Арх был частично разрушен еще при Сумх-гэгхэне и с тех пор полностью не восстанавливался. Асх же заметил, что в этом случае Сердце Дхаров очень напоминает знаменитый Стоунхэдж. Фроат не слышал о таинственном памятнике британской старины, и Асх принялся рассказывать о дольменах и менгирах, а затем, хлопнув себя по лбу, заявил, что, вероятно, главная загадка Стоунхэджа состоит как раз в том, что он выстроен их соплеменниками, жившими в Британии и предложил в ближайшее же время попытаться установить контакт с дхарами Соединенного Королевства.
Еще день ушел на завершение работ. Все камни, включая привезенный из лесу, были установлены на местах. Правда, отсутствие строительного опыта сказалось: некоторые глыбы оказались закопанными на неодинаковую глубину, а часть, несмотря на все старания Фроата, накренилась. Весь следующий день пришлось исправлять огрехи. Тем временем те, кто не был занят установкой камней, насыпали над ямой, куда был сброшен прах дхарских витязей, большой курган. По указаниям Вара, вокруг кургана было выложено каменное кольцо, а сверху сделана небольшая площадка. На ней предстояло провести поминальную тризну, а затем установить памятник. К концу дня Фроат, Вар и Асх обошли воссозданное святилище, придирчиво рассматривая каждый камень. Заодно старик рассказал Фролу о смысле двух колец. Во время священнодействия члены племени имели право стоять в промежутке между первым и вторым каменными кругами, гости, прибывшие на торжество, могли находиться только снаружи, а в центре, у Синего Камня стоял гэгхэн. Даже дхармэ, жрецы Дхори Арха, могли находиться лишь во втором ряду камней, между базальтовыми глыбами, и оттуда в случае необходимости давать князю советы. Приходить к Ирга-Арху во время обряда запрещалось под страхом смерти.
Теперь центр святилища пустовал. Тут под наблюдением Вара, помнившего разрушенное святилище, строилось возвышение из небольших камней – место для пропавшего Синего Камня.

…Фроату, изрядно уставшему за день, не спалось. До полнолуния оставались всего сутки, а святилище так и не было закончено. Не выдержав, он спустился в ложбину. Вдалеке лаяли собаки, и Фроат, обернувшись, увидел яркий свет прожекторов над лагерем.
В ложбине, уже перекопанной не один раз, было тихо. Фрол еще раз прошелся по рыхлой земле, прикидывая, куда мог деться пропавший камень. Те, кто ломал святилище, могли взять его с собой или попросту разбить, но майор Евдокимов уверял, что все глыбы скатили вниз с холма…
Луна стояла высоко, и вся ложбина, а также пустой каменистый склон были залиты ровным белесым светом. Фрол прикрыл глаза, почему-то вспомнив катакомбы Столицы. Там было куда темнее, но он шел на ощупь, чувствуя след яртов. Дхар даже видел его – холодный, сине-белый, обжигающий. Он видел холод. Но Дхори Арх звали Теплым Камнем. Значит, Ирга-Арх…
Фрол закрыл глаза и протянув ладони вперед, но под веками было черно и пусто. Тогда он выбрался из ложбины и огляделся. Вокруг все заросло густой травой, а дальше расстилался пустой склон. Трава росла ровно, но вдруг Фролу показалось, что в одном месте травяная поверхность словно ныряет вниз. Еще ни на что не надеясь, просто из привычки доводить любое дело до конца, дхар подошел ближе и вновь протянул ладони. И тут же кожу обожгло, а под веками вспыхнул оранжевый огонь. Фрол ойкнул, взмахнул руками, сбрасывая липкий жар, а затем, сев поблизости, закрыл глаза. Под веками плавали яркие пятна, но вот они исчезли, и Фроату показалось, что земля стала прозрачной, а в глубине засветился синеватый кристалл неправильной формы, немного похожий на грубо отесанный топорами пень. Свет шел изнутри, сразу же напомнив дхару что-то уже виденное. Он задумался и тут же вспомнил – скантр Тернема! Только цвет его был не синий, а бело-желтый. Фроат всмотрелся и вдруг заметил, что на верхней поверхности Синего Камня находится надпись. Буквы, похожие на те, что были в дхарской летописи, шли странной спиралью. Рядом с надписью было углубление странной формы, чем-то напоминающее отпечаток ладони.
Дхар открыл глаза. В лицо ударил лунный свет, перед ним была лишь высокая трава, казавшаяся в лучах ночного светила белой.
Фроат неторопливо возвращался в лагерь, обдумывая виденное. Ему могло просто почудиться, но если все же нет… Ладонь, отпечатанная в камне была левой, значит, те, кто стоял у Ирга-Арха, клали в углубление левую руку. Фрол совершенно не разбирался в магии, но прикинул, что будь Дхори Арх обычным механизмом, там могла находиться кнопка «пуск». Итак, левая ладонь включает «установку»… А правая? Фрол вспомнил, как диктовал Виктору Ухтомскому эпос о Ранхае. Там были строчки, которые он так и не смог объяснить любопытному поручику. Ранхай спросил совета у волшебника Рхаса, а тот посоветовал:

Сан Ранхай-о схому рмани
Гаху йасха бхата аку.

Ухтомский, выслушав перевод, с ходу предложил русский вариант:

Ты, Ранхай, взлети, как птица,
В руку меч возьми свой черный.

Итак, птица. Ур гаху-рман – Сила руки и птицы… Левая рука должна лежать в углублении Ирга-Арха, а правая… Ур аку! Меч! В правой должен быть меч! Черный меч, если верить легенде о Ранхае. Но ни Рох, ни старый Вар, ничего не говорили о мече…

Наутро Фроат подозвал к себе Роха, велев ему взять десяток дхаров и внимательно осмотреть все вокруг ложбины, а также заглянуть в увиденное им ночью углубление. Затем он подошел к Вару. Старик собирался обратно в лес: хозяйство, оставленное на женщин и детей, требовало присмотра. Фроат, попросив его на минуту задержаться, спросил о мече. Тот удивился, и дхар уточнил, что речь идет о Черном мече. Старик взглянув на него как-то странно, а затем предложил съездить в лес вместе.
Всю дорогу Вар молчал и только в лесу, когда они вдвоем шагали по узенькой тропинке, поинтересовался, откуда и что именно знает Фрол о Черном мече. Фроат сослался на «Песнь о Ранхае», рассказав заодно об отпечатке ладони на камне. Вар долго молчал, затем покачал головой.
– Я виноват перед тобою, гэгхэн. Я говорил людям о тебе, а сам не верил до конца. И теперь мне стыдно… Никто, кроме меня, не помнил о следе ладони Фроата Мхага и о Черном мече! Ты узнал сам, без меня, гэгхэн. Я думал рассказать об этом позже, когда найдем Ирга-Арх…
Они дошли до поселка, но не стали там задерживаться, и старик повел Фрола куда-то вглубь леса. Они шли по узким тропам, то и дело обходя спрятанные в ветвях деревьев самострелы. Наконец они добрались до поляны, на противоположном конце которой росла огромная ель. Вар подошел к дереву и, нагнувшись, отбросил толстый слой старых иголок, устилавший землю. Обнажилась крышка большого деревянного люка.
– Подними ее, гэгхэн, – велел он и на всякий случай оглянулся.
Фроат, откинув крышку, покачал головой. Открылся темный погреб, в котором стояли несколько больших старых сундуков, обитых полосами темной меди.
– Ты, наверное, догадался, что это? – тихо сказал Вар.
– Ну не золото же! – удивился Фроат.
– Скажем так, не только, – улыбнулся старик. – Все, что осталось от наших сокровищ. Я – последний хранитель достояния племени. Теперь ты понимаешь, откуда у нас оружие, грузовик и другие вещи. Но я тратил мало. Это понадобится нам сейчас, когда мы вышли из лесу. Теперь об этом знаешь и ты. А меч… Сейчас увидишь.
Он спустился в погреб, открыл один из сундуков и достал оттуда что-то завернутое в темную ткань.
– Вот… Разверни!
Фроат снял толстое старое полотно, из-под которого виднелось что-то темное. Ткань упала на землю, и руках у дхара оказался длинный меч в потрескавшихся кожаных ножнах с рукоятью, отделанной пожелтевшей резной костью. Фрол осторожно вынул клинок из ножен и присвистнул: лезвие было черное. Он потрогал пальцем металл и понял, что меч изготовлен не из железа.
– Надо же! Бронза, но с какими-то добавками. Вот, елы, начудили!
– Это и есть Черный меч, – кивнул Вар, – он принадлежал Фроату Мхагу. Не знаю, из чего он сделан, но металл крепче железа и не ржавеет. Попробуй!
Фрол никогда не держал в руках не то что меча, но даже спортивной рапиры. Подумав и вспомнив кое-что виденное в кино, он подбросил вверх ткань, неловко взмахнул мечом – клинок прошел сквозь материю, словно через паутину.
– И чего с ним делать? – поинтересовался дхар, аккуратно вкладывая меч в ножны.
– Он твой, – строго заметил старик. – Это меч гэгхэна.
– Это понятно, – вздохнул Фрол, вспомнив слова Асха о пережитках старины. – Так не людей же им, елы, пластать! А ежели чего, я лучше автомат возьму…
– Он не для боя. Меч брали только в дни новолуния, когда гэгхэн совершал обряд у Синего Камня.
Фроат взвесил меч в руке.
– Чего же выходит, эд-эрх Вар? Силы руки и сила птицы – это значит, я должен положить руку в углубление, чтобы камень меня вроде как опознал… А птица откуда? То есть, елы, почему?
– Не знаю, – покачал головой старик. – Говорили, что гэгхэн мог взлететь и поразить врага Черным мечом. Но это сказка, во время обряда князья не отходили от Синего Камня ни на шаг.
Меч Фрол нес в руке. Вначале дхар хотел подвесить его к поясу, но пояса не нашлось, кроме того он представил себя с мечом у бедра и решил, что в таком виде его засмеют.
Возле Дхори Арха его ждала целая толпа. Увидев Фрола все смолкли и начали переглядываться.
– Эннор-гэгхэн, – донеслось до него, – эннор-гэгхэн!..
От собственного титула Фролу стало кисло, и он решил было провести разъяснительную работу о преимуществах республиканского строя, но тут толпа расступилась, и дхар понял. На земле лежал камень, виденный им ночью. Только он не светился, а был черен – но чернота отливала синевой.
Все молчали. Фроат, подойдя поближе, заметил на верхней поверхности камня витую надпись и глубокий отпечаток ладони. Он удовлетворенно вздохнул – что бы ни случилось, Синий Камень найден.
– Мы увидели его сразу, – заговорил наконец Рох, – он был в той самой яме, гэгхэн. Его лишь чуть засыпало землей…
Фроат хотел рассказать, как было дело, но понял, что в этом случае его окончательно примут за кудесника. Поэтому дхар произнес нечто неопределенно-ободряющее, заметив, что камень нужно поставить на место. Он хотел сам взяться за дело, но Рох мягко, но твердо отстранил его, и несколько десятков рук покатили камень к центру Дхори Арха. Через некоторое время к Фролу подошел Асх.
– Мы… мы установили его, Фрол Афанасьевич, – произнес он несколько неуверенно. – Они… Мы теперь поняли, что вы действительно эннор-гэгхэн. Мы ведь искали Ирга-Арх три дня…
– Искали – вот и нашли! – усмехнулся Фрол. – А с гэгхэном этим… Ты же атеист! Ну, почувствовал я его. Он же теплый, то есть не он, а его это… поле. Про экстрасенсов слыхал?
– Я слыхал про экстрасенсов, Фрол Афанасьевич, только… Вчера я лично осматривал эту яму. Камня там не было!
– Да? – почему-то не удивился Фроат. – Такой я, видать, шутник. Нашел ночью камень да и закопал. Для пущего авторитету.
– Вы все шутите, Фрол Афанасьевич, – поморщился Шендерович. – Вы не могли его закопать, и поднять тоже не смогли бы. Не в этом дело. Сверху была трава, там не копали уже много лет. Можно подумать, что камень вроде как всплыл!
– И что? – невозмутимым тоном отреагировал дхар.
– Как что?! Фрол Афанасьевич, будем серьезны! Мы же с вами современные люди, а ваши… наши соплеменники всю жизнь прожили в лесу, им только шамана с бубном не хватает!..
Фрол пожал плечами:
– Раз не хватает, так бери бубен и действуй!
Шендерович отвернулся и обиженно засопел.
– Ты мне другое скажи, – продолжал Фроат, – раз мы с тобой, елы, современные. Что это за камень? Может, там внутри что-то есть, механизм какой-нибудь? Говорят, с его помощью летать можно.
– Летать? – поразился Асх. – Ну знаете, левитация – это больше для цирка. А камень самый обыкновенный. Я, правда, не геолог, но такие уже видел. Нечто вроде порфира или нефрита… Я осматривал его и уверен, что внутри ничего нет – камень сплошной. Но вы не объяснили мне…
– Да я и сам точно не знаю, – всерьез задумался дхар. – По теплу, думаю, и нашел.
– Тут что-то не так, – мотнул головой Шендерович, – вы что-то скрываете или вас просто обманывают. Как я понял, готовится какой-то обряд, чуть ли не камлание. Но ведь это же смешно – с помощью древнего обряда воздействовать на предмет, находящийся в нескольких тысячах километров! Совершенно напрасная трата времени! На вашем месте я бы не стал участвовать ни в чем подобном. Пока ваш авторитет высок, но представьте, что будет…
Дальше слушать Фрол не стал. Отмахнувшись от разгорячившегося демократа он поднялся по склону, добрался до ближайших деревьев и лег прямо на усыпанную хвоей землю. На душе скребли кошки. Фрол понимал, что говорливый Асх прав. Более того, дхар не представлял, что будет, когда наступит час положить ладонь на Синий Камень. Он вспомнил о Келюсе, которому так и не смог помочь и только вздохнул. Все шло не так. Здесь, в дхарском лесу, нужен не он, а кто-то другой, куда более толковый и образованный. Угораздило же его попасть к соплеменникам именно в Гхелов день! Да, Шендерович прав – в него, Соломатина, верят, но тем страшнее будет разочарование. Ведь он не Фроат Мхаг!
Фрол представил, как он стоит возле Синего Камня с древним мечом в руке и в который раз почувствовал себя самозванцем. Конечно, можно отказаться. Его считают гэгхэном, а гэгхэн вправе поступить по-своему. Ведь Фрол не собирался никем править, а тем более творить чудеса! Вот уж точно, шаман с бубном!
– Ну хоть бы посоветовал кто! – с отчаянием вздохнул Фроат. – Ну, чего, елы, делать?
– Не бойся, воин Фроат, – почудился ему знакомый голос. Дхар даже обернулся, но вокруг было пусто.
– Эх, Варфоломей Кирилыч! – Фрол вновь оглянулся, словно надеясь увидеть старика где-нибудь рядом. – Не бояться! А если ничего не умеешь, не знаешь, а тебя, елы, чуть ли не пророком считают?
– Не бойся, – вновь донесся до него голос старика, – не бойся, князь Фрол!..
Фроат только вздохнул. Князь! Вот уж почудилось!

Между тем, начинало темнеть. Над разрушенными бараками смутно светились еле заметные лучи прожекторов, над дальним лесом поднималась луна, по земле полз вечерний холод. Фрол почувствовал, что замерз. Он встал, отряхнул прилипшие к рубашке иголки, посмотрел на часы и побрел обратно.
У Дхори Арха кипела работа. Из леса вернулся старый Вар и отдавал последние распоряжения. Дхары раскладывали большой костер, на высоком дереве, выросшем неподалеку от временного лагеря, была повешена большая лошадиная шкура, еще одна лежала с другой стороны лагеря на нескольких специально принесенных камнях. Фрол хотел расспросить Вара о смысле этих жутковатых приготовлений, но затем решил ни во что не вмешиваться.
Старик подошел к нему сам и протянул какой-то тяжелый сверток. Фрол, уже ничему не удивляясь, развернул его и обнаружил нечто тяжелое, тихо звенящая стальными кольцами. Кольчуга… Вар пояснил, что таков обычай – гэгхэны всегда надевали доспех перед тем, как идти к Дхори Арху. Тут уж дхар не выдержал и запротестовал, не желая самому себе казаться пугалом. Меч – еще ладно…
Когда солнце опустилось за горы, в небо взлетели языки пламени – это разгорался костер. Фрол вновь взглянул на часы и понял, что времен для размышлений уже не осталось – близилась полночь.

Глава 11. Черный меч

Возле костра собрались почти все, кто жил в дхарском лесу. Фрол заметил черные платки женщин и даже несколько притихших детей, жмущихся поближе к родителям. Издалека то и дело доносился собачий лай – лагерь призраков, залитый белым светом прожекторов, жил своей страшной непонятной жизнью. И над всем этим светила огромная, неправдоподобно яркая Луна.
– Пора, – тихо сказал Вар. Фрол кивнул и оглянулся, понимая, что отступать поздно. Дхары смотрели на него, молча, в спокойном ожидании, в тишине слышался лишь треск сгоравших в огне сучьев. Вар поднял руку. Молчаливый насупленный Лхаст, поклонившись, подал Фроату Черный меч. Его ножны уже успели приторочить к широкому офицерскому ремню. Фрол застегнул пряжку и, чуть подумав, поклонился. Над толпой пронеслось: «Эннах, гэгхэн!» – и все вновь стихло. Дхар вздохнул и не спеша направился через внешнее кольцо, мимо гранитных глыб, к центру Дхори Арха. За спиной осталось второе кольцо из черных базальтов, Фрол оказался в центральном круге. Сзади послышался негромкий шум – дхары шли за ним, чтобы согласно обычаю занять место между гранитным и базальтовым глыбами.
В центре, на возвышении из небольших, наскоро пригнанных серых камней стоял Ирга-Арх. В лунном свете он вновь показался не синим, а черным, таким же, как глыба базальта. Фроат поднялся на каменное возвышение и взглянул на часы. До полуночи оставалось две минуты. Лунный свет заливал Дхори Арх, дхары, стоявшие за базальтовым кольцом, походили на черные тени. Фроат взглянул на равнодушную бесстрастную Луну, прикинул, не перекреститься ли на всякий случай, но раздумал и вложил левую руку в углубление Ирга-Арха.
В первый миг он ничего не почувствовал, только свет Луны стал как будто ярче и плотнее, проникая жгучим холодным огнем даже через кожу. Фроат успел подумать, что на этом все и кончится, но внезапно Ирга-Арх дрогнул. От неожиданности дхар едва не отдернул руку. Твердая холодная поверхность вибрировала, дрожала, становясь с каждой секундой теплее. Вспыхнул огонек, как будто под толстым слоем синего стекла, зажглась маленькая электрическая лампочка…
Синий Камень признал потомка гэгхэнов.
…Огонь внутри камня становился все заметнее, разливаясь вширь, словно под твердью пульсировала теплая светящаяся жидкость. Синие волны переливались, то и дело вспыхивая маленькими белыми искрами. Фроат вновь подумал, что уже видел нечто подобное – так переливалось живое пламя внутри Скантра Тернема. Теперь от камня шло ровное спокойное тепло, синее пятно ширилось, переливы живого огня завораживали, не давая оторвать взгляд.
Стоять было не очень удобно. Фроат попробовал, не отнимая руки, немного повернуться и внезапно замер – площадка у Синего Камня, еще минуту назад пустая, наполнилась людьми. Дхару почудилось, что лунный свет скользнул по неровной стали старинных доспехов, отразился от высоких островерхих шлемов. Те, что пришли, стояли молча, глядя прямо на Фроата. Он почему-то не удивился, лишь обратив внимание, что все остальные, собравшиеся за первым кольцом, тоже смотрят на него, не замечая нежданных гостей. Вероятно, их мог заметить только тот, чья рука лежала на поверхности Синего Камня. И Фроат вновь принял это, как должное.
– Эннах! – произнес он мысленно, надеясь, что его услышат.
– Энна, гэгхэн!
Гости подняли вверх руки в старинном дхарском приветствии.
Фроат хотел спросить кто пришел к нему, но так и не решился. Ближе всего к Синему Камню стоял высокий широкоплечий человек в сверкающей кольчуге, украшенной большим круглым зерцалом. На голове его был шлем, с плеч свисал плащ, из-под которого виднелись ножны длинного меча. Лицо гостя внезапно напомнило Фроату старые отцовские фотографии, только глаза незнакомца смотрели неулыбчиво и строго, да под подбородком виднелась небольшая светлая бородка.
– Эннах, – беззвучно шевельнул губами дхар. – Вы тут, поди главный?
Тот, кто был похож на отца внезапно улыбнулся:
– Нет, Урхотаг. Главный здесь ты, мы лишь пришли почтить эннор-гэгхэна. Когда-то я построил то, что ты возродил…
– Вы… Фроат Мхаг? – поразился Фрол. – Значит, все это правда? Тогда скажите, что мне нужно делать? Я ведь…
– Ты и сам все знаешь, Урхотаг!
Только сейчас Фрол вспомнил значение этого слова. «Урхотаг» – «Восстановитель».
– Мы, твои предки, гэгхэны народа дхарского, будем рядом. Час настал!
И в ту же секунду пространство возле Ирга-Арха опустело, витязи в блестящих кольчугах исчезли, только под луной чуть заметно колыхались едва различимые тени. Фроату стало ясно, почему никому не разрешалось заходить в центр Дхори Арха, пока гэгхэн стоял у Синего Камня…
Он взглянул на Ирга-Арх и увидел, что вместо глыбы под его рукой пульсирует светящийся ярко-синим цветом кристалл. Напряжение в теле исчезло, оно стало легким и сильным. Фроат глубоко вздохнул, почувствовав, что готов к чему-то. Но к чему? На мгновение он растерялся, но затем вспомнил то, что написано на старом пергаменте: Ур-Монху, ур гаху-рман, ур аку…
– Сила луны, сила руки и птицы, сила меча, – повторил он по-русски…
Полнолуние наступило, его рука лежит на Синем Камне. Значит, сила птицы… «Сан Ранхай-о схому рмани…» Ты, Ранхай, взлети, как птица!..
И в ту же секунду Фрол почувствовал, что его ноги отрываются от земли и он уже не стоит, а парит в воздухе, залитый бешеным светом Луны. Дхори Арх, светящийся Синий Камень, молчаливая толпа – все осталось внизу. Дхар вдруг понял, что перестал вдыхать воздух, но тут же сообразил, что это уже не требуется. Холодный ночной ветер заполнил невесомое тело и готов был нести его в любую даль. Свет Луны внезапно стал теплым и плотным, казалось, лучи ночного светила затвердели, и по этим узким светящимся тропинкам можно идти вверх, до самого лунного диска.
Фроат глянул вниз, увидел синее пятно Ирга-Арха, и вдруг заметил, что рядом с камнем кто-то стоит. Он удивился и только потом понял – у Ирга-Арха, положив левую руку в углубление, был он сам. Дхар попытался взглянуть на себя-другого, взлетевшего в небо, и увидел, что его тело светится, словно сотканное из лунных лучей. Но Черный меч – Бхата Ак – по-прежнему оттягивал пояс, и, потрогав его рукой, Фрол ощутил вес неведомого металла.
Он приказал себе подняться выше, и освещенный луною Дхори Арх исчез, превратившись в маленькое, еле заметное пятнышко посреди огромного, неразличимого с высоты пространства. Но страха не было, напротив, пришла уверенность и неведомое прежде ощущение силы.
– Сила птицы! – усмехнулся Фрол, – этак и в космос можно залететь! Где это я?
Он взглянул вниз, но почти ничего не увидел. Только всмотревшись, дхар различил внизу темное неровное пространство – покинутую им землю. Черные пятна леса, ломаная линия близких предгорий… Где-то в неимоверной дали мелькнула крохотная синяя искорка, и Фрол понял, что видит свет Ирга-Арха.
– Я должен найти скантр, – проговорил он вслух, – значит нужно в Столицу… Эх, компаса не взял!
Он нерешительно оглянулся: вокруг плясали лунные блики, вдалеке темнела еле различимая земля, и вдруг под ним засветилась небольшая теплая звездочка. Удивленный Фроат заставил себя спуститься и вскоре увидел, как звездочка вырастает, распадается на разноцветные огоньки. Послышался негромкий привычный гул, и дхар невольно усмехнулся. Самолет! Высоко же его занесло!..
На миг стало страшно, потянуло вниз, к покинутой земле, но Фрол пересилил себя, заставив думать. Итак, «сила руки и птицы» повиновалась ему. Оставался Черный меч, по-прежнему оттягивавший пояс. Меч – и скантр, светящий кристалл, служивший его врагам.
Найти Столицу было не так просто. Фрол, ориентируясь по видневшимся внизу горам, попытался определить направление. Город находился где-то на юго-западе, и до него, как хорошо помнил Фроат, была не одна тысяча километров. Можно было спуститься ниже, найти русло Печоры и, следуя по ее течению, добраться до железной дороги, а магистраль сама привела бы к цели, но дхар не спешил. Те, кто охраняет Институт Тернема, могли предусмотреть и такое. Добраться до скантра, даже в виде серебристого призрака, будет не так просто. Он видел себя, а значит, его увидят и другие. Спускаться опасно, Ранхай-гэгхэн мог мчаться, словно птица, на мосхотов, но его не поджидали застывшие в круглосуточном дежурстве экстрасенсы, и у врагов не было светящегося рукотворного чуда, способного поставить несокрушимый заслон. Черный Меч, память давно минувших веков, будет бессилен.
Фроат вновь поглядел вниз, на исчезнувшую во тьме землю. Да, птице едва ли удастся достигнуть Института Тернема. Но те, кто способен остановить птицу, не смогут задержать падающий с небес метеор! Он немного подумал, по привычке глубоко вздохнул, хотя совсем не нуждался в воздухе, и с чудовищной скоростью помчался вверх, прямо к зениту, где нестерпимым блеском сиял лунный диск.

Он летел долго, стараясь не смотреть вниз. Лунный свет притягивал, хотелось мчаться без остановки, бесконечно, пока сияние ночного светила будет указывать дорогу. Фроат был свободен, свободнее птицы, свободнее человека за штурвалом сверхвысотного истребителя. Казалось, он уже порвал связь с надоевшей землей, став частью иного мира, наполненного черной пустотой и залитого лучами серебристого светила…
…Его остановила боль. В висках стучала кровь, горло сжало невидимым обручем, под веками взрывались разноцветные звезды. Фроат понял, что подошел к невидимой границе, за которой сила Дхори Арха уже не действовала. Дхар отвел глаза от Луны, казавшейся отсюда огромной и страшной, и взглянул вниз. То, что он увидел, поразило. Тьма пропала, и в чудовищной дали проступили смутные контуры, сразу напомнившие что-то давно виденное. Черные пятна морей, узкие, извилистые линии рек, неровные горные хребты… Под ним лежала огромная, слегка закруглявшаяся по краям поверхность – ожившая географическая карта. То, что было раньше страничкой атласа, теперь расстилалось внизу – громадное, темное, с маленькими еле заметными светящимися огоньками городов. Его страна…
Фрол невольно рассмеялся. Зрелище было нереальным, каким-то ненастоящим. Дхар легко отыскал маленькое пятнышко почти в самом центре. Столица… На миг вернулся страх, но тут же пропал. Фроат вжал голову в плечи, прижал руки к бедрам, придерживая ножны, в которых покоился Бхата Ак, и падающей звездой помчался вниз, где ждала его земля.
…Потемнело. Лунный свет исчез, перед глазами была лишь темная неровная твердь. Фрол несся вниз, стараясь не терять из виду с каждой минутой увеличивающееся пятнышко – светящийся контур Столицы. Оно росло, а затем внезапно распалось на тысячи маленьких огоньков, разбегавшихся по темному пространству. Вскоре светящееся зарево заняло весь горизонт, и Фрол задержал падение. Он у цели – перед ним лежала Столица, и среди миллионов огней надо было отыскать единственный, живой и переливающийся, свет скантра…
Фроат вспомнил, в какой части города находится Теплый Стан и заскользил на юг, растерянно поглядывая на огни громадного города, похожие друг на друга, словно близнецы. Можно было спуститься ниже, в гущу улиц, но Фрол не был уверен, что не заблудится среди гигантского муравейника Столицы. Кроме того, внезапно понял дхар, скантр мог быть и не в Институте. Значит, требовалось что-то иное. Дхар начал вспоминать скантр – узкий цилиндр, сжатый металлическими кольцами, белое с золотистым отливом свечение, переливающееся внутри кристалла, теплое изучение, ощутимое почти физически. Фрол закрыл глаза, попытавшись восстановить в памяти ощущение легкого покалывания в пальцах. Он на забыл скантр – значит и светящийся кристалл его помнит! Мысль показалась странной, но дхар уже не сомневался. Скантр где-то близко, где-то рядом, надо только почувствовать…
…Под веками вспыхнул маленький трепещущий огонек, пальцы словно коснулись пламени, сердце дрогнуло от присутствия незримой силы. Есть! Фрол осторожно, стараясь не потерять возникшую слабую связь, стал двигаться в направлении сигнала. Он не открывал глаз, чтобы не помешал свет, льющийся с земли. Медленно-медленно огонек под веками рос, пальцы уже сводило дрожью, и сердце стало биться в такт мощному пульсирующему излучению. Теперь сбиться с дороги было невозможно, и Фроат посмотрел вниз.
Он удивился – огней стало значительно меньше, словно город внезапно пропал. К горизонту ползло неровное пятно леса. «Значит, все-таки Теплый Стан», – подумал Фрол и почему вспомнил, что Дхори Арх называют еще «Арвэ Арх» – «Теплый Камень». В давние годы, когда на земле еще не было асхаров – людей, там, где теперь раскинулись кварталы Столицы, жили дхары. И не дальняя ли память о предках – Теплый Стан? Случайно ли мудрец Тернем именно на этом месте построил свой таинственный Институт? Увы, даже во времена Фроата Мхага и Гхела Храброго мудрецы-дхармэ ничего не помнили о тех забытых временах.
Теперь Фроат мог двигаться с открытыми глазами. Он чувствовал скантр, и неведомая сила с каждой секундой все больше наполняла его. Фрол даже испугался, что мощь скантра вот-вот покорит волю, остановит, притянет к себе, чтобы сделать вечным пленником… Впереди показалась высокая, залитая светом прожекторов ограда, сразу же напомнившая Фролу лагерь призраков. В глазах замелькали яркие огни, сердце забилось в бешеном ритме. Фроат спустился ниже и увидел несколько огромных зданий, окруженных двумя рядами бетонных стен. Дхар прикрыл глаза, и сразу же веки обожгло – скантр был где-то рядом, Фроат вновь поглядел вниз, пытаясь почувствовать точку, откуда исходит сила, и наконец заметил большой пятиэтажный корпус, стоящий в некотором отдалении от остальных зданий. На крыше дома располагалась огромная параболическая антенна, а рядом возносилась к небу решетчатая вышка, на вершине которой горела красная лампа. Фроат уже не сомневался – скантр, загадочный объект «Ядро», здесь.
Он не спешил. Теперь, когда цель рядом, можно было минуту-другую понаблюдать. Большинство окон в корпусе были темны, лишь внизу, у входа, где дежурила охрана, горел свет. Но окна светились и выше, там, очевидно, находились лаборатории, обслуживавшие оба Канала. Дхар хотел ринуться вниз, прямо сквозь крышу, но вновь остановился. Его заинтересовала антенна. Даже отсюда он чувствовал присутствие огромной энергии. Фроат прикрыл глаза, попытавшись настроить внутреннее зрение, помогавшее ему видеть холодный след яртов.
…Вначале под веками плыли радужные круги – сильная энергия мешала сосредоточиться, но затем глаза понемногу привыкли, и Фрол, словно воочию, увидел горящие бело-желтым огнем силуэты антенны и решетчатой вышки. Вдруг что-то сверкнуло, и прямо перед собой дхар разглядел прямую, как стрела, небесную реку. Ее конец терялся где-то за горизонтом, оттуда, из неизвестной дали, по воздушному руслу тек наполненный могучей энергией поток. Течение казалось мерным и неспешным, иногда от него отрывались огненные всплески и тут же гасли в окружающей тьме. Свет был ярко-белым, но порой по течению пробегали еле заметные волны, и единый поток распадался на разноцветные радужные струи.
Река вливалась прямо в чашу антенны, пропадая в ней. Фрол решил, что она идет туда, где находился скантр, но присмотревшись, понял, что поток имеет продолжение. От верхушки решетчатой башни, там, где горела красная лампа, начиналась новая река. Даже не река – несколько сильных и ровных струй расходились в разных направлениях, но цвет их был уже не белым, а темно-бордовым, словно смешанным с кровью. Бесконечные потоки продолжали свой путь, и Фрол начал смутно понимать, что он видит. Издалека, откуда-то с юго-востока, неведомое Око Силы посылало свою мощь в Столицу. Эту энергию, перехваченную чашей антенны, преломлял скантр, направляя ее туда, куда желали ее хозяева. С верхушки решетчатой вышки она неслась над страной. Здесь, в Теплом Стане, на древней дхарской земле, билось сердце того, кого называли товарищем Вечным.
Фроат успел вновь пожалеть, что тогда, в подземелье, они не смогли уберечь скантр – и вдруг почувствовал резкий удар. Что-то задело его, обожгло, отбросило в сторону. Дхар не успел еще ничего сообразить, как новый удар толкнул его вниз, прямо на ровную поверхность крыши. Он собрал все силы, заставив себя свечой подняться выше, пока ярко освещенный двор Института не превратился в маленькую горящую точку. Но и здесь, на огромной высоте, Фрол не чувствовал себя в безопасности. Рядом с ним что-то сверкнуло, и совсем близко, чуть не задев руку, по темному небу промчался сгусток темного багрового пламени.
Фроат сделал резкий вираж, затем вновь спикировал вниз. Поблизости промчался еще один темно-багровый след – били с вершины решетчатой башни. Да, охрана Института была готова ко всему, и Фроат понял, какой силе бросает вызов. Времени терять было нельзя, и он вновь попытался настроиться на скантр. Удалось не сразу, что-то мешало, словно невидимая, но плотная завеса начала затягивать пространство над Теплым Станом. Наконец Фрол почувствовал слабый всплеск знакомого тепла. Он прижал рукой ножны Черного меча, закусил губы и рухнул вниз, прямо на светящийся огонек. Перед глазами мелькнула вспышка, что-то опалило лицо, но невидимая завеса уже осталась позади, в пальцах вновь закололи иголочки, свет перед глазами вырос в ровное горячее пламя, и Фрол, открывая глаз, успел заметить мелькнувшие плиты крыши. Сразу же стало темно, и он понял, что находится внутри здания.
Впрочем, свет был не нужен. Скантр находился рядом, сбиться с дороги было невозможно. Перед глазами проносились темные пустые комнаты, серые плиты перекрытий, какие-то провода, решетчатые конструкции. В уши ворвался рев: гудела сигнализация, и Фрол услышал испуганные крики. Но вот перед глазами вновь блеснул свет, и дхар очутился в огромном зале. Гигантское помещение было освещено мощными лампами дневного света. Сирена по-прежнему ревела, из распахнутых дверей выбегали люди в пятнистой форме, но, не замечая Фрола, лишь растерянно метались из угла в угол. А в самом центре находилось нечто большое, неровное, сверкавшее белым металлом и стеклом. Подобравшись поближе, дхар понял, что конструкция напоминает большую сплюснутую с двух концов сферу, стоящую на решетчатой подставке, от которой в разные стороны змеились провода. Из самой сердцевины шел огромный красный кабель, исчезавший под полом. Ячеистая сфера, стоявшая на подставке, была прозрачной, словно стеклянной, а изнутри струился знакомый переливающийся свет. Скантр, казалось, висел в воздухе, не касаясь ячеистой поверхности, такой же, как и тогда, в подземелье, только свет, струившийся из кристалла, теперь был невыносимо ярок, словно в зале горело маленькое солнце. Лишь через несколько секунд Фрол сообразил, что скантр лежит на прозрачной подставке, от которой в глубину сферы идут десятки тонких разноцветных проводов.
Народу в зале прибавилось. Люди в форме уже не бегали, а выстроились вдоль стен, держа оружие наизготовку. Тут же находились несколько человек в белых халатах, которые о чем-то нервно переговаривались, бросая взгляды то на скантр, то на входную дверь. Фрола все еще не замечали. Он не спеша подобрался к самой сфере и встал на подставку. Скантр был теперь совсем рядом, и дхара окутало вязкое тепло, от которого занемели руки и пересохло горло. Внезапно дхар почувствовал, что кто-то на него смотрит. Он понимал, что каждая секунда на счету, но не удержался и посмотрел назад.
Возле входа в зал стоял человек в халате, но не белом, а черном. В руках он держал что-то светящееся, похожее на раскаленную металлическую трубку. Фрол не видел его лица, но ощущал тяжелый ненавидящий взгляд. Сомнений не было – этот, в черном халате, видел его. Светящаяся трубка вздрогнула, человек что-то крикнул, обращаясь к людям в пятнистой форме…
Фроат не стал больше ждать. Повернувшись лицом к ослепительно сияющему кристаллу, он выхватил из ножен Черный меч. Сзади ударила автоматная очередь, но Фроат, ничего не слыша, не отрывая глаз, глядел на переливающееся внутри скантра пламя. Скантр казался живым существом, другом, попавшим в плен, и Фроату в который раз захотелось спасти это маленькое чудо, но он понимал, что сделать это невозможно. Слишком многое зависело от того, сможет ли он погасить переливающееся в кристалле пламя.
– Прости, – тихо произнес дхар, словно скантр мог его услышать, и в ту же секунду Черный меч обрушился прямо между двумя металлическим кольцами, туда, где под полированной поверхностью бушевал бесшумный огонь. Руку пронзила боль, в глаза ударил фонтан пламени, послышался страшный нечеловеческий крик…

Несколько секунд Фроат стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Рука, державшая меч, онемела, по телу пробегали волны боли, а вокруг была кромешная тьма.
– Гэгхэн! – вдруг услыхал он чей-то далекий голос. – Гэгхэн…
Темнота исчезла, и перед глазами синим светом заиграл светящийся кристалл Ирга-Арха. Фроат понял, что по-прежнему стоит в центре святилища, его левая рука все еще лежит в углублении камня, а правая держит вытащенный из ножен меч.
Он вновь ощутил свое тело, почувствовал, как в легкие вливается воздух. По коже заструилось тепло, рука, лежащая на камне, показалась тяжелой, словно вылитой из свинца. Фрол взглянул на меч и увидел, что на ровном лезвии теперь появились глубокие зазубрины. Только это подсказывало, что все виденное не сон.
Дхар оглянулся – за черным кругом базальтовых глыб за ним по-прежнему наблюдали десятки темных фигур. Вдали горел костер. Фрол прикинул, сколько могло пройти времени, взглянул на Луну и понял, что белый диск находится почти там же, разве что немного опустившись в сторону темнеющего вдали горного хребта. Все случившееся заняло едва ли больше часа.
– Но… но я сделал это? – неуверенно прошептал он. – Я же видел…
– Сделал…
Дхар так и не понял, откуда пришел ответ. Он вздохнул, опустил занемевшую левую руку, и в ту же секунду Ирга-Арх погас, превратившись в мертвую немую глыбу. Дхар оглянулся и неуверенным движением вложил в ножны ставший вдруг необыкновенно тяжелым меч.
– Ну все, елы! Все…
Он ждал, что к нему подойдут, но вокруг было по-прежнему пусто. Фрол вспомнил, что никто не может войти внутрь Дхори Арха, пока гэгхэн стоит у Синего Камня. Дхар усмехнулся и, тяжело ступая, медленно направился к выходу.
Его сразу же подхватили. Чьи-то руки поддержали за плечи, кто-то помог присесть на заранее принесенный обрубок дерева, перед глазами мелькали знакомые лица Вара и его сыновей, у губ оказалась фляга с водой… Все это доходило до Фрола как сквозь толстое стекло. Навалилась усталость, в висках стучала кровь, а во рту чувствовался неприятный железистый привкус. Дхар хотел что-то сказать, но язык не слушался, и он лишь махнул рукой и внезапно увидел, что высохшая старая трава оказалась почему-то возле самого лица…
Когда Фрол пришел в себя, то понял, что лежит на срубленных еловых ветках, рядом горит костер, а у него сидят, о чем-то негромко переговариваясь, старый Вар и Асх Шендерович. Увидев, что Фрол открыл глаза, оба замолчали. Дхар глубоко вздохнул, с облегчением почувствовав, что усталость прошла, сердце бьется спокойно и ровно.
– Как вы себя чувствуете, Фрол Афанасьевич? – после минутного молчания осведомился Асх.
– Я? – удивился Фроат. – Да вроде нормально. Сколько сейчас времени?
Вар развел руками – часов у него не было. Фрол поднес циферблат к глазам, отблеск костра высветил цифры.
– Вы были без сознания часа два, – заметил Шендерович. – Мы уже начали волноваться.
– Да нет, елы, все в порядке!
Фрол легко вскочил и оглянулся. Ночь еще не ушла, хотя Луна склонилась уже совсем низко, а небо на востоке начинало бледнеть. Вокруг, возле палаток и у костра, сидели дхары. Никто не спал, слышался негромкий гул голосов.
– Мы хотели устроить праздник, – негромко проговорил Вар, – но решили подождать, пока тебе станет лучше, гэгхэн.
– Праздник? – удивился Фроат. – Да какой еще праздник, ей-богу!…
– Воля твоя, гэгхэн. Эта ночь и без того войдет в наши предания. Дхори Арх вновь ожил…
– Да, – заспешил дхар, – я не успел вам рассказать. Я нашел скантр…
– Мы видели! – возбужденно перебил Асх. – Мы все видели, Фрол Афанасьевич! Когда вы взмахнули мечом, на камне вдруг появился какой-то светящийся цилиндр. Потом была вспышка… Знаете, я до самого конца не верил, и, признаюсь, посрамлен. Значит вы его уничтожили?
– Вроде, – без всякой гордости согласился Фроат. – Жалко, елы! Зато теперь шиш с маслом князю Семену вместо автоматов! Правильно?
– Да, – сурово кивнул Вар. – Так и должно было случиться, эннор-гэгхэн!
– А у них есть другие возможности? – поинтересовался Асх. – Вы что-то говорили о Крыме?
– Что-то есть, – согласился Фрол. – Это еще надо, елы, узнать.
– В этом может помочь Дхори Арх, – кивнул старик. – Но не спеши, Фроат, все это надо обдумать.
Дхар кивнул. Думать о загадочном Филиале совершенно не хотелось. Он накинул плащ – предрассветный холод уже чувствовался – и неторопливо направился к Дхори Арху. Никто не пошел за ним, дхары остались на месте, провожая гэгхэна долгими взглядами. Это было неприятно, и Фроат поспешил отойти подальше. Поднявшись на невысокий бугор, он огляделся. На востоке неторопливо росло белесое пятно, предвестник близкого утра, луна уже скрылась за горой, на склонах стояла тишина. Вдруг уши резанул собачий лай. Фрол поглядел в сторону лагеря и увидел горящий среди предрассветной мглы свет прожекторов. Лагерь-призрак продолжал свое страшное бытие.
Фрол вспомнил рассказ о проклятии и быстро зашагал обратно. Вар, его сыновья и Асх сидели у костра, молча глядя на догорающий огонь.
– Эд-эрх Вар, – обратился к старику Фрол. Тот поднял голову, и Фроат, не найдя слов, указал на поднимавшееся над лагерем зарево.
– Да, – понял его тот. – Для них ничего не изменилось.
– Но ведь Дхори Арх восстановлен, – удивился Фрол. – Проклятие снято!
– Нет! Такое проклятие может снять только гэгхэн.
– Фрол Афанасьевич! – вмешался Асх. – Нашли кого жалеть! Это ведь «сталинские соколы»! Поделом им!..
– Но там ведь и зэки были. Не одна сотня! – напомнил Фроат.
– Они вместе ломали Дхори Арх, – возразил молчавший до этого Рох. – Не нам спорить с волей Высокого Неба.
– Конечно! – поддержал его Шендерович. – Небось, там были всякие большевики с дореволюционным стажем, отважные чекисты… Этот ад они заработали!
– Ага, – кивнул Фрол. – И кто ж ты такой, Александр, чтобы их судить? А еще демократ!.. Что я должен сделать, эд-эрх Вар?
Старик поморщился:
– Ты должен сказать, что снимаешь с них проклятие, гэгхэн. Но не знаю, стоит ли прощать наших врагов.
– Они мертвы, – Фроат отвернулся. – Они уже получили свой ад…
Дхар быстро зашагал к горящему огнями лагерю. Почему-то подумалось, что Варфоломей Кириллович на его месте поступил бы именно так.
…Возле закрытых ворот по-прежнему стоял часовой. Фрол сочувственно кивнул парню, поглядел на ощетинившуюся «колючкой» ограду. Что и как говорить, дхар не имел ни малейшего понятия. Да и послушает ли его сила, приковавшая мертвецов к поруганной ими земле?
– Вот чего, – вздохнул Фрол. – Слушайте меня, мужики!
Он понял, что говорит еле слышно и хотел повторить, но вдруг почувствовал, что все вокруг смолкло. Тишина казалась звенящей, страшной.
– Меня зовут Фрол Афанасьевич Соломатин, – дхар повысил голос. – По-дхарски, значит, Фроат, сын Астфана, сейчас я у дхаров вроде как главный. Объяснять ничего не стану, сами давно, елы, поняли!
Над лагерем пронесся тяжелый вздох.
– С живыми вами я бы иначе поговорил. Чего мы, дхары, вам плохого, сделали, а? Только чего уж теперь!..
Тишина ответила негромким стоном, словно отозвалась земля, скрывшая в своей глубине непрощенные кости.
– Не судья я вам, мужики! – махнул рукой Фрол. – Пусть вас Бог судит! Так что идите с миром, а уж куда – сами увидите. Земля пухом!..
Несколько секунд стояла тишина, и вдруг над лагерем прогремел страшный, нечеловеческий крик, словно боль, накопившаяся за долгие годы рвалась наружу. Крик рос, заполняя все вокруг – и внезапно оборвался. В то же мгновение погас свет прожекторов, исчезли часовые на вышках. Мертвые руины окутала тьма…
Фрол постоял еще несколько минут, глядя на проступавшие в предрассветной тьме развалины лагеря, затем медленно побрел обратно и, вернувшись к костру, молча присел на траву.

– Я бы не прощал их, – старый Вар покачал головой. – Но, может, ты и прав, гэгхэн…
– И бог с ними, – перебил старика нетерпеливый Шендерович. – Фрол Афанасьевич, вся эта мистики, неприкаянные души… Несерьезно как-то! У нас много дел, завтра надо будет собрать Совет, я набросал тут план…
– Давай, – согласился дхар. – Хоть семилетний, елы. Только без меня, завтра ухожу…
– Как, Фрол Афанасьевич? – поразился Шендерович. – Но ведь… Но ведь мы только начали!
– Помолчи, – сурово прервал его старик, – не тебе спорить с волей эннор-гэгхэна! Но перед твоим отъездом, Фроат, нам все же надо будет о многом переговорить…
– Это да, – со вздохом согласился Фрол, – это можно.

Уехать на следующий день не удалось. Дел оказалось невпроворот, и, хотя Фрол пытался убедить соплеменников, что они справятся и сами, без него, пришлось задержаться. Он утвердил состав Совета, который должен управлять дхарами в его отсутствие. Старый Вар остался во главе тех, кто решил не уходить из лесу, остальными должен был руководить Асх. Фрол, опасаясь, что бывший борец за Русскую Идею, выйдя в большой мир, тут же наломает дров, запретил ему принимать важные решения без согласия Совета и ни в коем случае не идти на конфликт с властями.
На этом заботы не кончились. Дхары решили построить новое селение неподалеку от Дхори Арха, от Фрола же требовалось указать место, и он полдня потратил на поиски наилучшего участка, где бы поблизости находился источник воды и имелась земля, пригодная для огородов. Когда же такое место было найдено, Фролу предложили, по древнему обычаю, бросить первую лопату земли, но дхар, вспомнив многочисленные церемонии, виденные им по телевизору, представил себя со стороны и категорически отказался.
Смотрителем Дхори Арха Фрол назначил Лхаста, сына старого Вара, ему же передал на хранение Черный меч. Можно было уезжать, но заботы не кончились. Рыжий Серж категорически настаивал, чтобы Фролу выделили охрану или, по крайней мере, вооружили до зубов. Вар, отозвав Фрола в сторону, предложил взять с собой золото. Фрол от всего отказался, решив, что и то, и другое пригодится самим дхарам. Прощаясь, он пообещал вернуться через пару месяцев и на всякий случай оставил свой адрес, а также, немного подумав, адреса Келюса и Мика. Асх, уже вошедший во вкус своих новых обязанностей, заявил, что и сам собирается через месяц навестить Столицу, а на обратной дороге обязательно посетит ПГТ Дробь Шестнадцать.
Фролу не хотелось, чтобы проводы были долгими, поэтому он решил уйти на рассвете. Асх, Рох и Серж взялись проводить его до Якши. Перед расставанием старый Вар долго мялся, смотрел куда-то в сторону, а затем как-то неуверенно предложил Фролу остаться еще на какое-то время. Чувствуя, что старик что-то недоговаривает, дхар поинтересовался причиной, и тогда Вар нерешительно заметил, что видел странный сон, и лучше бы Фроату побыть еще неделю-другую с дхарами. Фрол вспомнил слова Варфоломея Кирилловича и заколебался, но затем вспомнил, что дома ждут родители, а в далекой Столице – Келюс, которому он так и не смог помочь. Поэтому дхар предпочел отшутиться, обещав старику быть осторожным и беречь себя.
До Якши доехали с ветерком, на военном «ЗИЛе». Правда, в километре от села машину остановили и загнали в лес, чтобы не отвечать на не очень удобные вопросы о ее происхождении. Появление Фрола в сопровождении высоких молчаливых бородачей произвело в Якше настоящую сенсацию. Участковый не на шутку встревожился, но, к счастью, у Асха уцелел его паспорт. Вид документа примирил безбородого со столь неожиданными гостями.
Разговор был долгий. Лейтенант то и дело начинал сетовать на трудности с паспортизацией, отсутствие бланков и бюрократию в райцентре. Но в конце концов удалось договориться, и участковый твердо обещал немедленно заняться легализацией дхаров, а также добиться разрешения на строительство их поселения у Дхори Арха. Напоследок он угостил всех чаем с брусникой и договорился с соседом, что тот подкинет Фрола на своей моторке до Вой-Вожа.

Через четыре дня Фрол уже подъезжал к дому. Дорога оказалась нелегкой, он с трудом доехал до Ухты, долго ждал поезда, успел наголодаться на грязном вокзале, и привычные впечатления быстро вытеснили странные дни, проведенные в дхарском лесу. Вся эта история стала казаться чем-то нереальным, будто Фролу приснился сказочный сон, в который не веришь, но запоминаешь на всю жизнь.
Дхар вышел на своей станции уже под вечер. До ПГТ было всего с десяток километров, но рейсового автобуса почему-то не оказалось, и он решил пройтись пешком через лес, благо дорога была известна с детства. Фрол спешил. Еще в Ухте он дал телеграмму, что возвращается, и теперь хотел побыстрее добраться домой. Он твердо решил пробыть с родителями не больше двух дней. Дхар торопился в Столицу. Он понимал, что не сможет излечить Келюса, но все равно надеялся, что его присутствие сможет хоть чем-нибудь помочь другу. Фрол не без тревоги подсчитывал время, прошедшее с их последней встречи, втайне надеясь, что сумеет разыскать Варфоломея Кирилловича и упросить его помочь.
Дхар то и дело вспоминал свой разговор со стариком, рассудив, что тот ошибся. Дхори Арх ничем не повредил потомку Гхела Храброго. За всю дорогу Фрол не заметил ничего подозрительного, а здесь, в двух шагах от дома, он и подавно никого не боялся. Дорога петляла между гигантских сосен, отбрасывавших длинные вечерние тени, дул прохладный ветерок, и внезапно Фрол почувствовал озноб. Он вновь посетовал на отсутствие свитера, но в ту же секунду понял, что ветер здесь ни при чем. Дхар нерешительно остановился, хотел было достать спрятанный в глубине рюкзака револьвер, но затем махнул рукой и пошел дальше, успокаивая себя тем, что в знакомых местах ничего угрожать не может. Но тревога не уходила, резко забилось сердце, холод становился все ощутимей. Внезапно впереди мелькнула черная тень, Дхар не успел даже остановиться и оглядеться, как тень скользнула снова, уже совсем рядом. На дорогу неторопливо вышла огромная черная собака. Фрол увидел жуткую, похожую на череп морду, горящие красным огнем глаза – и тут же вспомнил рассказ Келюса о Сиплом и его страшном псе.
Собака секунду стояла, словно не решаясь подойти ближе, но затем, беззвучно зарычав, бросилась на дхара. Доставать оружие не было времени, и Фрол поступил так, как учил его дед – крепкий кулак ударил прямо по оскаленной морде. Собака взвизгнула, рухнула на землю, но тут же вскочила. Дхар был уже готов.
– Ах, вот ты кто, елы!
Правая рука рассекла воздух. Собака, поспешила отскочить, спасаясь от невидимого удара.
– Не нравится?
Дхар вновь взмахнул рукой, собака взвыла и бросилась обратно в лес.
– У-у, ярытники!
Фрол, перевел дыхание, и в ту же секунду заметил блеснувший из-за листвы ствол пистолета. Ударил выстрел – и Фрол ничком упал на пыльную дорогу.
Из-за деревьев вышел человек в странной полувоенной форме. Держа оружие стволом вверх, он осторожно подошел к дхара и, минуту постояв, нерешительно тронул тело носком ботинка. В тот же миг Фрол резко рванул его за ногу, человек рухнул на землю, а еще через секунду его пистолет был уже в руках у дхара.
– Пощади, большой человек! – заскулил упавший, и Фрол тут же узнал его. На дхара смотрело искаженное страхом лицо Китайца.
– Пощади! – продолжал канючить он, с ужасом глядя на Фрола. – Я не хотел зла большому человеку! Нарак-цэмпо приказал мне!..
– Вот сволочь, елы! – возмутился дхар. – И как мы тебя до сих пор не прибили?
– Это Нарак-цэмпо приказал! Большой человек уничтожил скантр…
– Было дело, – усмехнулся Фрол – ну что, связать тебя что ли, обормота?
И тут выражение лица Шинджи изменилось, став из испуганного зловещим. Фрол понял, что опасность рядом, но ничего не успел сделать. Где-то совсем близко ударил еще один выстрел, пистолет выпал из руки, тело пронзила острая боль, а из пробитой пулей кисти хлынула кровь. Фроат попятился, надеясь успеть отбежать за дерево, но Китаец, мгновенно вскочив, подхватил лежавшее в пыли оружие. Но не на него смотрел Фрол. Из-за деревьев выходил человек в темном пальто, лицо его скрывала глубоко надвинутая шляпа, рука сжимала наган.
«Сиплый», – поднял дхар.
Человек в шляпе, подойдя к Фролу, остановился в двух шагах. Дхар, пытаясь остановить льющуюся кровь, сжал простреленную кисть.
– Вы смелый человек, Соломатин, – из-под глубоко надвинутой шляпы послышался жуткий, нечеловеческий голос. – Но вы нарушили слишком много правил…
Фрол закусил губу, пытаясь сдержать стон. До Сиплого было метра полтора, и дхар подумал, что сумеет допрыгнуть и схватить врага за горло. Если бы не раненая рука… Сиплый, похоже, догадался. Из-под шляпы раздался жутковатый звук, что должно было обозначать смех.
– Не успеете, Соломатин! Вам не поможет даже Истинный Лик.
Фрол попытался собраться с силами, сосредоточиться, но жгучая боль мешала, секунды проходили, а тем временем Сиплый, отсмеявшись, поднял револьвер.
– Убей его! Убей! – вопил Шинджа, испуганно прячась за спину человека в пальто. Фрол понял, что у него остается единственный шанс. Он подался вперед, чтобы прыгнуть прямо на врага, но тот вновь рассмеялся и медленно поднял голову. Страшное нечеловеческое лицо глянуло на Фрола, но несмотря на это дхар сразу узнал знакомые черты.
– Это… елы… – ахнул он, – но почему?!
Из револьверного ствола блеснуло пламя, Фрол ощутил страшную боль, затем все покрыла тишина, и чей-то тихий голос позвал его по имени…
…Дхар очнулся там же, на просеке. Быстро вскочив, он принялся разминать затекшие руки, но простреленная кисть не болела, исчезла рана, и Фрол стал удивленно осматриваться, пытаясь понять, что произошло. Прямо перед ним Китаец и тот, второй, которого он успел узнать, затаскивали вглубь леса чье-то беспомощное тело. Внезапно Фроат узнал свою куртку, увидел валяющийся на земле рюкзак с бесполезным уже револьвером и все понял.
– Вот елы! – выдохнул он. – Как же это? Значит, достали?
– Не бойся, воин Фроат! – услыхал он знакомый голос.
– Варфоломей Кириллович! – Фрол обернулся. – Выходит… Выходит, меня действительно… И вы были правы…
– Сколь был я рад, ежели бы ошибся! – негромко ответил старик.
Все еще не веря, не желая верить, Фрол вновь огляделся. Да, старый священник не ошибся…
– Значит, вы пришли со мной попрощаться? – невесело усмехнулся он.
– Я пришел тебя встретить, князь Фрол.
– Как вы меня назвали? – поразился дхар. – Вы же… вы же меня все больше Фроатом… И князь… Почему?
– Любо тебе дхарское имя, – еле заметно улыбнулся старик. – Но ныне звать тебя должно, как зовет Тот, Кто призвал тебя. И меня, грешного, называй иначе…
Фрол хотел переспросить, но, повернувшись, увидел того, кого привык называть Варфоломеем Кирилловичем, и удивленно замолк. Старик вновь улыбнулся и кивнул на Фрола. Дхар взглянул на себя и удивился еще больше. Он попытался спросить об этом новом, непонятном, но Варфоломей Кириллович, шагнул вперед и положил широкую легкую ладонь ему на плечо. Блеснул ослепительный свет, и в ту же секунду исчезли и вечерний залитый закатным солнцем лес, и пыльная дорога, и засыхающие пятна крови на серой земле…

Глава 12. Внеочередное звание

Келюс уже четыре дня как вернулся в Столицу. Его долгое отсутствие опять никого не удивило. Сосед отдал ключи, равнодушным тоном поинтересовавшись, хорошо ли удалось отдохнуть, на работе, куда Николай заглянул на следующий же день, выяснилось, что он приказом отправлен в отпуск. Только Лида радостно вскрикнула, услыхав по телефону его голос. Курносая художница все эти дни пыталась найти Лунина, обзванивая немногочисленных общих знакомых. Однако рассказывать ей Келюс ничего не стал ничего, решив, что девушке хватает своих забот.
Среди груды почты Николай надеялся найти весточку из Крыма, но ничего, кроме газет, вещавших об инфляции и о близкой гражданской войне, обнаружить не удалось. Николай помнил, что сам строго-настрого запретил Ольге и Валерию писать и звонить без крайней необходимости, но все же расстроился. От Фрола также не было вестей. Лунин, начавший отчего-то волноваться, хотел заказать междугородний разговор с ПГТ Дробь Шестнадцать, но затем вспомнил, что дхар, прощаясь, сказал, что едет куда-то по делам, и решил не беспокоить его родителей раньше времени.
Плотников по-прежнему пребывал в нетях. Его отец, до которого Николай с немалым трудом дозвонился, сообщил, что у его отпрыска все в порядке, и даже передал Лунину привет, однако все это говорилось таким тоном, что Келюс поспешил распрощаться.
В раскаленной летним солнцем Столице делать было совершенно нечего, ехать некуда, и Келюс делил время между перечитыванием пыльных томов семейной библиотеки и разбором своих записей, касавшихся партийного архива. Почти каждый день он навещал Лиду. Пару раз они гуляли по парку, Николай катил коляску, в которой сидела девушка, а Лида время от времени пыталась работать. Теперь ее рисунки стали совсем другими. Абстракции, столь восхищавшие Келюса во время посещения выставки на Малой Грузинской, исчезли. Девушка рисовала парк, увядшие от жары листья на ветвях и белесую гладь пруда. Рука плохо слушалась, рисунки получались так себе, но Николай хвалил все подряд, хорошо, впрочем, понимая, что слова едва ли способны обмануть больную.

Этим вечером Лунину не спалось. Он даже удивился: бессонница, столь часто мучившая его прежде, исчезла, и первая ночь без сна почему-то сразу же настроила на тревожный лад. Келюс пытался читать, не смог, попытался выключить свет и уснуть, но темнота огромной комнаты внезапно испугала. Он включил лампу, выругав себя за трусость, но свет тушить не стал, а отправился в кухню и включил чайник. Впрочем, чаю совершенно не хотелось. Николай дождался, пока чайник закипит, выключил его и закурил, глядя в темное окно и слушая, как медленно стихает шипение кипящей воды.
Внезапно погас свет. Старый выключатель время от времени позволял себе такие шутки, и Лунин ничуть не удивился. Он решил не суетиться и посидеть в темноте, благо поднявшаяся луна, пробиваясь через листья высоких кленов, бросала сквозь оконное стекло неровный колеблющийся свет. Вдруг Николай почувствовал, как недвижный воздух шелохнулся. Он повернулся и обомлел – рядом с ним за столом сидел Фрол. Дхар был в той же куртке, в которой они виделись последний раз, в тех же старых джинсах, только глаза стали почему-то серьезными и очень грустными и на подбородке выросла короткая жесткая бородка.
– Ну, и напугал ты меня, бином! – выдохнул Келюс, в первую секунду даже не подумав, каким образом его приятель мог оказаться среди ночи у него на кухне. Он лишь машинально отметил, что Фрол сидит на том же месте, где и обычно. Лунин хотел спросить, отчего тому не спится ночью, но тут до него, наконец, дошло.
– Фроат, это ты? – с трудом выговорил он. – Откуда?!
– Убили меня, Француз, – равнодушным, немного печальным голосом ответил тот. – Зашел проститься…
– Что?
Как всегда в случае чего-то из ряду вон выходящего, у Николая появилось странное чувство нереальности происходящего. Этого не было. Этого не могло быть!
– Сиплый убил, – тем же странно-равнодушным тоном ответил Фрол, – узнал я его…
– Кто… кто он? – заторопился Николай, все еще не веря.
Фрол покачал головой.
– Не скажу, поздно уже. Самому тебе придется… Рад, что ты выздоровел, – в голосе дхара появилось что-то, привычное, живое. – Я ведь тебе, елы, так и не смог помочь. А скантр я все-таки уничтожил!
В недвижных, застывших глазах мелькнула тень гордости.
– Да расскажи толком! – закричал Келюс, все еще надеясь, что дхар сейчас рассмеется и признается в каком-то невероятном розыгрыше. Но Фрол вновь покачал головой и вдруг посмотрел Николаю прямо в глаза.
– На тебе знак дхаров, ты сможешь меня заменить… Ну, прощай, Француз. Вспоминай иногда…
– Фрол! Фроат! – крикнул Николай, но внезапно пронесся легкий порыв ветра, и все исчезло. Лунин вскочил, зачем-то бросился к входной двери, распахнул ее, долго смотрел на лестничную площадку, где было пусто и тихо. Наконец, закрыв дверь, без сил опустился прямо на пол. Он пытался думать о какой-то невероятной галлюцинации, о психическом осложнении после болезни, но рассудок подсказывал, что искать отговорки бесполезно. Его друга – спокойного, храброго, преданного Фрола – больше нет. По лицу Николая текли слезы, он не замечал их и только удивлялся, почему на губах внезапно появилась соль.
…Когда рассвело, Келюс заставил себя встать, умыться и сварить кофе. Делал он это автоматически, ни о чем не думая, даже не замечая, как горячий черный напиток обжигает горло. Внезапно зазвонил телефон. Николай вскочил, уронив чашку на пол, бросился к аппарату, схватил трубку все еще надеясь, что звонит Фрол и виденное ночью – просто бред. Но голос в трубке был женский. Его долго звали по имени, пока Николай наконец не узнал Лиду.
– Да, – наконец отозвался он, – слушаю…
– Келюс… Николай!.. – голос в трубке сорвался на плач. – Тут… тут что-то случилось, приезжай…

Ему долго не открывали. Николай подумал было, что родители, как всегда, куда-то уехали, а бедная девушка возится с инвалидной коляской, но внезапно дверь отворилась. Николай не поверил своим глазам: перед ним стояла Лида. Стояла неровно, опираясь на алюминиевую лыжную палку, но она все же стояла…
– Лида? Ты…Ты…
– Да, – со странным спокойствием ответила художница. – Извини, очень нервничала, когда звонила… Заходи, Николай. Случилось что-то страшное…
Лида, закрыв дверь, неловко, но достаточно уверенно прошла по коридору в свою комнату. Келюс попытался помочь, но девушка коротким жестом отстранила его и, дойдя до кресла, медленно села и отложила палку.
– Сейчас… минутку. Я все расскажу… Думала, сердце не выдержит…
– Не спеши, – как можно мягче попросил Лунин, чувствуя, что торопиться и вправду уже некуда. Художница кивнула, закрыла глаза.
– Можешь считать меня сумасшедшей, Николай. Я, кажется, действительно спятила… Но все равно расскажу! Этой ночью меня будто что-то толкнуло, я проснулась…
Лида принимала целую жменю различных таблеток, предписанных эскулапами, и засыпала сразу, без сновидений. Но этой ночью она вдруг почувствовала, что в глаза бьет свет. Проснувшись, девушка в первые секунды не могла понять, что происходит. В комнате было темно, ни одна лампа не горела, но откуда-то со стены лились яркие солнечные лучи. Вначале ей пришла в голову нелепая мысль, что в стене почему-то прорубили окно, но тут же сообразила, что на улице ночь, никакого окна в стене не было и нет, а свет идет из картины, висевшей как раз напротив кровати. Это был пейзаж, подаренный когда-то Фролом.
Присмотревшись, Лида поняла, что картина стала объемной, и девушке подумалось, она все-таки спит и видит окно, но не на улицу, а куда-то в другой мир. Но все, за исключением странной картины, было слишком по-настоящему. Художнице показалось, что рама выросла в размерах, и перед ней не окно, а целый проем в стене, ведущий в сосновый лес и даже почувствовала легкое дуновение ветерка, принесшего еле заметный аромат хвои. Лида поняла, что свет не дневной, а скорее вечерний. Впрочем, на картине и был изображен вечер. Она стала понемногу успокаиваться, успев подумать, что сон не так уже плох, а Фрол и в самом деле замечательный художник. Но тут картина потеряла недвижность. Вновь повеял ветер, верхушки сосен еле заметно дрогнули, облачко на небе неторопливо снялось с места, и до ее слуха донеся шорох вечернего леса. Лида почти не удивилась, когда на дороге появился человек в куртке, с небольшим рюкзаком за плечами. Она сразу узнала Фрола и даже улыбнулась. Дхар шел быстро, приближаясь к переднему краю картины. Лида даже заметила под подбородком Фроата небольшую бородку, которую он никогда на ее памяти не носил. Она почти успокоилась и решила позвать Фрол, но внезапно он остановился, замер. Откуда-то из-за деревьев появилась огромная черная собака, дхар резко обернулся, взмахнул рукой, девушка услыхала негромкий злобный визг…
– …А что было дальше? – спросил Келюс, уже не удивляясь. Художница покачала головой, губы дрогнули.
– Фрол упал. Появился человек. Такой странный, вроде японца. Подошел к нему, достал пистолет. Фрол как-то его повалил… пистолет выбил, а потом… Нет, не могу!..
– Кто его… убил?
Девушка вздрогнула, услыхав страшное слово.
– Какой-то… козел в шляпе. В таком длинном пальто, кажется, в перчатках. И лицо… Не разглядела, но оно какое-то…
– Сиплый…
Николай понял, что ночное видение не лгало. Сиплый. Фрол узнал его…
– Когда Фрол упал, я вдруг поняла, что стою у картины. Я даже пыталась… пыталась вбежать туда, внутрь, но упала, потеряла сознание, а когда очнулась, было уже утро. И картина была, как прежде… Но я смогла встать…
– Шок, – вздохнул Николай. – Это тебя и подняло.
Девушка не ответила. Силы оставили ее, и художница откинулась на спинку кресла. Лунин, подойдя к картине, стал рассматривать знакомый пейзаж с золотистыми соснами, и вдруг понял, что картина изменилась. Посреди дороги краснело маленькое пятнышко. Келюс осторожно снял пейзаж со стены и заглянул на обратную сторону – пятнышко проступило и там. Николай осторожно прижал палец, и красная точка отпечаталась на коже…
Лида чувствовала себя настолько скверно, что Николай решил остаться с нею, пока девушке не станет лучше. Вскоре, однако, в замке провернулся ключ, и в квартиру вошли родители художницы, задержавшиеся в эту ночь на даче. Николай, не желая вступать в объяснения, которые все равно бы ничего не дали, шепнул им, что ночью Лиде стало плохо, и она позвонила ему. После чего он поспешил попрощаться, решив, что все равно ничем не сможет помочь.
…В ближайшем переговорном пункте Лунин заказал разговор с ПГТ имени XVI-го Партсъезда. К телефону подошла мать Фрола. На осторожный вопрос Николая она сообщила, что тот недавно прислал телеграмму, почему-то из Ухты, и скоро должен приехать. Келюс, не став ничего рассказывать, попрощался, затем нашел ближайший телефон-автомат и набрал номер, который не значился в его записной книжке. К аппарату долго не подходили, потом в трубке что-то клацнуло, и сильный мужской голос произнес: «Слушаю».
– Это Келюс, – поспешил представиться Николай.
– Какой еще? – в голосе Генерала послышалось раздражение, но затем он хмыкнул: – А-а! Слушаю. Что там еще случилось?
– Пропал Фрол Соломатин, – выдохнул Лунин, боясь, что Генерал, не дослушав, повесит трубку. – Это… Вы его должны помнить, его представили к ордену…
– Помню. Так что с ним?
– Он пропал. Кажется… Кажется, его убили. На него напали двое, один Шинджа, вы его должны знать, другой в длинном пальто. У него сиплый голос, он все время ходит с собакой…
– Где это случилось? – перебил Генерал.
– Возле его дома, недалеко от станции, – нерешительно проговорил Николай. – Он живет… Жил…
– Не надо, узнаю. Так ты думаешь, его убили?
– Да, – выдавил из себя Келюс, – это связано с объектом «Ядро»…
– Стоп! – голосе Генерала звенел гневом. – Спятил, что ли? Не уезжай из Столицы, понял? Если что-то узнаю, сообщу…
В трубке загудел отбой. Келюс аккуратно повесил трубку, вышел на улицу и побрел куда глаза глядят.

Два следующих дня не принесли ничего нового. Келюс вновь побывал у Лиды, которая, к невероятному изумлению и радости родителей, уже пыталась ходить без палки, и узнал, что она тоже звонила в ПГТ. Родители Фрола уже начинали волноваться, но ничего существенного сообщить не смогли. Правда, один из соседей сказал им, что три дня назад якобы видел Фрола на станции…
Келюс пытался вновь перечитывать свои записи, но понял, что работать не сможет. Тогда он забрал у Лиды фотопленки и два вечера печатал фотографии. Изготовив три экземпляра, Николай отвез два комплекта вместе с пленкой обратно к Лиде, а один оставил у себя. Просматривая готовые фотокопии, Лунин вновь обратил внимание на карту Объекта № 1. Немного подумав, он изготовил точную копию на кальке и на следующий день отправился в Ленинку, в отдел картографии. Все это позволяло как-то убить время. Келюс то и дело порывался махнуть в Крым, к Ольге, но каждый раз сдерживал себя. Те, кто не нашел девушку в Столице, смогут легко выйти на нее вслед за ним. За себя Лунин почему-то не боялся – может, события последних месяцев просто отбили инстинкт самосохранения. Но подвергать риску тех немногих, кто был вместе с ним, Николай не имел права.
Однажды вечером, когда за окнами библиотеки уже начало темнеть, Келюса, сидевшего в маленьком зале отдела картографии, позвали к телефону. Николай невольно удивился, зная, что в Ленинке посетителей к телефону обычно не приглашают. Впрочем, ему было все равно.
Лунина провели в комнату, где действительно оказался телефон, но никто, понятное дело, ему не звонил. Высокий хмурый мужчина в штатском внимательно взглянул в лицо Келюсу, словно сверяя его облик с виденной им фотографией, а затем, не представившись, предложил немедленно сдать атласы, с которыми Лунин работал, и следовать за ним.
Николай внезапно разозлился – слишком часто у него требовали документы, вызывали на беседы и приглашали в соответствующие учреждения. Поэтому он довольно резко попросил у незнакомца предъявить удостоверение и ордер, в противном решив устроить грандиозный скандал. Хмурый мужчина чрезвычайно удивился и слово в слово повторил уже слышанное. Келюсу пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, тогда тот, несколько растерявшись, попросил немного обождать, после чего извлек из внутреннего кармана пиджака небольшую красную книжицу. Лунин двумя пальцами раскрыл ее, надеясь увидеть наименование столь знакомого ему учреждения, но мрачный мужчина оказался военным, из какой-то «ВЧ» с пятизначным номером. Между тем, тот достал авторучку и прямо на библиотечном формуляре, взятом со стола, написал несколько цифр. Это был хорошо знакомый Николаю номер телефона.
…Хмурый мужчина оказался начальником охраны Генерала. Возле Ленинки их ждала огромная черная машина с правительственными номерами. Келюс не без робости сел на заднее сиденье, сопровождающий задернул занавески, и машина, взревев мощным мотором, помчалась куда-то прочь от Центра. Ехали долго. В просвет между занавесками Лунин видел заметил мелькавшие за окном пригородные рощи, затем черная машина свернула на небольшую просеку под красный «кирпич» и вскоре остановилась у высокого глухого забора. Огромные ворота отползли в сторону, автомобиль въехал на длинную тенистую аллею, в глубине которой стоял ничем не примечательный двухэтажный дом.
Келюса высадили у самого крыльца. Машина уехала, и Николай остался один. Осмотреться он не успел – двери веранды отворились, и оттуда выглянула симпатичная ушастая девица. С интересом поглядев на Николая, она произнесла: «Добрый день», и быстро исчезла. Почти сразу же из дома вышел офицер в летной форме, козырнул Келюсу и представился. Старший лейтенант по имени Алексей оказался сыном того, кому принадлежала дача. Он сообщил, что позвонил отец и велел принять гостя, пока сам он не вернется с заседания Госсовета. Николай был приглашен в дом и представлен генеральской дочке – той самой девице, которая выглядывала из-за дверей, после чего они с Алексеем прошли в большую комнату, увешанную охотничьими трофеями. Старший лейтенант включил видеомагнитофон, по экрану которого тут же замелькали кадры из заокеанского боевика, и предложил выпить кофе. Николай отказался, молодой офицер понял его по-своему, и намекнул, что можно выпить кое-что посущественнее. Николай вопросительно взглянул на дверь, но Алексей махнул рукой, пояснив, что он в отпуске, после чего извлек из замаскированного под книжный шкаф бара бутылку армянского коньяка. К этому было добавлено, что после одиннадцати месяцев полетов на гробах он намерен пить весь отпуск и вообще заниматься децивилизацией. Замечание о «децивилизации» чрезвычайно понравилось Келюсу, и они выпили по первой, после чего закурили оказавшийся у Алексея «Кэмел».
Они как раз успели выпить по второй, когда где-то рядом зашумел мотор, хлопнула входная дверь, и в комнату вошел Генерал. С некоторым недоумением взглянув на происходящее, он нахмурился и кивнул на бутылку. Алексей понял и налил отцу полную стопку.
– Уже набрались? – буркнул Генерал, проглотив благородный напиток единым глотком.
Старшего лейтенанта вопрос явно обидел, а Николай лишь пожал плечами.
– Ладно… Иди, Алексей!..
Старший лейтенант, очевидно приученный к дисциплине, тут же встал, подбадривающе кивнул Келюсу и вышел из комнаты. Генерал прошелся к двери и обратно, затем резко обернулся.
– Ну что, герой? – произнес он почти злобно. – Рассказывай!
– Я думал, это вы мне хотите что-то рассказать, – вполне искренне удивился Николай.
– Слушай, Лунин! – взорвался Генерал. – Ты из меня дурачка не делай! Почему какой-то пацан знает о государственных секретах больше меня?
– По-моему, это уже от вас зависит. К тому же, бином, если вы второй человек в стране, это вовсе не означает, что вы обязаны на меня орать.
– Ишь, «бином»! – уже спокойнее буркнул Генерал. – Интеллигент нашелся… Образованный…
– Образованный, – охотно согласился Келюс. – А вы что, из дворников?
Генерал дернул щекой, сел в кресло, плеснул в стопку коньяку.
– Орать на тебя я не обязан, это верно. Наливай, если хочешь…
Они молча выпили, затем Генерал, взяв со стола принесенную с собой кожаную папку, достал оттуда несколько листов бумаги.
– У меня к тебе много вопросов, Лунин! Но в начале о твоем Соломатине… Порадовать ничем не могу. Как считаешь, может, он где-нибудь скрывается?
Келюс покачал головой.
– Не думаю, он ведь телеграмму домой послал, что возвращается. Говорят, его видели на станции.
– В курсе, – кивнул хозяин дома. – Докладывали. Там видели еще каких-то типов, один из них с собакой…
– Я их знаю, – перебил Николай. – Один из них – Шинджа, то, что был в Белом Доме, вы его должны помнить. Он еще называет себя капитаном Цэбэковым.
– Капитан Цэбэков уже месяц как в служебной командировке, – поморщился Генерал. – Во всяком случае, так мне доложили. И кто меня дурит: ты или они?
Лунин лишь пожал плечами.
– С Цэбэковым разберемся, никуда не денется, а что касается Соломатина… Боюсь, ты прав. Жалко парня!
– Да, – тихо проговорил Лунин. – Если вы не найдете этих гадов, я найду их сам. А меня убьют – найдут другие…
– Много на себя берешь! – повысил голос Генерал. – Смотри, залетишь так, что даже я тебя не отмажу – даже если захочу отмазать, в чем сильно сомневаюсь… А теперь расскажи-ка, что это ты молол про «Ядро»? Что ты имеешь в виду?
– Вы держали его в руках, – равнодушно заметил Николай. – Еще вы обещали нас всех расстрелять без суда и следствия… Помните?
– Помню, – коротко бросил Генерал. – А ты хоть знаешь, для чего используется скантр?
– Знаю…
– Знаешь? Знаешь, выходит? А я вот не знаю, хотя, между прочим, должен!..
– Не должны, – столь же невозмутимо ответил Келюс.
– Что?!
Генерал вскочил, потом вдруг как-то весь сник, словно из него выпустили воздух.
– Слушай, Лунин, и не вздумай меня перебивать. То, что я тебе сейчас скажу, я не имею права говорить никому. По сути я совершаю должностное преступление!..
Николай никак не отреагировал. Эмоции Генерала оставили его равнодушным.
– Тогда, в августе, мне доложили, что бандиты Волкова похитили прибор, носивший кодовое название «Ядро-7». Этот прибор, как мне сказали, является главной деталью комплекса управления ПВО Столицы. Я тогда поверил – скантры действительно используются в ПВО. Мне поручили… Надеюсь, понимаешь кто…
Келюс кивнул – догадаться и в самом деле было нетрудно.
– …Мне поручили найти скантр, что я и сделал. Я отдал его и был уверен, что все в порядке. Когда два дня назад ты брякнул о «Ядре», я решил прежде, чем вырвать тебе язык, проверить, где сейчас «Ядро-7»…
Генерал помолчал, потом вновь плеснул коньяка, но пить не стал и, подержав стопку в руке, резким движением поставил на стол.
– В ПВО Столицы «Ядро-7» не используется и не использовалось. Там стоит скантр другого типа, его, естественно, никто не похищал… Ну, а теперь объясни, что от меня скрывают?
– «Ядро-7» находилось в Институте Тернема, – начал Келюс, – это в Теплом Стане…
– Что за институт? – перебил Генерал. – Тот, где занимаются, новыми видами связи? Но почему «находилось»?
– Несколько дней назад, – продолжал Николай, не отвечая, – скантр был уничтожен, во всяком случае, у меня есть основания так думать. Больше пока ничего не скажу, узнавайте сами. В конце концов, я ведь, бином, в редакции работаю!
– Узнаю, Лунин, – пообещал Генерал. – Но лучше тебе рассказать сейчас.
– Нет… Трое, кто знал об этом, уже погибли. Если я расскажу, могут погибнуть остальные. Ведь, если даже вам лгут, неужели их что-нибудь остановит?
Генерал задумался, прошелся по комнате.
– Кто такая Ольга Славина? – внезапно спросил он. – Что это за история с ее арестом? Куда делся твой друг Михаил Плотников? Что это за канадец Корф, которого в посольстве знать не знают?
Николай вновь не стал отвечать – хотя бы потому, что Генерал не поверит ни единому слову.
– Михаил Модестович погиб, – сказал он наконец. – Об остальных говорить не стану. Можете делать со мной все, что хотите…
– У меня тут в подвале дыба, – буркнул Генерал. – Дурак ты, Лунин! Шлепнут тебя, а мне потом с твоими родителями объясняться.
– Не придется. Я сирота. Был дед, но его убил Волков. Так что спите спокойно!
В двери постучали. В комнату заглянула уже знакомая Келюсу ушастая девица и позвала всех ужинать.
– Хорошо, – заключил Генерал, вставая. – Узнаю все, а потом позову тебя. Сам ничего не предпринимай. Это приказ… Ужинать будешь?
– Если пригласите, – пожал плечами Келюс, чувствуя, что и вправду проголодался.
– Пошли, интеллигент!
За ужином Генерал молчал, а Николаю пришлось отвечать на многочисленные вопросы его дочери. Ушастую девицу звали Стеллой, она училась в университете и увлекалась альпинизмом. Все это было сообщено Келюсу на одном дыхании, после чего у него поинтересовались планами на август. Николай, не ожидавший такого напора, растерянно поглядел на хозяина дома, но Генерал лишь рассмеялся, посоветовав Николаю каяться чистосердечно.

В тот вечер Келюс долго не мог уснуть, размышляя, правильно ли поступил. Было бы соблазнительно передать Генералу все материалы, но Николай решил не спешить и вначале разузнать о делах в Институте Тернема.
На следующий день он не пошел в библиотеку. Лунин уже узнал кое-что о горном рельефе Центральной Азии, а заодно о загадочном народе бхотов. Теперь слепая карта Объекта № 1 уже не казалась столь непонятной. Келюс сел на автобус и вскоре был в Теплом Стане. Он не знал, где точно находится Институт Тернема, но поселок был небольшим, и Николай быстро добрался до проходной. Глухой бетонный забор, высокие здания за оградой – все было так, как рассказывал Корф. Лунин присел на лавочку, где когда-то встретились барон и Сеня Прыжов, и стал наблюдать, время от времени убавляя свой сигаретный запас. Через проходную то и дело входили люди, один раз ворота отъехали в сторону, пропуская белую «волгу» со столичными номерами. Институт, казалось, жил своей обычной жизнью, и Николай уже собирался домой, но тут к остановке подошли несколько молодых людей. Услышав первые же слова их разговора, Келюс насторожился.
– Вздули мы вас! – удовлетворенно заявил кто-то.
– Это все Шаев, – возразили ему. – Нашел когда играть мизер!.. Ну, ничего, завтра устроим реванш! Все равно установка дала дуба.
– Во-первых, виноват не только я, а, во-вторых, раньше, чем через неделю не починят, – не согласился его собеседник, не иначе упомянутый Шаев.
– Через неделю? Ты хоть знаешь, что там полетело? Зря, что ли, эти козлы отсюда не вылазят!
Из какого учреждения прибыли упомянутые «козлы», было понятно без объяснений.
– Спохватились, – буркнул кто-то. – Поздно пить боржоми, когда печень отпала! Оба Канала полетели, главной установке – хана. За десять лет не починят.
– Чего там, – возразил проштрафившийся Шаев, – в прошлом году тоже кричали, что хана, а через месяц заработала. Ну, подключат резервную систему…
– Скантру хана, болван! – тут же осадили оптимиста. – Резервная система, сам знаешь, – ее даже на главную установку не хватит, а Каналы можешь уже списать, им ввек не заработать!..
– Тише, идиоты! – вмешался серьезный голос. – Доболтаетесь! Про подписку забыли?
– А иди ты, – отреагировал кто-то. – Подписка!… Завтра же по Би-би-си все услышим.
Тут подкатил автобус, и разговорчивая компания отбыла, оставив Келюса одного. Николай вынул очередную сигарету и задумался. Смысл услышанного был ясен: скантр действительно уничтожен, работы в Институте прекратились, и надежда оставалась лишь на какую-то резервную систему. И Лунин тут же вспомнил о таинственном Крымском Филиале. Он решил побыть еще некоторое время на столь многообещающем наблюдательном пункте, но вдруг почувствовал внезапное беспокойство. Вокруг было тихо, и Келюс решил, что шалят нервы, но тут в конце пустынной улицы появилась большая черная «волга». Уже не раздумывая, Николай вскочил, спрятался за кирпичную коробку автобусной остановки и выглянул наружу. «Волга» остановилась у забора, из машины выскочил какой-то военный, ворота отъехали в сторону, и автомобиль последовал дальше. Ничего странного в этом не было, но Келюс успел заметить одного из пассажиров. Тот, кто сидел на заднем сиденье, был в черном балахоне и небольшой, похожей на профессорскую, шапочке… Лицо Келюс не успел заметить, но этого и не требовалось – Нарак-цэмпо он узнал сразу. Значит, в Институте и в самом деле происходит что-то серьезное…
Лунин поспешил сесть в первый же автобус, идущий в Столицу. Вновь встречаться со старым бхотом совершенно не хотелось.

На лестничной клетке Келюс поздоровался со своим соседом Прохором Ивановичем, в давние годы грозным следователем НКВД, а ныне скромным пенсионером, чем-то похожим на гриб-поганку. Гриб-поганка, странно поглядев на Николая, сообщил, что час назад к нему приходили двое людей в штатском. «В штатском» было тщательно интонировано. Гости, как сообщил Прохор Иванович, позвонили в дверь, но, не застав хозяина, ушли восвояси.
Николай лишь пожал плечами, хотя в том, что это были не случайные посетители, сомневаться не приходилось. На подобные вещи нюх у соседа был образцовым.
Дома он лишь успел поставить чайник, как зазвонил телефон. Лунин снял трубку и услышал голос Лиды.
– Мик приехал, – едва поздоровавшись, сообщила она.
– Ух ты! – обрадовался Лунин. – Ты его видела?
– Он звонил, сказал, что заходил к тебе, но не застал, заедет к шести. Я ему хотела рассказать, но он очень спешил…
Курносая художница сама хотела приехать, но родители, пораженные ее внезапным выздоровлением, не отпускали Лиду из квартиры ни на шаг.
Время шло медленно. Николай успел наскоро прибрать в квартире, два раза выпить кофе и выкурить полпачки «Астры». Чтобы отвлечься, он взял из шкафа мудреную книгу с жутким названием «Повстанцы Мау-Мау» и углубился в изучение извилистых путей национальной революции в далекой Кении. Лекарство помогло, и Николай не заметил, как стрелки часов приблизились к шести. Поставив книгу на место, он подумал, не заварить ли чай, как вдруг услышал шаги на лестничной клетке. И в ту же минуту кто-то позвонил в дверь.
Келюс заглянул в глазок и увидел улыбающееся лицо Мика. Николай тоже усмехнулся и открыл дверь.
– Ну привет, – выдохнул он. – Заходи, бродяга!
– Здравствуйте, Николай! – степенно и чуть снисходительно ответствовал Плотников, проходя в переднюю. Лунин невольно удивился – подобного тона от беспутного Мика слышать еще не приходилось. И внешне Плотников стал другим. Вместо модных тряпок на нем был аккуратный строгий костюм, волосы оказались коротко, по-офицерски подстриженными, да и весь вид стал каким-то иным, словно Плотников-младший повзрослел сразу лет на десять.
Вслед за Миком в дверях появилась веселая физиономия Виктора Ухтомского.
– Здравия желаю, Николай! – отчеканил он. – Мне заходить или в подъезде подождать?
Келюс втащил Ухтомского в квартиру, и молодые люди обменялись тычками в плечо. Ухтомский ничуть не изменился и был, похоже, искренне рад встрече.
– Мы днем заходили, – заметил Мик тем же странным тоном, – вас не было, мы долго ждали…
Произнес он так, что Лунина чуть не потянуло на извинения, но он тут же спохватился.
– А я, бином, что-то не видел вашей визитной карточки… сэр!
Плотников смутился и, на какое-то время потеряв свой гонор, стал прежним Миком. Лунин потащил гостей на кухню, усадил за столь много повидавший кухонный стол и поставил чайник.
– Ну ладно, – начал он, расставляя чашки. – Вижу, что живы. Надеюсь, никого не ранило?
– Меня, – поднял руку Ухтомский. – Правда, самую малость… Ерунда, зажило как на собаке. Вы-то как, Николай?
Келюс помедлил – ответить было не так-то просто.
– Вот что, – решил он, – обо мне потом, давайте о вас. Надолго сюда?
Мик и Ухтомский переглянулись.
– В общем-то, надолго, – ответил, наконец, князь. – Это длинная история… Да, Николай, вам привет от Антона Васильевича.
– Спасибо, – улыбнулся Келюс. – Как там генерал?
– Господин генерал, – как бы между прочим поправил Мик.
Келюс покосился на него, но ничего не сказал.
– Он сейчас большой человек, – не особо понятно сообщил Ухтомский, – его даже сюда не пускают, мол, опасно. Хотя тут не опаснее, чем у нас.
– Как там эта девушка? – перебил Мик, и Келюс догадался, о ком идет речь.
– В порядке. Отдыхает в Крыму.
– Хорошо…
Николай понял, что Плотников явно не хотел распространяться на эту тему в присутствии Ухтомского.
– Между прочим, мог бы и предупредить! – не выдержал он. – Как можно было отпускать ее одну?
– Извините, Николай! – виновато вздохнул Мик. – У нас… у меня было другого выхода… Вы знаете, кто она?
В голосе Плотникова было что-то странное.
– Я и не спрашивал, – успокоил его Келюс, – здесь она Ольга Константиновна Славина.
– Значит, они добрались даже сюда… Я ничего не могу вам объяснить, Николай. Пока, во всяком случае.
– Ладно, – заключил Лунин. – Сейчас ей, вроде, ничего не угрожает…
– А как там остальные? – подхватил Мик, определенно желая изменить тему разговора.
– Лида выздоровела, – сообщил Келюс, не решаясь говорить о Фроле. – Уже ходит…
– Вот здорово! – искренне обрадовался Плотников. – Ну, она молодец! А как там Фрол Афанасьевич?
– Да, – воскликнул Ухтомский, – как дела у моего дхарского кузена? Он сейчас здесь?
– Нет…
– Вот жалость-то! – огорчился Виктор. – Так хотелось повидаться! Я ведь, представляете, Николай, пока в госпитале лежал, сумел-таки перевести «Ранхай-гэгхэна». Не полностью, конечно. Вот, послушайте!..
Ухтомский принес из прихожей портфель, достал оттуда тетрадь в кожаном переплете и, открыв первую страницу, с выражением прочел:

Слушай, племя Серых дхаров,
Песнь о доблестном Ранхае, 
Сыне Солнечного Леса,
Повелителе созвездий.

Путь его продлится вечно.
И дела его, и годы
Неподвластны силе ночи.
Слушай, племя Серых дхаров!

– Конечно, на «Калевалу» похоже, – смущенно добавил он, – зато, по-моему, точно… Так Фрол Афанасьевич не собирается в Столицу?
– Нет, – с трудом выговорил Келюс, – он не приедет. Фрол исчез… Кажется… он погиб…
– Что?! – ахнул Мик. – Фрол Афанасьевич?
– Вы… вы уверены, Николай? – растерялся Виктор.
– К сожалению, да…
Лунин, понимая, что гости ничего не знают о событиях последних месяцев, коротко рассказал о том, что произошло. Подробностей он и сам не знал, лишь сообщил, что Фрол пропал, возвращаясь из поездки куда-то на Северный Урал.
…Мик замер, обхватив лицо ладонями. Виктор Ухтомский медленно перекрестился.
– Но кому… – не выдержал Плотников. – Кому он помешал? Господи, ну какие сволочи!
– Он уничтожил скантр, – ответил Келюс, заметив, что Мик и Ухтомский удивленно переглянулись. – Институт Тернема выведен из строя.
– И Второй канал? – быстро спросил Плотников.
– Оба…
– А мы-то строим из себя героев, – вздохнул Виктор. – Ведь это было нашим заданием!..
– Не продолжайте, князь, – перебил Мик. Ухтомский умолк, и Келюс с удивлением понял, что старшим здесь является именно Плотников.
– Он сумел уничтожить скантр, – повторил он. – Как – сам не знаю. Правда, у них осталась какая-то резервная система…
– В Крыму, – кивнул Мик. – Но даже если они сумеют подключиться, мощности на оба канала не хватит.
– Да, – согласился Николай, – у них нет второго такого скантра. Выходит, главное щупальце воин Фроат обрубил…
– Мы сделаем все остальное, – негромко добавил Мик. – Крым – это уже наша забота. Эх, Фрол Афанасьевич!..
– Это и моя забота, – возразил Лунин. – Теперь я уж не отступлю! Но ведь это не все, есть еще что-то, какое-то Око Силы…
– Сначала – Крым, – покачал головой Плотников, и Келюс еще раз с удивлением понял, насколько изменился когда-то беспечный шалопай Мик. – Без резервной системы они ничего не смогут сделать…
Келюс хотел уточнить, кто такие «они», но решил, что еще успеет. Достав из холодильника недопитую бутылку водки, он поставил на стол стопки.
– Я не видел Фрола мертвым, ребята, – начал он, – поэтому не буду его поминать, пока не узнаю наверняка.
– Верно, – согласился Плотников. – Знаете, Николай, до сих пор не верится… Давайте выпьем за другое. Разрешите тост…
Мик встал, глаза его холодно блеснули, он поднял стопку и медленно, внятно выговаривая каждое слово, произнес:
– Я пью за смерть наших врагов! За то, чтобы мы не смели успокаиваться, пока не отомстим. За вашего деда, Николай, за моего прадеда, за Кору… И за Фрола Афанасьевича… Я пью за смерть!
– За смерть, – повторил, вставая Ухтомский.
Келюс ничего не сказал, но тоже встал, молча выпив этот страшный тост.
Они долго сидели за столом, не решаясь заговорить. Наконец, Келюс встал, выключил давно уже исходивший паром чайник и достал заварку.
– Вам покрепче, поручик? – повернулся он к Ухтомскому.
– Покрепче, – согласился тот, – только я уже штабс-капитан. Как раз после госпиталя присвоили…
– Поздравляю! Значит, теперь вы оба – штабс-капитаны?
– Я нет, – улыбнулся Плотников.
– А мне Ольга рассказывала… – удивился Николай.
– Она не ошиблась. Но это было уже давно.
Внезапно Мик распрямил плечи, поднялся и голосом, полным нескрываемой гордости, отчеканил:
– Разрешите представиться, Николай Андреевич. Подполковник Плотников!
– Ого! – поразился Келюс. – Когда успел, бином? Ну, даешь!
Мик, улыбнувшись чуть снисходительно, достал из внутреннего кармана вчетверо сложенную бумагу. Лунин взял ее и осторожно развернул. В глаза бросился странный, непривычный шрифт, давно забытые «яти»…
…В выписке из приказа по Вооруженным Силам Юга России сообщалось, что за выдающиеся заслуги в деле борьбы с большевизмом капитану Плотникову Михаилу Николаевичу присваивается внеочередное звание подполковника.
Приказ подписал главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин.

Книга девятая. Когорта

Глава 1. Бегство

Лестница подъезда казалась бесконечной – серая, давно не метеная, она тянулась от пролета к пролету долгими рядами ступеней. Огромный дом довоенной постройки знал когда-то лучшие времена, теперь же в этих обветшалых, насквозь пропитанных едкой пылью стенах явственно чувствовался дух разрушения и распада.
Мик одолел первые пролеты легко, почти бегом, но недвижный сырой воздух подъезда, такой неожиданный после раскаленной августовским солнцем улицы, заставил поневоле замедлить шаг. Плотников пошел не спеша, разглядывая лопнувшую черную кожу квартирных дверей. Многочисленные таблички с указаниями количества звонков безошибочно свидетельствовали, что он оказался в царстве коммуналок. Плотников вздохнул. Подъезд навевал невеселые мысли, да и повод, заставивший его бросить все дела, был не из приятных. Давний друг семьи, бывший доцент университета Ростислав Говоруха позвонил, прося срочно его навестить. В иной раз Плотников, возможно, и отклонил бы просьбу старика, ибо забот у Мика было предостаточно, но пришлось идти – Ростислав Вадимович умирал. Мик знал старого Говоруху с самого детства, и теперь, поднимаясь по пыльной лестнице на седьмой этаж, чувствовал, как у него начинает щемить сердце.
Плотников нашел нужную кнопку и нажал, как и требовала надпись, четыре раза. Дверь открыла пожилая женщина в халате, соседка по коммуналке. Взглянув на гостя без всякой приязни, она первым делом поинтересовалась, не родственник ли он Ростислава Вадимовича, и есть ли у него соответствующий документ. Все стало ясно – вопрос о правах на освобождавшуюся жилплощадь обсуждался в этой квартире, очевидно, уже не первый месяц.
Еще недавно горячий по натуре Мик непременно высказался бы на всю катушку, но события последних месяцев достаточно его изменили. Плотников, не говоря ни слова, взглянул соседке в глаза и не отрывал взгляда до тех пор, пока лицо ее не потеряло всякую живость. Тетка побледнела, что-то несвязно пробормотала и сгинула, совершенно потеряв интерес к гостю. Плотников мельком подумал, что при иных обстоятельствах не преминул бы достать из болтавшейся под мышкой кобуры наган и напрочь выбить у этой «пролетарки» мысли об имуществе умирающего дворянина.

В маленькой комнате Говорухи было неожиданно пусто. Мик, привыкший к виду сотен книг, которыми было заставлено жилище Ростислава Вадимовича, удивленно оглядел голые полки шкафа и пустые углы, когда-то заваленные связками старых журналов и томами энциклопедий.
– Не бойся, Мик, – долетело откуда-то со стороны распахнутого окна. – Меня пока еще не обокрали…
– Здравствуйте, Ростислав Вадимович, – пробормотал Плотников, подходя к старому продавленному дивану, на котором лежал старик. – Как… как вы себя чувствуете?..
– Я? Ты знаешь, мне немного легче. Говорят, это всегда так бывает. Последняя милость.
– Что вы говорите… – неуверенно запротестовал Мик, со страхом глядя на белое, почти неузнаваемое лицо Говорухи. – Если легче, это… это хорошо…
– Конечно, хорошо, – усмехнулся старик и попытался привстать. – Лучше чем доходить при полном кондратии. А книги я в университет отдал, на свою старую кафедру. Разворуют, конечно, но пусть лучше они, чем эти…
И Ростислав Вадимович выразительно кивнул в сторону двери, ведущей в коридор. Мик присел на диван и, стараясь говорить как можно бодрее, начал передавать приветы от родителей, пересказывать запоздалые медицинские советы, вычитанные матушкой Плотникова из научных журналов, и даже попытался завести беседу о погоде. Говоруха слушал, не перебивая, но взгляд живых серых глаз был столь выразителен, что Мик, не договорив фразы, умолк.
– Михаил, – тихо, еле слышно заговорил Ростислав Вадимович, – не надо! У меня есть все болячки, положенные в мои восемьдесят пять, но разжижением мозгов пока не страдаю. Я позвал тебя не для того, чтобы ты изображал тут Евгения Онегина. Я не твой дядя, и завещать мне нечего. Я уже исповедался и причастился. Я ведь верующий, Мик, и мне не страшно, так что можешь меня не утешать. Но кое-что я не рассказал даже на исповеди…
Старик замолчал, несколько раз глотнул воздух.
– Я мог бы позвать твоего отца. Знаю его много лет, куда больше, чем тебя, шалопая. Но мне нужен именно ты…
Говоруха на секунду закрыл глаза, затем вновь заговорил, причем голос его неожиданно окреп, даже белое, подернутое легкой желтизной лицо порозовело, будто разговор придал старику новые силы.
– Мик… Ты ведь оттуда, правда? Тебя не было все эти месяцы. Сначала Миша… Михаил Модестович… Потом Тургул и Витя Ухтомский. Я не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь, Ростислав Вадимович, – так же тихо ответил Плотников. – Я был там. И скоро вернусь.
– Молодец. Не страшно на войне? Когда – со своими?
– Они не свои! – лицо Мика дернулось. – Рачья и собачья сволочь! Непобедимая и легендарная… Ничего, поглядим!..
– Да… – помолчав, вздохнул Говоруха, – ты стал совсем другим… Это ведь не твоя война, мальчик!
– Моя! – резко ответил Мик, и старик, взглянув ему в глаза, умолк.
Несколько минут стояла тишина. Плотникову стало совестно оттого, что он повысил голос в присутствии больного, и он не знал, о чем вести речь дальше. Впрочем, Ростислав Вадимович заговорил сам.
– Не сердись! Просто я видел за свою жизнь слишком много крови… Впрочем, скоро мне будет уже все равно… Что-то душно…
Плотников оглянулся – окно было открыто настежь, и в комнате стояла приятная прохлада. Старик уловил его взгляд и покачал головой:
– Это все уже не поможет. Слушай, Мик! Мне трудно говорить, но я должен… Ты помнишь рукопись в Ленинке – «Житие Святого Иринея»?
– Помню, – кивнул Плотников, думая, что сознание старого Говорухи уже начинает мутиться. – Ее кажется написал Гийом де Ту. Овернский Клирик…
– Да… Ты и Миша… Михаил Модестович… искали там заклинание, помнишь?
– Помню, не волнуйтесь! Но там ведь не было ничего. Пустой номер!
– Там было заклинание, – Говоруха вновь закрыл глаза. – Оно было написано на полях…
– Как? – поразился Мик, сообразив, что старик не бредит. – Но вы же мне сказали… И дядя Майкл…
– Мы решили ничего не говорить тебе. Это страшное заклинание, Мик! Ты помнишь, для чего оно?
– Кажется помню… – неуверенно согласился Плотников. – Если его прочитать, проклятая душа будет спасена. Обычная мистика!
– Да. Душа ярта… проклятая душа будет спасена. Но тот, кто прочитает заклинание, погибнет сам. Миша велел мне переписать. Наверное, нельзя было этого делать…
– Стойте, стойте! – перебил старика Мик. – Ну, знал дядя Майкл знал это заклинание. Он ведь погиб, он кровью истек!
Плотников не договорил. Перед глазами встало высвеченное лучами фонарей мертвое лицо Корфа – суровое, с глубокими складками у белых, обесцвеченных смертью губ. Барон сидел, прислонившись к влажной, покрытой мелкими капельками воды стене подземного зала. Рядом лежал наган с опустевшим барабаном, а правее…
– Кора? – понял Мик. – Но ведь… Мы убили Волкова! Неужели дядя Майкл?..
– Не знаю! Ничего не знаю! – с отчаянием в голосе произнес Говоруха. – Может, все это и вправду ерунда, средневековые сказки. А если нет? Если он все-таки прочитал заклинание? Зачем я его послушался!
Плотников задумался.
– Ростислав Вадимович, да что вы волнуетесь? В конце концов, какая-то старая книга… Почему вы думаете, что это заклинание действует? Мало ли всякой ерунды пишут?
– А упыри… ярты? – Говоруха застонал. – Это тоже ерунда?
– Да причем здесь ярты? – удивился Мик. – Это просто название такое дурацкое. На самом деле это не мистика, а, к сожалению, наука. Программа «Зомби», она же «СИБ». Подавление психики и все такое. А дядя Майкл погиб…
– Я рассказал тебе, – еле слышно вздохнул Говоруха. – Ты уже взрослый, Мик. Ты должен знать.
Плотников пожал плечами.
– Считайте, знаю, Ростислав Вадимович. Так где написано заклинание?
– Я не помню страницу, но ты ее легко найдешь. Это единственная запись, сделанная зелеными чернилами. Там другой почерк – очень четкий. Только не вздумай, Бога ради…
Говоруха умолк, беззвучно шевеля бескровными губами. Мик уже подумывал, не вызвать ли «скорую», но старик вновь открыл глаза и попытался улыбнуться.
– Не волнуйся, со мною все порядке. Я рассказал, и мне стало легче. Иди!..
Мик попытался вновь заговорить о погоде, но тут в прихожей прозвенел звонок, и в комнату вошла худая девушка в больших очках с сильной диоптрией – внучатая племянница Говорухи. Мик поспешил откланяться.

Очутившись на улице, Плотников перевел дух и поглядел на часы. Об услышанном можно было поразмышлять позже. Мик спешил – в Дворянском Собрании его ждал Ухтомский.
Встречаться в Собрании оказалось удобно: в бывшей бильярдной обычно толпился народ и можно было говорить без помех. Ухтомского в Собрании уже успели запомнить и пропускали без звука. Мик предпочел выправить гостевой билет. Он было заикнулся об анноблировании, но после бурной беседы с отцом решил обойтись без излишних формальностей.
На этот раз в комнатах Собрания было малолюдно – душный август разогнал «белую кость» по курортам и дачам. Мик сразу же заметил Ухтомского – Виктор сидел у окна, причем не один. Рядом с ним был уже знакомый Мику крепкий бородатый мужчина – Александр Александрович Киселев, а третьим в этой компании оказался странный субъект с брюшком, жидкой бороденкой и пони-тейлом, завязанным голубой ленточкой. Плотников всмотрелся и с удивлением узнал знаменитого певца Звездилина. Он хмыкнул и подошел ближе.
– Здравствуйте, господа!
Пухлая ладонь певца оказалась холодной и до противного мокрой. Мик хотел было спросить, что, собственно говоря, случилось, но сдержался. Как он понял, беседа только началась.
– Ну так что, господин Звездилин? – поинтересовался Виктор, пожав руку Плотникову. – У вас что, сложности с репертуаром?
– Господин Ухтомский… Господа, – взволнованно заговорил тот, отчего-то оглядываясь по сторонам. – Я попросил Александра Александровича познакомить нас…
– Оч-чень, оч-чень приятно, – хмыкнул Ухтомский. – Давно мечтал познакомиться с графом Звездилиным.
– Но я ведь артист! Считайте это моим псевдонимом… Ну, бога ради…
– Не поминайте! – скривился Виктор. – Ладно, товарищ Звездилин, ближе к делу.
– Я… я был вчера вечером в одной компании, – выпалил певец и вновь испуганно огляделся. – Совершенно случайная компания, господа! В основном, артисты, так сказать богема, но были и какие-то другие…
Очевидно, выражение лица Ухтомского не вселило оптимизм в Звездилина, поскольку он шумно сглотнул и поспешил продолжить:
– Я лишь хочу пояснить… В общем, там была всякая публика, и среди прочих одна певица. Алия – может, знаете?
– Что? – не выдержал Мик. – Алия?
– Мы с ней, в общем, даже не знакомы. Она, признаться, очень странная, с ней всегда такие сомнительные типы… На этот раз она пришла с каким-то казахом или китайцем. Он был – представляете, господа – в милицейской форме!
Ухтомский и Мик переглянулись.
– Какое у него звание? – поинтересовался Плотников. – Капитан?
– Кажется… Да. Капитан. Мне даже назвали фамилию. Цэпков вроде. Странная такая фамилия…
– Цэбэков, – уточнил Мик, хорошо знавший от Келюса, кто таков этот капитан.
– Да-да, Цэбэков… Меня попросили спеть про поручика Ухтомского… Извините, господин Ухтомский…
– Как же! – скривился князь. – Сидя в седле… двадцать четыре варианта, помню!
– Ну простите! – развел руками певец. – Но я действительно написал несколько вариантов и, между прочим, первый стал петь эту песню с эстрады. Еще в годы застоя, у меня были большие неприятности…
– Да ладно уж, – махнул рукой Виктор. – Славик Арцеулов – человек необидчивый. Может, познакомитесь еще… И что дальше?
– Я спел, потом мы выпили. И тут рядом оказалась Алия. Обворожительная, я вам скажу, женщина, но что-то в ней есть такое… Она спросила, знаю ли я князя Виктора Ухтомского, то есть вас, а потом велела держаться от вас подальше, потому что вами и вашими друзьями скоро займутся. Так и сказала – займутся! Вы представляете, господа?
– Очень мило, – хмыкнул князь. – Чем я прогневил эту мадемуазель?
– Она сказала, что у вас есть очень опасный приятель, у него тоже странная фамилия… французская…
– Келюс, – тихо подсказал Ухтомский, и певец согласно кивнул:
– Да… Алия что-то еще говорила о какой-то крови. Кто-то у кого пил кровь, представляете господа? Ужас!
– А что это Алия с вами разоткровенничалась? – недоверчиво поинтересовался Ухтомский.
– По-моему, она курит какую-то дрянь или даже колется. Вот ее и понесло. А потом к нам подошел этот капитан, отвел Алию в сторону, затем вернулся и велел мне молчать, иначе… иначе…
Звездилин умолк, пугливо поглядывая по сторонам.
– Какой-то бред! – нарушил молчание Киселев. – Но, господа, может, все-таки заявить в милицию?
– Не надо! Не надо милиции! – певец побледнел. – Это страшные люди! Если они узнают, что я рассказал вам…
– Успокойтесь, товарищ Звездилин, – веско проговорил Ухтомский, и тот затих. – Мы благодарим вас за ваш, э-э-э, смелый поступок, но держитесь, прошу вас, с большим достоинством!
Получив очередной выговор от беспощадного штабс-капитана, певец окончательно скис.
– Это не бред, Александр Александрович, – продолжал князь, обращаясь к Киселеву. – А если и бред, то лишь отчасти.
– Да, – согласился Мик. – Спасибо за предупреждение, господин Звездилин. Александр Александрович, где тут у вас телефон?
– У дежурной. Господин Плотников… Господа! Если это так серьезно, то, может, я могу чем-то помочь?
Плотников лишь пожал плечами и направился к выходу, где на столе дежурной дремал телефонный аппарат. Тем временем Звездилин, пробормотав что-то о расстроенных нервах, поспешил откланяться. Через несколько минут Мик вернулся. Ухтомский вопросительно взглянул на него, но тот покачал головой:
– Николая нет дома. Я звонил Лидке, они ушли гулять. Лида взяла с собой этюдник…
– Вот незадача! – огорчился Виктор. – Это, право, даже не героизм, это называется несколько по-другому. Знать бы, где они!
– Где? – Мик задумался. – Раньше она ходила на этюды в… Сокольники, кажется. Мне Келюс говорил…
– Надо ехать, – решительно заявил Ухтомский, вставая.
– У нас дела, – тихо напомнил Плотников, и штабс-капитан, нерешительно постояв, опустился на место. Мик достал записную книжку, быстро перелистал странички.
– Вот что, Виктор. Поезжайте сами и решайте без меня. Думаю, справитесь. А я возьму такси и смотаюсь в Сокольники. Может, мы паникуем, но после всего, что случилось…
– Господа! – вмешался Киселев, – прошу располагать мною по вашему усмотрению. У меня машина на стоянке. Кроме того, если надо будет кому-нибудь… э-э-э… укрыться, моя фазенда в вашем распоряжении. Это далеко – километров сто отсюда, глушь страшная, никакая собака не найдет.
Мик секунду раздумывал, затем, решившись, кивнул Ухтомскому и вместе с Киселевым направился к выходу. Уже сев в автомобиль Александра Александровича – старый потрепанный «жигуленок» – Плотников вынул из кобуры наган и проверил патроны. Прокрутив пару раз барабан и убедившись, что все в порядке, он не стал прятать оружие, положив его на колени. Киселев лишь покосился на наган, и, не сказав ни слова, повернул ключ зажигания.

Келюс и Лида действительно были в парке, в котором прошлой осенью девушка встречалась с Фролом. Именно тут, в нескольких метрах от остановки, девушка увидела мчавшуюся прямо на нее черную громаду грузовика, и Николай удивился, отчего она решила приехать именно сюда.
В последнее время Лида сильно изменилась. Как-то она, словно между прочим, попросила Лунина научить ее пользоваться браунингом. Келюс отделался нравоучительной фразой о вреде шуток с огненным оружием, но понял, что курносая художница не шутит. Сам он с оружием расставался, понимая, что тех, кто убил Фрола, теперь уже ничто не остановит. Последние дни Келюс потратил на перепечатку подробного отчета о всем виденном, куда был добавлен анализ документов из партийного архива и комплект фотокопий. Материалы, собранные в папку, ждали своего часа в ящике стола. Как раз сегодня Николай собирался позвонить по секретному телефону. Выхода не было – ни ему, ни Мику не под силу тягаться с теми, кто методично обкладывал их маленькую когорту.
Августовский день дышал жарой, и Келюс был в одной рубашке. Обычно он, несмотря на лето, носил куртку, чтобы скрыть спрятанный в кобуре под мышкой браунинг, но в этот день жара была какая-то особенная, и Лунин оставил куртку в квартире художницы, положив пистолет в этюдник. Он догадывался, что рисовать девушка не собирается. Действительно, в этот день Лида даже не притронулась к краскам. Они не спеша прогуливались по пустынным аллеям в редкой тени молодых невысоких кленов и молчали. Келюс, по давней привычке, думал завязать легкую беседу ни о чем, но сегодня художница была как никогда неразговорчива.
…О Фроле они больше не говорили. Стоило Лунину упомянуть о нем, как Лида мгновенно умолкала.
Они в который уж раз мерили шагами аллею, когда девушка внезапно попросила еще раз описать внешность Сиплого и Китайца. Лунин без всякой охоты начал вспоминать. Китайца он помнил прекрасно, но Сиплый по-прежнему оставался темным силуэтом в пальто и глубоко надвинутой на глаза шляпе. Художница слушала внимательно, чуть закусив губу, а зачем поинтересовалась, где, по мнению Николая, она могла бы встретить кого-либо из этих двоих. Келюс принялся втолковывать Лиде очевидную истину, что в одиночку ей никак не справиться, и эту войну надо вести всем вместе. Девушка ничего не ответила, помолчала, а затем тихо сказала, что Фрол действовал один. Николай хотел вновь возразить, но понял, что Лиду не переубедишь.
Они вышли к самой трассе, чуть правее автобусной остановки. Внезапно Келюс остановился. Что-то словно ударило в грудь, заныла давно зажившая рана возле локтя, невидимая тяжесть легла на затылок. Он на секунду закрыл глаза, пытаясь прийти в себя, но боль не проходила. Лида тоже остановилась, удивленно поглядев на Лунина.
– Сейчас, Лидуня, сейчас, – странное ощущение становилось все сильнее, но Николай уже овладел собой и, открыв глаза, внимательно огляделся по сторонам.
– Что случилось?
– Кажется… кажется, нам надо уходить, – вздохнул Лунин, прикидывая, как быстрее добраться до метро.
– Они… тут? – поняла девушка. – Ты их почувствовал, да?
Николай кивнул и решительно направился прямо к автобусной остановке. Лида последовала за ним, но Келюс внезапно остановился – на противоположной стороне трассы затормозил большой черный «мерседес». По дороге сплошняком шли машины, ничего удивительного в появлении «мерседеса» не было, но Николай вспомнил, что именно на такой машине ездила Алия.
– Тут есть другой выход, – поняла девушка. – Можно пройти через парк…
– Пошли!
Они повернули назад. Из парка было два выхода: широкая аллея, которая вела к троллейбусной остановке, и узкая дорожка, выходившая прямо к станции метро. Не сговариваясь, Келюс и Лида свернули туда. На небольшой аллее было совершенно пусто, но Лунин вновь почувствовал тревогу. Он мысленно обругал себя паникером, взял девушку за руку и ускорил шаг. Мельком подумалось, что Лиде, лишь недавно ставшей на ноги, трудно идти в таком темпе, но художница, словно угадав его мысли, чуть заметно кивнула и даже попыталась улыбнуться.
До метро было уже рукой подать. Келюс собирался перевести дух, как вдруг где-то слева мелькнула черная тень. Прошелестели ветки росшей вдоль дорожки сирени, и в ту же секунду рука Лиды дернулась – прямо перед ними посреди аллеи стоял Китаец. Похоже, ему довелось изрядно пробежаться, и Николай, стараясь не показать испуга, хмыкнул прямо в лицо запыхавшемуся врагу.
– Чего смеешься, Лунин? – скривился Шинджа, быстро поглядев по сторонам.
«А ведь он меня… боится!» – внезапно понял Николай, и его собственный страх исчез. Он лишь пожалел лишь о том, что не успеет достать браунинг, спрятанный в этюднике. Китаец, словно догадавшись, поцокал языком, и в его руке тускло блеснул вороненый ствол, на конце которого торчал набалдашник глушителя.
– Не двигайся, Лунин! Если хочешь пожить еще минуту, стой смирно… Я бы тебя давно пришил – сначала прострелил бы живот, а потом на твоих глазах кончил девку. Я бы убил ее голыми руками. Знаешь, как это делается?
Келюс не отвечал, прикидывая, не стоит ли все же попытаться. Этюдник был совсем рядом, в правой руке Лиды.
– Гордый ты, Лунин! Давно бы прикончил тебя, но мне запрещали. Он… Тот, о ком ты не должен знать, велел тебя не трогать..
«Ты не должен знать…» Николай понял – Шинджа говорил о том, кого его случайный собеседник назвал «товарищем Вечным».
– Но ты сам виноват, – Шинджа не спеша поднял ствол и прицелился. – Твой йети, товарищ Соломатин, был опасным колдуном. Мы убили его, Лунин, и теперь убьем всех вас. И ту девку, что ты спрятал в Крыму, тоже. Кого обмануть думал, Лунин, а? Око Силы видит все! Сейчас ты умрешь, но могу обещать, что твоя девка, та, которую ты отправил в Судак, умрет не так быстро. Нарак-цэмпо разрешил мне позабавиться. Смерть – лучшая забава, Лунин! А тебя велено убрать сразу… Хорошо, что вы вместе пошли, меньше бегать. А то набегался я за твоим Соломатиным…
В ту же секунду что-то сухо треснуло, Шинджа не договорил и выронил пистолет, на лице его появилось выражение крайнего удивления. Все еще не веря, он схватился за живот и начал медленно оседать на землю.
…Лида держала браунинг двумя руками, глаза ее были прищурены, а уголки губ чуть заметно кривились в странной улыбке. Раскрытый этюдник лежал рядом.
– Лида! – ахнул Николай. Девушка вновь выстрелила, Китаец застонал и рухнул навзничь – вторая пуля попала в живот, и Лунин понял, что Лида не спешит прикончить врага. Он протянул руку к пистолету, но художница помотала головой и шагнула ближе к корчившемуся на земле Китайцу. Кровь лила потоком, Шинджа, прижимая руки к животу, даже не стонал, а шипел. Девушка засмеялась и выстрелила вновь. Третья пуля попала прямо в голову, тело бхота, дернувшись несколько раз, затихло. Лида, не торопясь, отдала пистолет Лунину, подняла с земли этюдник и принялась складывать выпавшие тюбики с краской. Затем, так же не спеша, взяла из рук Николая оружие и, спрятав в этюдник, аккуратно закрыла крышку.
– Надо уходить, Лидуня, – тихо произнес Келюс, боясь что у девушки сейчас начнется истерика.
– Да, – все так же спокойно кивнула она. – Мы сейчас уйдем… Этот козел мучился, правда? Сильно мучился? Я специально стреляла в живот…
– Пойдем, – вздохнул Николай, понимая, что разговаривать с девушкой сейчас бесполезно. Он хотел забрать пистолет Шинджи, но затем передумал. Пусть оружие найдут рядом с трупом…
Они обошли неподвижное тело Китайца и, не оглядываясь, направились к выходу. Вскоре аллея кончилась, Келюс и Лида оказались на оживленной улице, заполненной обычной дневной толпой. Лунин осмотрелся, но ничего тревожного не заметил. На выстрелы, приглушенные уличным шумом, никто не обратил внимания. Келюс полез в карман за мелочью, но тут совсем рядом взвизгнули тормоза. Из остановившейся у кромки тротуара легковушки выскочил Мик.
– Николай! Лида! Слава Богу! – воскликнул он, хватая Лунина за локоть. – Скорее в машину, там, на другой стороне, «мерседес» Алии!
– Знаю, – согласился Келюс, стараясь держаться как можно естественнее. – Так что случилось?
– Как что? Надо уезжать, Александр Александрович нас подбросит…
Лида и Келюс переглянулись и сели в машину. Мик наскоро познакомил их с Киселевым, и «жигуленок» помчался по направлению к центру. Плотников, волнуясь и глотая слова, пересказал то, что услыхал от Звездилина.
– Знаю, – вновь кивнул Лунин. – Мне надо сегодня же лететь в Крым. Эх, черт, лето!.. Где билеты-то взять?
– Я могу помочь, господин Лунин, – отозвался Киселев. – Вам до Симферополя?
– Да, – согласился было Николай, но тут же сообразил, что оружие в самолете провезти сложно. – Нет, поеду поездом, послезавтра утром буду там…
– Вам сколько билетов?
Келюс нерешительно посмотрел на художницу. Та покачала головой.
– Один. Но… Лида, тебе лучше уехать.
– Да, конечно, – поддержал Мик. – Лида, вам лучше действительно где-то переждать недельку-другую. Не обязательно в Крыму.
– Так в чем проблема, господа? – удивился Киселев. – Моя фазенда к вашим услугам. Там тихо, вымирающая деревня, почтальон – и тот бывает раз в неделю…
– А что, – тут же согласился Келюс. – Лидуня, тебе ведь нужен свежий воздух?
Девушка не отвечала. Повернувшись, Николай увидел, что она сидит, бессильно откинувшись на покрытую серым чехлом спинку сиденья, глаза ее закрыты, а по щекам текут слезы.
– В общем, мы это обсудим, – Мик тоже понял, что с девушкой творится неладное. – Спасибо, Александр Александрович!
Лиду высадили у ее дома, Келюс проводил девушку до подъезда, а затем машина вновь тронулась с места, направившись к Дому на Набережной.
– Что-нибудь случилось? – шепнул Мик, пока «жигуленок» продирался сквозь ряды запрудивших улицу автомобилей.
– Да, – дернул губами Лунин. – Потом…
– У меня тоже… – Мик запнулся и махнул рукой. – Ладно, после!..

Поблагодарив Киселева и распрощавшись, они подождали, пока «жигули» скрылись за поворотом, а затем не спеша направился к дому. Плотников, поведав Николаю подробности беседы с бардом, предложил войти во двор первым во избежание засады.
– Поздно, – вздохнул Келюс. – Какая уж тут засада!
– То есть? – не понял Мик. – Так ведь Цэбэков… Китаец который…
– Забудь!
– Вы… его? – понял Плотников. – Когда? Ну, даете, Николай!
– Только что, – Келюс отвернулся. – Как раз перед тем, как ты нас встретил. Только убил его не я.
– Что? Лидка? – ахнул Мик. – О Господи!
– А чего ты удивляешься? Только учти, подполковник, об этом я сказал тебе первому и последнему.
– Могила! – охотно пообещал Мик. – Ну Лидка! Так это ей нужно немедленно мотать!..
– Да. Хотя бы на фазенду господина Киселева. И заняться этим придется тебе, синий гусар. Я уезжаю в Крым, там Ольга, они ее кажется, вычислили…

Оказавшись в квартире, Плотников тут же повис на телефоне, а Келюс по старой привычке отправился на кухню ставить чайник. Уже слышалось уютное шипение закипающий воды, когда в кухне появился оживленный и вполне пришедший в себя Мик.
– Николай, мы достали вам билет на завтра до Симферополя. Лиду берем на себя, отвезем к Киселеву или еще куда-нибудь…
– Кто это «мы»? – поинтересовался Келюс, которому вид суетящегося Плотникова-младшего вернул хорошее настроение.
– Я и Виктор, – Мик заглянул в чайник. – Давайте-ка сообразим кофе, а?.. Так что тут будет все в порядке. И не забудьте взять с собой оружие.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – усмехнулся Келюс. – Патроны, бином, тоже брать?
– Благородие, – автоматически поправил Плотников, и Лунин тут же вспомнил Корфа. – Николай, я понимаю, вы по-прежнему считаете меня пацаном. Но, честное слово, там зря званий не дают. Правда, полком я не командовал, но…
– По хозяйственной части… – подхватил Лунин, заваривая кофе.
– Ага, – ничуть не обиделся Мик. – Мы уже сформировали три танковые бригады. Кстати, в первом бою я был в головной машине… Может, мне все же поехать с вами? Правда, у меня сейчас как раз намечается одно дельце…
– Не надо. С Ольгой я уж сам… Правда, не знаю куда нам потом деваться. Может, в Самару, к Валерию?
– Если что, звоните мне, – предложил Мик, глотая горячий кофе с такой жадностью, что Николай даже испугался за сохранность подполковничьего здоровья. – Я назову вам телефон, только не записывайте…
Лунин невольно усмехнулся – это тоже ему что-то напомнило.
– Звоните вечером, – продолжал Плотников, расправившись с кофе и закуривая «Кэмел». – Впрочем, утром тоже можно звонить, меня не будет, но мне передадут.
Он несколько раз повторил телефонный номер, а Лунин по давней привычке мысленно разделил его на несколько исторических дат. Так запоминалось не в пример легче.
– Ладно, если что, позвоню. Слушай, а Ольгу ты сможешь спрятать? Ну, скажем, если меня прикончат.
– Прекратите! – возмутился Мик. – Что значит прикончат? И думать не хочу!
– Да очень просто прикончат, – пожал плечами Лунин. – Как Михаила Модестовича, как Фроата, как многих других. Так все-таки?..
– Понимаете, Келюс, – Плотников замялся. – Может, отправить ее на дачу к Киселеву?
– Этого мало. Лидка-то их не интересует. Пока во всяком случае. А вот Ольга… Ты же сам переправлял ее сюда!
– Да, – кивнул Мик. – Причем не особо удачно, на что вы мне сразу и указали. Но взять ее туда я не могу. Ей там нельзя появляться! Она не просто вне закона, понимаете? Она… Ее там уже нет.
– Кажется, понимаю, – Лунин затянулся сигаретой, и никотиновый дым показался в эту секунду особенно горьким. – Понимаю, Мик. Она вне закона… Ее нет всюду – и у вас, и у нас, и в этой, бином, Утопийской Советской Социалистической…
– Где? – удивился Плотников, но Келюс не стал ничего объяснять. Разговор затих, и вскоре Мик попрощался, обещав заехать вечером, после девяти. Лунин еще некоторое время курил, задумчиво поглядывая на зеленые кроны под окном, а потом решительным движением затушил окурок в пепельнице и направился к телефону.

Номер, который ему было велено набирать только в крайнем случае, долго не отвечал. Николай думал уже положить трубку, как на другом конце провода что-то затрещало, словно там включили глушитель, и он услыхал голос Генерала.
– Это Келюс, – начал Николай. – Мне…
– Ты один? – перебил тот. Лунин успел произнести лишь нечто вроде «ага», как голос в трубке вновь прервал его.
– Никуда не выходи, сейчас за тобой подъедут. И никуда больше не звони, ясно?
– Ясно, – вздохнул Келюс, но в трубке уже гудел отбой.
Ждал он недолго. Вскоре в дверь позвонили, и на пороге появился старший лейтенант Алексей, на этот раз в штатском.
– Привет, Николай, – быстро проговорил он. – Собирайся, отец тебя ждет…
Николай молча пожал ему руку, зашел в кабинет, достал из ящика стола заранее приготовленную папку, а затем, проверив, не оставил ли включенным чайник, так же молча кивнул.
Во дворе их ждала машина. Шофера за рулем белой «волги» с правительственными номерами не оказалось, и Алексей сел за руль сам.
– Ну даешь, – хмыкнул он, заводя мотор. – Что ты натворил такого, а? Отец просто вне себя, я его таким давно не видел. Только когда Украина флот потребовала, он так нервничал. Когда ты позвонил, он чуть трубку не разбил, а потом сказал, что отправит тебя лет на десять в лагеря.
– А что? – охотно откликнулся Лунин. – Пожалуй… Лагерь – это еще ничего.
– А Стелла, как услыхала, так тут же потребовала, чтобы тебя не трогали. Мол, ты хороший человек, и это сразу видно. Ну, отец и высказался!..
Вначале Келюс не понял, о ком идет речь, но потом вспомнил ушастую девицу, интересовавшуюся его планами на август.
– Так что, считай, большая часть нашей семьи за тебя, – резюмировал Алексей.
– Ага, – без всякого энтузиазма отозвался Келюс.
Машина долго кружила по Столице, в конце концов вырулив на Ленинградский проспект. Алексей то и дело посматривал на часы, приговаривая, что опаздывать нельзя ни в коем случае. Наконец «волга» подъехала к огромному старинному дворцу, где почти два века назад квартировал невысокий человек в серой треуголке. Чуть в глубине, на небольшой площадке, Келюс увидел черный автомобиль с зеркальными стеклами.
– Пошли! – поторопил Алексей. – Мы и так опоздали на две минуты.
По тону, с которым были произнесены эти слова, Николай понял, что Генерал не любит шутить. Он взял документы и вышел из машины. В ту же секунду дверца черного чудища отворилась, и оттуда вышел знакомый уже Лунину военный – начальник личной охраны. Его взгляд скользнул по толстой папке, которую Николай держал в руке.
– Не бомба, – понял его Лунин, – там только бумаги. Показать?
Военный секунду раздумывал, затем, не сказав ни слова, кивнул в сторону машины. Николай заглянул в открытую дверцу.
– Садись! – услыхал он голос Генерала. – Да быстрее, чего топчешься?
Келюс забрался внутрь, и дверца тут же захлопнулась.
– Я сделал ошибку, Лунин, что решил с тобой поговорить. Тебя надо было просто арестовать, ты же убийца! Убил офицера милиции! По тебе Колыма плачет!
– По мне многие плачут, – не стал спорить Келюс. – А насчет Колымы, так это бином, еще доказать надо!
Послышался странный звук, словно Генерал зарычал.
– Доказать? Так это не ты убил Цэбэкова? Юлишь, значит? Нашкодил, так признайся!
– Признаюсь, – пообещал Келюс. – На суде я расскажу все – и про комнату, которую охранял в августе, и про то, как погиб парень, которого я сменил на карауле, и про Волкова… Закрытый суд вам не устроить, не те времена, значит остается прикончить меня до суда.
– Ну это ты брось! – не особо уверенно возразил Генерал. – Мы этим не занимаемся.
– Да? И это не вы обещали расстрелять всех нас, если я не отдам скантр? Ну и про скантр тоже придется рассказать. И про документы. Видите папку?
– Да ты никак меня шантажируешь? – рык перешел в сдавленный хрип. – Ты… Ты… Мальчишка! Да я тебя прямо здесь пристрелю!
– Давайте! Авось товарищ Вечный вам спасибо скажет.
– Товарищ… Кто? – осекся Генерал.
– Есть такой, – пояснил Николай. – Вы бы у Шинджи… У капитана Цэбэкова поинтересовались. Пока он жив был. Или у Нарак-цэмпо… Помните такого, в черной шапочке?
– Помню, – скривился Генерал. – Я все помню, Лунин! А ты вместо того, чтобы помочь разобраться, занимаешься черт знает чем! В уголовщину вляпался… Между прочим, я приказал, чтобы Цэбэкова уволили из органов, вот он и спешил, гад, с тобой разделаться. Но ты тоже хорош!
– Хорош, – вновь согласился Николай. – Только я не собирался вас шантажировать, папку я для вас, бином, готовил. Почитайте, потом поговорим. Если меня не прикончат, конечно.
– Давай, – Генерал взял у Николая папку, взвесил в руке. – Только не произноси «бином». От этого слова меня воротит.
Келюс не стал спорить. Он давно успел заметить, что это невинное словечко порой вызывает у его собеседников совершенно неадекватную реакцию.
– Кстати, ты нас тут за дураков не держи, – продолжал Генерал. – Цэбэкова вы вдвоем убивали. Думаешь, не знаю, с кем?
– Цэбэкова убил я! – отрезал Келюс.
– Ну, конечно! Рыцарь! Ладно, ее мы трогать не будем, а ты немедленно уезжай, понял? И лучше за границу.
– В Штаты? – наивно поинтересовался Николай. – Подкинули бы долларов в таком случае!
Генерал вновь нахмурился.
– Ты что, дурак? В Штаты виза нужна, а тебе даже паспорт показывать нельзя. Мотай, где потише, хотя бы на Украину, и спрячься. Месяца через полтора позвонишь, ясно?
– Ясно, – кивнул Лунин. – А если меня все-таки укокошат, свяжитесь с Михаилом Плотниковым. Он в курсе.
– С кем? – удивился Генерал. – С Плотниковым? Не верю я ему. Папаша его тот еще жук, да и он сам… Твой Плотников, между прочим, еще на первом курсе на однокурсников стучал. Поймали его на валюте и девочках и прижали…
Келюс промолчал – не хотелось верить.
– Сомневаешься? – понял его Генерал. – Для контроля: тебя вербовали три раза – на первом, третьем курсах и в аспирантуре. Точно? Ну, ты у нас герой, не побоялся проявить антисоветские настроения… Ладно, мотай отсюда побыстрее, а то если тебя прибьют, мне перед дочкой отвечать придется. Деньги хоть есть?
– Есть, – буркнул Келюса, хотя с деньгами было совсем плохо.
– Держи, – Генерал сунул ему две пачки в банковской упаковке. – Не волнуйся, это не из спецфонда для шпионов. Сегодня зарплату получил. Потом отдашь… угольками.
Лунин не стал спорить и они распрощались. Черная машина рванула с места, обдав Николая пылью и парами высокооктанового бензина.
– Ну чего, не убил? – поинтересовался Алексей, державшийся все это время на почтительном удалении. – Поехали, отвезу тебя домой.
На обратном пути старший лейтенант пытался завязать беседу о текущей политике, но Николай отвечал односложно, а потом и вовсе замолчал. Алексей понял и тоже умолк. На прощанье он внезапно предложил пару тысяч взаймы, Николай поблагодарил, но брать лейтенантские отпускные отказался. Во всяком случае, приятно было убедиться, что, по крайней мере, скупостью семья Генерала не отличалась.
Уже дома, закрыв дверь, Николай понял, насколько устал. Перед глазами вновь встало мертвое лицо Китайца, браунинг в руках Лиды, деловой озабоченный Мик, который, оказывается, сломался на первом курсе из-за пригоршни долларов и каких-то Мата Хари местного значения. Впрочем, Келюс понимал, что известная всем контора могла сломать любого. Он и сам недавно без звука отдал гэбэшникам документы. Правда, тогда речь шла о жизни Ольги, но Лунин понимал, что у каждого – своя цена.
Безумно тянуло спать, но Николай заставил себя достать с антресолей рюкзак, и принялся наскоро кидать в него самое необходимое. Браунинг вместе с последней пачкой патронов он замотал в майку и спрятал среди вещей.

Мик появился в начале десятого, вручил Николаю билет на завтрашний дневной поезд до Симферополя и сообщил, что в ближайшее время отвезет Лиду на «фазенду» Киселева. Место, его по словам, было действительно глухое, что гарантировало относительную безопасность. Плотников уже собрался уходить, как вдруг заговорил почему-то о старом Говорухе.
– А что с ним? – поинтересовался Келюс, знавший Ростислава Вадимовича только понаслышке.
– Очень болен, – нерешительно начал Мик. – Не знаю, может, он уже не совсем того… В общем, он мне рассказал…
Лунин вначале слушал невнимательно, но как только Мик упомянул заклинание Святого Иринея, сразу насторожился.
– Сегодня зашел в Ленинку, – закончил Плотников, – рукопись просмотрел. На полях там действительно что-то написано. Не знаю, заклинание ли это…
– Да, конечно, – невпопад заметил Келюс, вспоминая слышанное от Фрола и Варфоломея Кирилловича. – Мик, я не говорил тебе… Когда Михаила Модестовича хоронили, в гробу его не было. Там вообще никого не было…
– Как же это? – растерялся Плотников. – Вот гады! Значит, дядя Майкл стал… Да нет, ерунда все это!.. Но если снова прочитать заклинание…
– Если верить легенде, он будет свободен, но тот, кто прочитает заклинание, погибнет. В этом, наверно, и была ловушка, в которую хотели поймать Иринея – цепь зла, которую невозможно остановить…
– Выдумают же! – пробормотал Мик. – А по этой… легенде… Неужели ничего нельзя сделать?
– Не знаю, – вздохнул Лунин, – не знаю…
…Он едва не опоздал на поезд, успев вскочить в вагон на ходу. За окном замелькали столичные пригороды, сменившиеся вскоре полями и редкими перелесками. Келюс, забившись в угол купе, закрыл глаза и, заставив себя забыть все случившееся, начал думать о том, что ждет впереди. Ольга была в опасности, и он должен успеть, успеть, успеть…

Глава 2. Чабан-Кермен

Келюсу не везло. Поезд опоздал почти на час, и автобус на Судак уже успел уйти, следующий же ожидался только часа через четыре. Николай, бросив беглый взгляд на оживленную толпу перед симферопольским вокзалом, устроился на разбитой скамейке в сквере недалеко от автостоянки. Времени было предостаточно, и он имел возможность еще раз продумать план действий.
Бородатый доцент из Самары в свое время подробно объяснил, как добираться до Чабан-Кермена, где у подножья горы, увенчанной руинами генуэзского замка, расположилась археологическая экспедиция. Но Келюс не был уверен, что застанет Валерия именно там. Бородач обещал устроить на Чабан-Кермене Ольгу, сам же собирался поработать в Судаке, где находилась база Южно-Крымской экспедиции. Поэтому он советовал Николаю завернуть вначале в Судак, а затем уж вместе ехать к генуэзской крепости, тем более оттуда добираться было сравнительно просто – по трассе, вдоль морского берега. Лунин решил так и поступить. А вот что делать дальше, он представлял себе достаточно смутно. Найти Валерия, забрать Ольгу и тут же уехать? Но в Столицу возвращаться было опасно, поэтому он очень рассчитывал на помощь своего самарского знакомого.
Наконец наступило время идти на автостоянку. Перед посадкой Келюс обменял свои рубли на разноцветные бумажки с изящным рисунком – новые украинские карбованцы, проверил еще раз нехитрый багаж, уместившийся в небольшом рюкзаке, и, обреченно вздохнув, доверил свою судьбу старому, дребезжащему автобусу.

В Судаке Келюс никогда не был. Маленький белый городишко не произвел на него особого впечатления. Передохнув немного на автостанции, Николай, порядком измотанный долгой поездкой по бесконечным крымским серпантинам, побрел к центру, в поисках базы Южно-Крымской экспедиции. Городок был полон пляжниками, знать не знавшими ни о каких археологах, но Николай вовремя вспомнил о верной примете, о которой как-то упомянул Валерий – полуразрушенной старинной башне, возле которой и располагалась база. Башню, заметную прямо с набережной, Лунин нашел быстро. Пройдя по узкой улочке, он добрался до небольшого дворика, где стояли несколько невзрачных сараев, водопроводная колонка и длинный пустой стол со скамейками. Прямо посреди заросшего вишневыми деревьями двора валялась большая куча битой керамики, несколько поломанных кирок и тачка без колеса. Сомневаться не приходилось – база экспедиции была именно тут. Впрочем, об археологии тут больше ничего не напоминало. На скамейке стоял огромный таз, наполненный черно-красными спелыми вишнями, а рядом пристроились несколько банок – обитатели базы явно собирались заняться консервированием. На деревянном крыльце небольшого домика стояла кастрюля с чем-то белым, напоминавшим манную кашу, а двор крест-накрест пересекали веревки, на которых демократично разместилось мужское и женское белье.
Келюс, пропадавший в студенческие годы в степных экспедициях и привыкший к их суровому палаточному быту, лишь покачал головой при виде таза с вишнями и кастрюли с манной кашей. Решив подождать кого-либо из обитателей и движимый еще не исчезнувшим любопытством, он склонился над грудой брошенных на произвол судьбы находок. Николай не особо разбирался в средневековой археологии и мог лишь констатировать, что керамика обычная, кухонная, XIV-XV веков.
Внезапно за его спиной прочавкали шаги, Лунин обернулся и обнаружил, что на крыльцо вышел какой-то абориген.
– Добрый день, – начал он, но не тут-то было.
– А ну убирайтесь! – завопил абориген. – Сейчас милицию позову! Хулиганы!
Николай, несколько пораженный такой встречей, поглядел на аборигена внимательней. Перед ним стоял крепкий бородатый парень лет тридцати с уже наливавшимся брюшком, одетый в домашние тапочки и странного фасона штаны, обрубленные у колен и покрытые рисунком в мелкий цветочек. В прежние годы из такой материи в провинции изготовляли летние зонтики.
– Убирайтесь, говорю! – повторил владелец штанов в цветочек и издал звук, немного напоминавший рычание.
– Да уберусь я, бином, – пообещал Лунин. – Мне только нужен Валерий…
Он назвал фамилию самарского бородача, надеясь, что это несколько охладит пыл невежливого аборигена, но вышло иначе. Тот колыхнул брюшком и хмуро оглядел Келюса с ног до головы:
– Нет тут его! Мы этого хулигана здесь терпеть не намерены. Поезжайте на Чабан-Кермен. А вообще, кто вы такой?
– Я из Столицы… – начал было изумленный Лунин, абсолютно не представлявший добряка Валеру в роли хулигана, но тут же осекся.
– Из Столицы, значит?! – возмущенно возопил абориген, словно сам факт визита из Столицы в Судак являлся чем-то аморальным. – Ишь, разъездились! А как ваша фамилия, а? Как фамилия, говорю? Сейчас милицию позову!
– Валяй, бином! – буркнул изрядно обиженный Лунин и, бросив прощальный взгляд на таз с вишней, направился прочь от столь негостеприимного места.
На автостанцию ему удалось взять билет на маленький «пазик», отправлявшийся до Морского, а оттуда, как рассказывал Валерий, было уже недалеко до лагеря экспедиции.

Автобус ехал медленно. В салоне было душно, и Лунин старался не смотреть на морскую гладь за окнами. Голова гудела от усталости, хотелось пить. Келюс, пытаясь не думать о морской прохладе, повернулся в другую сторону и стал разглядывать окрестные пейзажи. Он много раз бывал в Крыму, но восточнее Алушты никогда не забирался. Окрестности Судака поразили – вместо знакомой северокрымской степи и зелени южнобережных гор перед ним расстилалась бесконечная гряда невысоких серых холмов, покрытых редкими зелеными полосами террасных лесопосадок. Изредка мелькали небольшие, заросшие колючими деревьями балки, и вновь, с унылой бесконечностью, ряд за рядом за горизонт уходили покатые серые вершины. В этом странном, навевающем грусть краю чувствовалось что-то древнее, давно уже потерявшее силы и уходящее навсегда.
Наконец автобус притормозил у маленькой автостанции посреди раскинувшегося вдоль побережья селения, застроенного одноэтажками из саманного кирпича. Они прибыли в Морское.
Чтобы размяться, Лунин прошелся по маленькой грязноватой набережной, наткнувшись на покосившийся стенд местного отделения милиции, где вывешивались фотографии злодеев и сгинувших без вести бедолаг. Николай, бросив беглый взгляд на лики разыскиваемых, уже собрался идти дальше, как вдруг заметил милиционера – толстого дядьку в расстегнутом неглаженом мундире. Тот, выйдя из домика, вероятно местного отделения, нес в руках лист бумаги. Подойдя к щиту, милиционер прицепил бумагу на два пустых гвоздика, полюбовался работой и покосился на Николая, как бы приглашая взглянуть и его.
Сначала Келюс заметил фотографии – скверно исполненные, но отчего-то знакомые. Оставалось посмотреть на подпись.
…Министерство внутренних дел Республики Крым разыскивало особо опасных вооруженных преступников – Лунина Николая Андреевича и Славину Ольгу Константиновну…
Милиционер шумно дышал рядом. Надо было уходить, но Николай, не удержавшись, еще раз поглядел на фотографии. Сам получился не очень похожим – негатив взяли старый, вдобавок сильно исказили при печати. Фотографии Ольги у тех, кто составлял объявление, не оказалось, и на бумаге была воспроизведен не особо удачный фоторобот. Лунин вскинул рюкзак на плечи и, не оглядываясь, пошел по узкой трассе вдоль моря.
Итак, границы, разрезавшие когда-то единую страну, оказались слабой защитой. Из Крыма следовало немедленно уезжать, но такие же фотографии могли уже появиться на стендах других стран, именуемых ныне «ближним зарубежьем». Лунин был вне закона. Сила, прежде жалившая из-за угла, теперь начинала распрямляться во весь рост.

Дорога от Морского на запад была пустынной. Изредка по ней с шумом и ревом проносились автомобили и вновь наступала странная, почти звенящая тишина, нарушаемая только легким шелестом моря. Синяя гладь находилась совсем рядом, за узкой полосой серого пляжа. А справа по-прежнему тянулись огромные безлесные холмы, подступавшие к самой дороге и заслонявшие полнеба. Идти было легко, рюкзак почти не оттягивал плечи, в вечернем воздухе уже чувствовалась прохлада, вдобавок вдоль шоссе то и дело встречались огромные деревья, на которых росла черная ароматная шелковица. Поднявшись на очередной холм, Николай увидел вдали силуэт большой горы, немного напоминавшей Аю-Даг. На вершине темнел хорошо различимый на фоне неба контур могучей приземистой башни. Это и был Чабан-Кермен – Пастушья Крепость, руины сгинувшей много веков назад генуэзской твердыни. До цели было еще далеко, но Николай сразу почувствовал себя бодрее.
Дорога пошла на спуск, прежде пустынные места теперь стали наполняться людьми. Серый пляж, несмотря на вечернее время, был оккупирован шумными компаниями, орало радио, а чуть дальше на морском берегу стояли ряды палаток, между которыми пристроились «жигулята», «москвичи» и даже пара военных грузовиков. Где-то через километр Келюс увидел справа от дороги въезд, перекрытый небольшим шлагбаумом. Рядом торчали щиты с многословными правилами поселения и проживания в этом приморском кемпинге, а чуть дальше небольшое окошко в сарайчике под вывеской «Буфет» обещало прохожим всевозможные блага. Николай свернул туда, бегло осмотрелся и достал бумажник. Лунин и сам был поклонником красного портвейна «Массандра», к тому же вовремя вспомнил, что начальник археологического отряда, куда он направлялся, был, если верить Валерию, страстным борцом с зеленым змием. Погрузив в рюкзак две бутылки с заманчиво смотревшимися черно-красными этикетками, Келюс решил, что полностью готов ко всем неожиданностям.
Еще через пару километров дорога внезапно вильнула вправо, прочь от морского берега. Где-то здесь и должен был находиться лагерь. От поворота в сторону горы вело несколько тропинок, Келюс вначале немного растерялся, но затем вспомнил, что в лагере должен быть грузовик и пошел по самой широкой. Чуть в стороне он заметил поднимавшийся над зарослями дымок. Лунин взглянул на часы: было время ужина, и археологи, очевидно, как раз собирались садиться за стол.
Впрочем, с дороги он все-таки сбился, забредя куда-то в камыши, затем долго выбирался вновь на нужную тропу и в конце концов, решив передохнуть, присел у обочины и закурил. Кругом было тихо, только со стороны кемпинга доносилась музыка. Внезапно где-то рядом, в зарослях сухого камыша, что-то зашуршало, и Келюс увидел прямо перед собой большого серого пса. Собака стояла в нескольких шагах, молча, не двигаясь, и взгляд ее был настолько выразителен, что Николай поневоле потянулся к рюкзаку, где был спрятан браунинг. Пес поглядел на Лунина, покачал узкой чуткой мордой и отбежал чуть в сторону. Келюс оглянулся и понял, что его серый спутник здесь не один – целая стая серых, похожих как две капли воды собак, выстроилась вдоль камышей, не сводя с него глаз. Николай не спеша встал, забросил рюкзак за плечи и поглядел псу прямо в глаза:
– Ну что? Ты настоящий или просто сволочь в шкуре?
Он знал, что собаки чутко реагируют на интонацию, поэтому старался говорить самым дружественным тоном. Но пес внезапно ощерился, зарычал, и вдруг давняя рана на локте заныла глухой болью.
– Ждете? – понял Лунин. – Эх, воина Фроата на вас нет! Как это он вашего брата, а?
Вспомнив, как Фрол одним движением гонял четвероногих оборотней, он усмехнулся и поднял вверх правую руку. Внезапно исчезла боль в локте, потеплели ладони, а на груди что-то запульсировало, словно там включился маленький, но сильный источник энергии. Николай почувствовал неведомую прежде силу и уверенность.
– А вот тебе, бином! – произнес он, размашисто перекрестив ближайшего пса. Дальнейшее произошло в долю секунды. Собака упала, перевернулась и, жалобно взвыв, метнулась в сторону. Остальные еще секунду постояли, злобно глядя на человека, затем, словно по команде, повернулись и отбежали шагов на двадцать.
Лунин, не ожидавший от себя таких подвигов, только моргнул. Напряжение быстро спадало, но в груди, прямо под крестиком, подаренным Корой, что-то по-прежнему пульсировало, распространяя по всему телу приятное сухое тепло. Келюс расстегнул рубашку и поразился – тепло шло от странного знака, появившегося на груди в дни его болезни. Рисунок был прежний, но линии стали толще и цвет изменился с черного на темно-красный. Николай уже почти забыл о нем, но теперь вспомнил все сразу – странное видение в пустой избушке, грустного Фрола за кухонным столом, непонятные слова, слышанные посреди ночного леса. «На тебе знак дхаров…» И вот теперь – бежавшая в ужасе серая тварь с умными человеческими глазами. В ту ночь, когда Фрол пришел рассказать о собственной гибели, он обещал, что Лунин сможет его заменить…
«Если так, то спасибо, воин Фроат!», – усмехнулся Келюс и зашагал дальше, по петлявшей среди сухих камышей разбитой грунтовке.

Лагерь открылся внезапно, за очередным поворотом. Прямо перед собой Николай увидел вкопанную в землю печурку, в которой остывали бледно-розовые угли, за нею стоял длинный, наспех сколоченный стол со скамейками, а дальше толпились палатки, без всякого порядка натыканные у склона поросшей густым лесом горы. Чуть в стороне притаился зеленый грузовичок с крытым верхом. На первый взгляд, здесь, как и на негостеприимной судакской базе, тоже было безлюдно, но вот откуда-то вынырнула худая пацанка в спортивном костюме, из палатки высунулась чья-то голова, и молодой мальчишеский голос позвал какого-то Игоря Ивановича.
– Добрый вечер! – крикнул Келюс погромче, надеясь, что хотя бы здесь его не обвинят в хулиганстве. И тут же заметил Валерия.
Бородач появился из дальней палатки, весело усмехаясь и размахивая рукой, словно вождь на Мавзолее, тут же напомнив Лунину классический образ археолога из старых советских фильмов. Кроме непременной бороды и штормовки, из-под которой проглядывал полосатый тельник, Валерий был в старых джинсах, а в левой руке держал полевую офицерскую сумку.
– Ага! – закричал бородач. – Пропавшая грамота! Ну, привет! А я тут как раз дневник дописывал.
Они обменялись рукопожатиями, причем ушедший в народ доцент не преминул похлопать Николая по плечам, присовокупив: «Как подрос! Как похорошел!» В ответ Келюс ткнул приятеля в живот, шепнув: «Как дела, Бертье-Делагард?»
– Потом, – тихо произнес Валерий, продолжая хлопать Келюса по плечам. – Тебя как называть, конспиратор?
Вопрос был по существу, но Лунину надоело прятаться. В конце концов, он собирался провести здесь всего одну ночь.
– Так и называй, – решил он.
– Ну и ладно. Пошли!
Лунин кивнул, огляделся по сторонам и увидел Ольгу.
Девушка стояла у палатки, на ней была старая куртка Келюса, потертые джинсы и легкая косынка, покрывавшая волосы. В первый миг Лунин почему-то испугался, затем медленно, неуверенно шагнул ближе…
– Николай… Коля…
Ее голос звучал странно, словно Келюс был выходцем с того света. На миг Лунину стало совсем не по себе, но он быстро опомнился и постарался улыбнуться.
– Приветствую! Ну вот, я же говорил, что мы еще увидимся. А кто-то, бином, сомневался!..
– Да… Я рада, что вы живы, что вы здесь…
Келюс поневоле вздохнул: девушка говорила по-французски. Оставалось надеяться, что обитатели лагеря не отличались особой подозрительностью.
– А мы, между прочим, скучали, – заметил Валерий, искоса взглянув на девушку. – Да-с, весьма и весьма скучали. Тут, я тебе скажу, тоска смертная, да и вообще… Ну, об этом потом, сейчас тебя надо представить.
Из дальней палатки между тем появился крепкий, мрачного вида мужчина в спортивном костюме. Выражение его физиономии было недовольным, а весь вид говорил о том, что веселые возгласы Валерия разбудили обитателя палатки как раз в разгар сладкой дремы.
– Игорь Иванович, – шепнул бородач, – он же Бизон. Я тебе рассказывал…
Николай кивнул. Знаменитый Бизон, начальник отряда, работавшего на Чабан-Кермене, славился среди археологов крутым нравом. Валерий подошел к начальству и в двух словах рассказал ему о неожиданном госте.
– М-м-м-м, – неопределенно реагировал Бизон, – а место у нас есть?
– Есть, – Валерий подмигнул Келюсу.
– М-м-м-м…
Бизон, мощно ступая, приблизился к Лунину. И тут Николай заметил, что вся вальяжность грозного начальника явно напускная, небольшие умные глаза глядели на Келюса с веселым, немного даже ехидным интересом. Валерий поспешил представить гостя. Бизон потряс своей ручищей ладонь Николая, затем его взгляд стал требовательным и одновременно просящим:
– Ну-у? – протянул он. – Ну-у? У тебя есть?
– Что? – поразился Келюс.
На лице Бизона отразилась легкая тревога.
– Ну, ты принес?
– А-а-а, – сообразил, наконец, Николай. – Само собой!
И он начал развязывать тесемки рюкзака, где лежала заветная «Массандра».
– Да не здесь же! – возмутился людской непонятливостью Бизон и, схватив Лунина за руку, потащил в палатку. Валерий последовал за ними, сделав успокоительный знак Ольге, молча наблюдавшей церемонию знакомства.
В палатке Бизон усадил Келюса на продавленную раскладушку, вытащил откуда-то большой граненый стакан и вопросительно поглядев на гостя. Тот не стал мучить истомившее начальство и вытащил бутылку.
– А водка? – обиженно вопросил Бизон. – Водки бы мне! Водки!..
Николай развел руками и стал колдовать с пробкой. Между тем Валерий, всегда все свое носивший с собой, достал из кармана штормовки миниатюрную кружку.
– Еще бы одну посудину, – добавил он немного озабоченно.
– Так сходи и достань! – круто реагировал Бизон, не сводя глаз с Келюса, аккуратно срезавшего пластмассовую пробку. – Ну чего ты возишься? Давай я сам!
Но Николай не ударил лицом в грязь, и пробка капитулировала. Бизон, не выдержав, выхватил бутылку и принялся быстро и умело разливать вино по емкостям.
– Ну, давай!
Под этот демократический тост пряная, терпкая, густая, словно кровь, «Массандра» была продегустирована.
Выпив, Бизон резко выдохнул воздух и полез за сигаретами. Он успел сделать лишь пару затяжек, после чего на лице у начальства отразились мрачные сомнения. Бизон отложил сигарету и, схватив бутылку, вылил уцелевшее вино в свой стакан. Последовало мощное «Гло-гло-гло!», после чего опустевшая бутылка покатилась под раскладушку, Бизон удовлетворенно затянулся «Ватрой» и вопросительно поглядел на Николая.
– Еще есть?
Келюс, имевший свой интерес, лишь вздохнул и покачал головой. Бизон осуждающе-горько покосился на гостя, явно не веря ни одному его слову, но настаивать не стал.
– Возьмешь в хозпалатке раскладушку, – велел он Валерию. – Она, вроде, целая.
– Поломанная, – заметил бородач, но Бизон, не отреагировав, вновь исподлобья взглянул на Келюса и велел Валерию покормить гостя, дабы тот не окосел окончательно. На этом аудиенция и завершилась.
– Хорош? – хмыкнул Валерий, когда они вышли из палатки. – А ведь умнющий мужик! Скучно ему тут… Ладно, пошли, я тебя ужином покормлю, а то и вправду окосеешь.
Пока Валерий что-то соображал у гаснущего очага, Ольга и Келюс сели за пустой стол. Николай никак не решался заговорить, понимая, что первые же слова разрушат веселую дикарскую пастораль, снова возвращая девушку в страшный, отвергнувший ее мир.
– Что? – внезапно спросила Ольга. – Очень плохо, Коля?
Келюс хотел ответить, что-нибудь неопределенное, но не смог.
– Очень. Нам завтра же надо уходить, мы оба в розыске…
– Что такое «в розыске»? – удивилась девушка.
– Ловят, – коротко пояснил Лунин. – Уголовка раскидала наши фотки… То есть, э-э-э… сыскная полиция разослала фотопортреты всем околоточным… будочникам…
– Я поняла, – грустно улыбнулась Ольга. – Можете не переводить. Если бы вы знали, как надоело убегать! Впрочем, что это я, вы, конечно, знаете. Кажется я повторяюсь, но я действительно рада, что вы живы, и что мы снова встретились. Мне очень хотелось вас видеть, Коля…
Ее плечи зябко дрогнули, девушка отвернулась, но быстро пришла в себя и постаралась улыбнуться.
– Вы знаете, Николай, я землю копаю. Как выражается Валерий, «стою на лопате». Вначале я думала, что это очень трудно, но быстро привыкла.
– Ага, – подтвердил Валерий, ставя перед Келюсом миску подогретого варева и кружку с чаем, – работаете вы, Ольга, замечательно, куда этим молокососам! Ольга еще и дневник ведет, когда мне бывает лень. Я ведь ленивый, ты знаешь. Ну, лопай, а я тебе все в двух словах обрисую.
Лунин взял ложку и занялся ужином. После голодного дня, завершившегося кружкой «Массандры» без закуски, произведение здешней кухни показалось Николаю вполне сносным.
– Значит так, – начал Валерий, оглянувшись и убедившись, что никого поблизости нет. – Бордель тут, прошу прощения, Ольга, страшный. Даже не бордель, а целый бордельеро. Главный здесь – Кубометр, начальник Южно-Крымской. Знаешь такого?
Николай кивнул. О знаменитом Кубометре слыхать приходилось.
– Кубометр считается начальником всех экспедиций Южного берега. Его мы и не видим, он в Симферополе, заключает хоздоговора. Но дух его, естественно, с нами. Начальником он поставил Бизона, тот археолог отменный, но когда Кубометр требует только… гм-м… кубометры, то ни о какой науке говорить не приходится. Копаем, как кроты! Одним словом, кнурим…
Валерий возмущенно покачал головой. Его археологическая душа была неспокойна.
– Я веду дневник, но тут это никому не нужно. Мне это даже в лицо говорят, работнички! Видел здешних?
Келюс пожал плечами. Кроме малолетней девицы, чьей-то взлохмаченной головы, да еще Бизона, он никого не заметил.
– Набрали мелюзгу! – скривился бородач. – Дети начальничков, пионеры-герои. Кубометр, понимаешь, контакты крепит, а копать некому. Если бы не Серега Семин, то вообще пропали бы…
– Я был в Судаке, – заметил Келюс.
– А-а! – махнул рукой самарский доцент, – там вообще гадючник. Все, с Южно-Крымским Филиалом больше дела не имею! Поеду-ка на следующий год в степь!
– В Судаке я встретил какого-то типа. С брюшком такой, в детских штанишках. Очень, бином, вежливый.
– А-а, – понял Валерий. – Дурилка!
– Кто? – удивился Лунин.
– Дурилка. Начальник судакской базы. Фамилия у него тоже хороша – то ли Морилка, то ли Курилка… Хам, конечно, редкий, мы с ним сразу сцепились. И другие немногим лучше. Знал бы, что в этом году начнется, ноги моей здесь не было! Если б не Серега… Семин! – внезапно крикнул он, в сторону одной из палаток.
Палатка молчала.
– Спит, – заключил археолог. – Ладно, потом познакомлю. Отличный мужик, чуть ли не лучший работник у Кубометра, а тот его все в лаборантах держит. Серега здесь все знает, он и первую разведку проводил в прошлом году. У него это, между прочим, наследственное, дед известным краеведом был, ему сейчас в Перевальном чуть ли не памятник ставят…
Келюс слушал этот веселый треп и завидовал Валерию. Уютный мирок, полный мелких неприятностей, но такой дорогой для каждого, кто хоть когда-нибудь хотя бы кончиком пальца прикасался к археологии…
– И чего вы копаете? – поинтересовался он, желая оттянуть неизбежный разговор.
– Башню на горе видел? – Валерий кивнул в сторону утонувшей в сумерках вершины. – Торчит, понимаешь, как ананас. Ее и копаем. Вернее не башню, а рядом, там мы вышли на фундамент стены… Ну, завтра увидишь. А замок любопытный. Ольга о нем даже стихи написала.
– Помилуйте, Валерий! – растерялась девушка. – Я же вас просила!
– Ложная скромность… – бородач вздохнул. – Ладно, стихи потом, сначала о замке. Ничего в нем особенного нет и быть не может. Генуэзский, в прескверном состоянии. Основали его братья-разбойники Чезаре и Гонзальво ди Гуаско. В Генуе они, кажется, тоже изрядно нагрешили, местные власти их турнули, вот братаны сюда и приплыли.
Археолог покачал нечесаной головой, осуждая братьев-разбойников.
– Здесь, на Пастушьей горе, они и обосновались. Грабили всех подряд, резали, жгли, а для пущего устрашения понастроили вокруг горы виселиц. У них была банда арбалетчиков, то ли греков, то ли вообще готов. Та башня, что уцелела – донжон, там они, так сказать, имели место пребывания…
…Келюс вдруг ясно увидел мрачный зал с узкими окнами, затянутыми толстыми стеклами в свинцовых переплетах. В огромном камине пылали смолистые поленья, неровный свет от очага смешивался с отблесками горящих факелов…
– А потом приплыли турки, и все пошло прахом… – не без удовольствия заключил Валерий. – Ди Гуаско вместе со своим войском и золотом пропали невесть куда, а, поскольку эта парочка ко всему еще баловалась чернокнижием, аборигены рассудили, что тут не обошлось без нечистого. Впрочем, Ольга об этом лучше написала…
– Валерий!.. – возмутилась девушка.
– Нет-нет, раз уж меня заставили выступать с лекцией, то будьте добры, Ольга Константиновна, уважьте. Не то я сам прочитаю, причем с выражением…
– Не надо, – вздохнула Ольга. – Я лучше сама…
Она прикрыла глаза, чуть помолчала.

На мертвых свитках – мертвые слова…
Здесь пасынки Авзонии царили,
Что меж собой и смертью заключили
Двойной союз – меча и колдовства.

Не помнит вас печальная вдова
Италия, откуда вы приплыли,
Но давний страх еще не позабыли
Руины замка, серая трава…

Из окон башни льется бледный свет,
Наточен меч, заряжен арбалет –
Не спится вам, сеньоры кавалеры?

Штандарт сжимает мертвая рука,
Гремит железо, и, презрев века,
Скользят по морю черные галеры.

– Да… – вздохнул бородач. – В вашем исполнении, Ольга, все представляется куда нагляднее. Хоть объектик, в общем-то, препаршивый, никакого культурного слоя…
– Очень хорошо, Ольга, – улыбнулся Келюс, – у вас получается не в пример этому, бином, стрикулисту. Тараторит себе, тараторит…
– Ага, – кивнул Валерий, – mea culpa! Жаль, Серега дрыхнет, он же эту гору, можно сказать, успел прочувствовать. Он мог бы тебе кое-что показать, как стемнеет. Весьма занимательное!
– Ночью? – удивился Келюс.
– Ночью. Вам, Ольга, я на это как-то намекал, но все не получается… Ну ладно, Николай, давай-ка рассказывай!
– Сейчас, – помрачнел Келюс. – Только… Знаешь, пошли отсюда! Мало ли… Знаю, бином, эти палатки!
– Лады, – кивнул бородач. – Не забудь бутылку захватить – ту, что от Бизона заныкал.
Они выбрались на небольшую полянку метрах в двухстах от лагеря. Здесь было совсем тихо, невысокий лес стоял черным непроходимым валом, а над головой раскинулось белое от звезд безлунное южное небо. На земле расстелили прихваченное из палатки одеяло, и Валерий принялся возиться с бутылкой.
– В общем… – начал Лунин и тут же запнулся. – В общем, нам с Ольгой завтра же надо отсюда уезжать. Нас ищут по всему Крыму…
– То есть?
Валерий настолько удивился, что даже на миг прекратил возню с несговорчивой пробкой.
– Крымская милиция объявила розыск. И, боюсь, не только крымская.
– Да что случилось-то? – воскликнул самарский доцент, выбрасывая побежденную пробку куда-то в сторону опушки.
– Всякое, – неохотно проговорил Келюс. – Всякое… Фроат… Фрол…
– Что такое с Фролом Афанасьевичем? – удивился Валерий. – Насколько я понимаю, с ним уж точно не ничего не может случиться.
– Фрол погиб…
Ольга тихо охнула. Послышался странный стук: бутылка, выпавшая из рук археолога, ударилась о кружку.
– Ты… Ты… Да быть такого!.. – бормотал растерянный и пораженный Валерий. – Когда? Ты точно знаешь?
– Погоди, – прервал его Келюс, – сейчас все расскажу по порядку. Только не перебивайте…
…Говорить было трудно. Мрак, обступавший поляну, давил, мешая вспоминать. И без того невеселый рассказ казался особенно тяжелым и безнадежным. Наконец Лунин закончил и отхлебнул из протянутой Валерием кружки, совершенно не чувствуя пряного вкуса «Массандры».
– Да, – вздохнул Валерий. – То, что Шинджу, подлюгу этого, прикончили, это славно. А в общем… Плохо, что тебя Дурилка видел. Это очень плохо, Николай!
– Плохо, – вяло согласился Лунин, – да что уж теперь, бином…
– Николай, вам нельзя было сюда приезжать, – внезапно заговорила Ольга, – ничего бы со мной не случилось. Вам надо уходить через Канал Мика, там вы будете в безопасности…
– Нет, правильно, что приехал, – возразил бородач, – мы все-таки втроем, а может, и не втроем даже. Сообразим чего…
Он поглядел на заливший небо Млечный Путь, покачал лохматой головой.
– Пора домой, мальчики-девочки. Подъем в шесть, так что…
Он не договорил. Где-то неподалеку заурчал мотор, звук, отчетливо различимый в чистом ночном воздухе, слышался совсем близко. Двигатель еще раз заурчал, уже тише, чихнул и умолк.
– Это в лагере, – удивился археолог. – Странно, мы никого не ждем. Вообще-то, к Бизону пару раз прикатывали приятели, но это, по-моему, грузовик.
Он с сомнением поглядел в сторону лагеря, скрытого за стеной леса.
– Нам нельзя возвращаться, – Ольга встала. – Николай… Коля, вам надо уходить. Сейчас же!
– Так вещи же, – растерялся Лунин. В рюкзаке, брошенном в палатке самарского доцента, кроме нехитрого скарба, лежал дедов браунинг.
– Без паники, – Валерий тоже встал. – Вот что, мальчики-девочки, схожу-ка я на рекогносцировку. Может быть, зря паникуем.
Келюс и Ольга переглянулись. Отпускать Валерия не хотелось, но бородач уже принял решение:
– Значит, так. Я быстро, меня, надеюсь, и не заметят, подойду со стороны леса. Ждите здесь и никуда не уходите…
– Ясно, – откликнулся Лунин. Решительность археолога ему всегда импонировала.
– И вот что, – чуть подумав, добавил тот. – Буду возвращаться не один, крикну «свои». Если услышите что другое или я буду молчать – мотайте, как говорят хохлы, «свит за очи» и не поминайте лихом.
– Добре, – попытался ответить по-украински Келюс, еще раз убеждаясь, что Валерий разбирается не только в средневековой керамике.
– С Богом! – проговорила Ольга. Бородач откозырял двумя пальцами и сгинул в темноте.

Время тянулось мучительно медленно. Николай прислушивался, но со стороны лагеря доносились лишь невнятные голоса. Ольга сидела на одеяле, обхватив колени руками и молчала. Келюс пристроился рядом.
– Николай, – девушка обернулась, – а может вы ошибаетесь, и Фрол Афанасьевич жив? Может, его арестовали?
Лунин лишь пожал плечами – Шинджа сам хвастал убийством. Стало не по себе. Этой ночью, среди чужого темного леса, Келюсу как никогда не хватало всегда спокойного и отважного Фрола. Уж воин Фроат сразу бы сообразил, что делать! Лунин прикинул, что будет, если вместо Валерия из-за деревьев сейчас появится Сиплый. На секунду стало по-настоящему страшно, но тут ладонь Ольги легко, едва касаясь, погладила его по плечу…
За деревьями послышались шаги. Николай вскочил и прислушался – кто-то шел, причем не один. Келюс оглянулся, прикидывая, где лучше им спрятаться, но тут до него донесся негромкий голос Валерия. Бородач проскандировал: «Сво-и! Сво-и!» – и вынырнул прямо из ночной темноты.
Он был действительно не один. Вместе с ним на поляну вышел высокий, на полголовы выше Келюса, парень в непременной археологической штормовке, с каким-то свертком в руках.
– Это Серега Семин, – выдохнул археолог. – Прошу любить, прошу жаловать… Уф, проклятое курение, совсем двигаться разучился!
– Сергей, – низким сильным голосом прогудел Семин, пожимая мощной ладонью руку Лунина. При тусклом звездном свете Николай разглядел, что тот был, как и полагалось археологу, бородат, носил тельник и выглядел несколько мрачно, может быть благодаря тускло блестевшим металлическим коронкам.
– Ну вот, Серега, – продолжал Валерий, – про Николая я тебе рассказывал. Так что этой ночью ты оказался в плохой компании… За исключением Ольги Константиновны, разумеется.
– Вы его не слушайте, Сергей, – вмешался Келюс. – Компания у нас самая распрекрасная. Так что там, Лер?
«Лер» было давним студенческим прозвищем бородача, которое оба они уже успели подзабыть. Валерий секунду-другую соображал, к кому это обращаются, затем мотнул головой.
– В общем, худо. Вот твой рюкзак, архаровец. Ольга, ваш свитер… Сергей захватил даже спальник, но думаю, он нам ни к чему…
– За вами это, – перебил Семин. – Какой-то мужик в плаще и шляпе, говорит, ваш приятель…
– Сиплый? – вскинулся Келюс. – Голос у него такой странный…
– Голос – это точно! Говорит, словно его душат. С ним еще трое пацанов, один в черной куртке. Нервные такие!..
Николай кивнул, узнавая из этого краткого описания своих странных знакомых с обостренным чувством классовой ненависти.
– А пятым там Дурилка, – закончил Валерий. – Видать, и вправду стукачок! По-моему, у этого Сиплого пара револьверов в карманах, да и у пацанвы тоже. Бизон, молодец, сразу сообразил – шепнул, чтоб я вас предупредил. Я сказал, что вы с Ольгой к морю пошли, так что у нас есть полчаса… Ай да Дурилка. Вот сука поганая!..
– Валерий! – укоризненно произнесла Ольга, и тот смущенно умолк.
– Как нам лучше уходить? – поинтересовался Келюс, плохо знавший местную географию.
– На дорогу нам не выйти, – бородач быстро оглянулся. – Придется идти через лагерь. Разве что напрямую, через лес…
– Там болото, – прервал его Семин, – ночью не пройти.
– Плохо. Есть еще одна дорога, мимо горы, но там обрыв – и море. Найдут, даже ночью…
– Пересидим в лесу, – предложил Семин, – я вот и спальник для вас, Ольга, захватил. А как будет рассветать, я переведу вас через болото на трассу.
– У тех машина, – возразил Валерий. – Правда, в начале шестого будет рейсовый автобус. Если сразу туда…
– Точно, – одобрил лаборант. – Пошли, что ли? Тут чуть дальше места глухие, сам еле дорогу нахожу.
– Я готова, – сказала Ольга и поправила куртку. – Пойдемте, Николай?
Келюс задумался.
– Нет, в лесу не отсидимся. Смотрите!
Он кивнул в дальний угол поляны, где из мрака проступили несколько темных, еле различимых силуэтов.
– Собаки, – удивился Валерий. – Странно… Ну ладно, собаки, и что?
– Нас уже нашли, – Лунин помотал головой, пытаясь сбросить мгновенно навалившуюся тяжесть. – Они пойдут следом…
– Да ну тебя! – возмутился археолог. – Бродячих собак испугался, орел!
Келюс пожал плечами. Доказывать свою правоту не было ни времени, ни сил.
– Плохие собаки, – Сергей внимательно всмотрелся, покачал головой, – таких тут не было. В лесу оставаться нельзя.
– Тогда на гору, – предложил Валерий, – к замку братьев-разбойников. Туда они ночью дороги не найдут. Ах черт, ведь с ними Дурилка, он-то дорогу знает. Но все равно…
– Спрячьте Ольгу, – устало произнес Келюс, доставая из рюкзака оружие, – а я останусь здесь. Поглядим, бином!..
– Ишь, снайпер! – хмыкнул бородач. – А у меня думаешь что – рогатка?
Он распахнул штормовку, продемонстрировав прикрепленную к поясу кобуру.
– Вместе пойдем, – решительно заявил Семин. – Ничего, отсидимся!
Келюс пожал плечами, решив не спорить, и поднял с земли рюкзак.
Маленький отряд углубился в лес. Тропинка сразу же резко пошла вверх, длинноногий Сергей шел быстро и уверенно, остальным же приходилось почти бежать. Тропа петляла, под ноги лезли то камни, то изогнутые корни, и Келюс, чувствуя, что Ольга начинает сдавать, подхватил ее под руку.
– Ничего, – шепнула девушка, с трудом переводя дыхание, – дойду… Николай, зачем вы опять говорили, что хотите остаться один? Это нечестно! Это…
– Извините, Ольга, – проговорил Келюс, старательно вглядываясь в еле заметную тропку, – просто устал…
Вскоре им стало не до разговоров. Подъем стал еще круче, затем тропа уткнулась в земляную стенку, по которой пришлось подниматься, ставя ноги в неглубокие выбоины. Ольга совсем выбилась из сил, и Лунин еле втащил ее наверх.
Теперь вершина была совсем близко. Лагерь, заметный по темно-красному пятнышку костра, остался далеко внизу, слева тускло мерцало неровное зеркало моря, а справа, чуть выше по склону, возвышалась полуразрушенная громада замка. Деревья остались позади, все покрывала высокая трава, лишь кое-где темнели небольшие заросли колючего кустарника.
Тропинка становилась уже и забиралась все выше. Николай сообразил, что дорога эта – единственная. Братья ди Гуаско знали, где строить свое разбойничье гнездо. Наконец тропа уткнулась в огромный развал камней, Сергей остановился и махнул рукой. Они были у цели – далеко внизу тускло светилось море, сзади темнел обрыв, а прямо перед ними ползли вверх неровные ряды старинной кладки.

Глава 3. Тени замка

Над горизонтом вставал тонкий бледный серп Луны. Неяркий свет падал на черное одеяло леса, серебристую неровную поверхность моря и голые вершины серых киммерийских гор. На Чабан-Кермене было тихо, не трещали даже вездесущие крымские цикады. Келюс, Валерий и Семин сидели у груды камней неподалеку от полуразрушенной стены. Ольга, никогда не бывавшая на вершине ночью, отправилась к подножию башни. Между тем, Валерий излагал свой стратегический план.
– Этакие Фермопилы, – рассказывал он. – Тропа узкая, слева обрыв, пройти можно только одному. Мы останемся тут, за камнями, до поворота – метров пятнадцать. В общем, но пасаран…
– Будем стрелять? – Келюс искоса взглянул на Семина, но вечный лаборант оставался невозмутим.
– Не хотелось бы, – пожал плечами бородач. – Но если приспичит, боюсь, выбора не будет.
– Выбор есть, – заметил Лунин. – Ребята, это моя война. Спасибо за все – и уходите. Если можешь, Валерий, оставь мне свой ствол.
– Будем обсуждать? – Валерий повернулся к Семину, тот молча покачал головой.
– Да поймите! – загорячился Келюс. – Ну ладно ты, Лер, всегда психом был – но Сергея зачем подставлять? Им нужны наши с Ольгой головы, а вы – свидетели. Я этих подлюг знаю…
– А ты его уговаривай, – усмехнулся археолог, кивая на Семина. – Меня можешь не стараться. Псих не я, а ты, и за тобой нужен присмотр. Сергей, тебя стоит уговаривать?
– Не стоит, – в темноте блеснули стальные коронки.
– К тому же, здесь Ольга. Все ясно, или еще раз изложить?
Лунин не ответил. Опять приходилось рисковать чужими жизнями, и на душе было скверно.
– Да не волнуйся ты! У нас два ствола, позиция идеальная. Пугнем их, и покатятся. Не самоубийцы же они!
– Сиплому пули не страшны, – вздохнул Николай, чувствуя, что его приятель сказал далеко не все.
– Он этот, как ты его называешь, ярт? Упырь кумулятивного действия? Сергей, ты веришь в упырей?
– Верю – спокойно ответил Семин. – От этого типа в шляпе холодом несет.
Келюс подумал, что его новый знакомый совсем не так прост, как кажется.
– Из двух стволов, да еще в упор… Отобьемся!.. Эх, если бы не Дурилка проклятый!
– Что? – понял Лунин. – Здесь есть еще одна дорога?
– Есть, – неохотно согласился археолог. – В общем, даже не дорога, черт знает что, а не дорога, но подняться можно. Это на противоположной стороне, – он кивнул в сторону моря.
– Вот бином, – вздохнул Келюс. – А мы можем ее тоже перекрыть?
И он показал на тропинку, исчезающую за противоположным углом полуразрушенных стен.
– Нет, – покачал головой самарский доцент. – Та тропа выходит далеко отсюда, и они смогут зайти в тыл. Стены невысокие, сам видишь.
Валерий кивнул на развалины стены по другую сторону от главной башни.
– Может, Дурилка не сообразит, – неуверенно добавил он. – Или струсит, в конце концов. Он ведь трус…
Келюс еще раз огляделся, лихорадочно пытаясь найти выход. Он подумал о башне и поделился своими соображениями с Валерием.
– Вообще-то, можно, – заметил археолог и как-то странно поглядел на Сергея. Тот оставался невозмутим. Лунин вдруг ясно представил себе лицо Михаила Корфа. Интересно, как кавалер Анны и Владимира оценил бы идею Келюса? Николай еще раз окинул взглядом башню, и в его ушах сам собой прозвучал голос барона: «Помилуйте, Николай, это ведь каменный мешок! Одна граната…»
– Ладно, – решил он. – Пока останемся здесь. Вначале, бином, думаю, они мудрить не будут. Спустим их разок с горы, а там увидим. А может, нам самим по этому второму пути попробовать?
Валерий кивнул на расстилавшуюся перед ними панораму. Николай взглянул и понял: до шоссе предстояло пройти больше километра, банда Сиплого легко догонит их на грузовике. А спрятаться на ровной местности негде.
И тут Николай заметил, что Валерий вновь как-то странно поглядел на Семина и даже еле заметно кивнул в сторону донжона. Тот внешне никак на это не реагировал, но явно задумался.
Впрочем, поразмышлять об этом Келюс не успел. Послышались легкие шаги, из темноты возникла Ольга.
– Ну как башня в ночном исполнении? – как ни в чем не бывало, поинтересовался Валерий.
– Как странно, господа, – негромко заговорила девушка. – Я столько раз бывала здесь днем и не замечала. Какое странное место!..
Валерий и Сергей вновь переглянулись. Николай понял, что археологам определенно хочется о чем-то поговорить наедине.
– Я приложила руку к стене, – продолжала Ольга. – Там, около главного входа в башню. И мне показалось, будто я слышу чьи-то голоса, музыку. Это было похоже на лютню. Я отняла руку, и все стихло…
– Кхм-м, – отозвался Валерий, поглядев на Семина, будто хотел сказать: «Ну, ты понял?»
– Значит, так, – заявил он, вставая и делая знак Сергею. – Уважаемая Ольга Константиновна, оставляем вас на несколько минут под надежной защитой этого… э-э-э, как мне уже приходилось отмечать, орла, а сами ненадолго удаляемся на, э-э-э, производственное совещание. Николай, злодей, не забывай все же следить за тропинкой. Ольга Константиновна, прошу не волноваться, вы здесь в полной безопасности.
Он выразительно взглянул на Лунина. Тот понял, что приятель велит молчать об их разговоре и согласно кивнул. Археологи, отойдя шагов на сорок в сторону, начали о чем-то оживленно беседовать.
– Валерий сказал правду? – Ольга присела на большой серый камень, когда-то выпавший из стены. – Они нас не найдут?
– Не знаю…
Келюс хотел сказать о собаках, которые, если он оказался прав, неизбежно выйдут на их след, но взглянул на девушку и промолчал, пожалев, что рядом нет Валерия, славившегося своей дипломатией.
– Поняла… На гору ведут несколько тропинок, они смогут подняться…
И вновь Келюс не решился солгать.
– Смогут… Ничего, бином, досидим до утра…
Но он тут же сообразил, что утро не принесет спасения. Скрывающая их темнота исчезнет, а надеяться на чью-то помощь не приходилось. Их задержит первый же милицейский патруль.
Похоже, девушка также это поняла, ее взгляд стал каким-то странным – жестким и одновременно полным отчаяния.
– Значит, вы опять попали из-за меня в беду!.. Знаете, Николай, перед смертью отец сказал, что наша семья проклята, и мы будем приносить несчастья всем, кто рядом с нами. Три века назад по приказу моего предка убили ребенка, мальчика девяти лет. Такое не искупить ничем… Я осталась последней из нашей семьи, Николай. И лучше бы мне сейчас быть со всеми!..
Келюс вспомнился сон: глубокая яма у проселочной дороги, распавшиеся остовы…
– Прекратите, Ольга, бога ради! – поморщился он. – Охотятся, собственно говоря, за мной. Гордиться тут нечем, но это мы с дедом вышли на архив, мы с Фролом искали скантр и прикончили Волкова. Так что кто еще кого, бином, втянул!
Ольга покачала головой, ладонь коснулась его пальцев.
– Нет, Коля. Вы – человек этого мира, у вас есть прекрасные друзья, вам есть где скрыться. А у меня нет ничего. Даже не так – меня просто нет. Михаил… Мик рассказывал, что есть теория множественности миров, очень похожих, почти одинаковых. Но меня ни в одном из них уже нет. Помогать мне бесполезно, я даже не призрак… Иногда мне кажется, что когда нас убивали, я успела крикнуть и теперь я-нынешняя – просто эхо, отзвук этого крика… Если с вами что-то случится, я не прощу это себе даже там…
Лунину стало не по себе.
– Вы эту мистику бросьте! – заявил он самым невежливым тоном. – Мику, паршивцу, уши оборву, чтоб ерунды не болтал! В конце концов, Ольга, если вы меня окончательно отпели, то во имя искупления вам, бином, придется согласиться стать моей вдовой…
Он осекся, соображая, что такого ляпнул. К его удивлению, Ольга рассмеялась:
– Мне уже как-то делали предложение, Николай, даже дважды, но такого оригинального я еще получала! Извините, я действительно сказала что-то не то… И, конечно, не собиралась вас, как вы говорите, отпевать! Но ваше предложение я не забуду. Как-нибудь обдумаю на досуге.
– Угу, – отвернулся Лунин, с явным облегчением заметив, что Валерий и Семин, о чем-то договорившись, идут к ним.
– Ну чего, Лер? – как можно веселее обратился он к бородачу. – Удумали?
– Удумали, – охотно отозвался тот. – Мы, понимаешь, обсуждали твое мудрое предложение, чтобы вам здесь остаться, а нам дать деру. Ты ведь так ставил вопрос, камикадзе?
Ответа Валерий явно не ожидал.
– Стало быть, посовещались, и проявилось, так сказать, мнение. Оставить вас тут, конечно, можно и нужно. Но! – археолог наставительно поднял палец. – Но только в том случае, пример ты наш героический, если вас с Ольгой здесь даже судья с ищейкой не найдет.
Келюсу представилось мрачное – без окон и дверей – подземелье под главной башней.
– Ольга, – обернулся к девушке бородач. – Не обижайтесь, пожалуйста, но у меня вопрос… Как вы относитесь к идэ фикс этого молодого человека? Ну там, оборотни, приведения, призраки утонувших невест? В общем, с нервами у вас как?
– Вы знаете, кто я, – спокойно ответила Ольга. – Фантомы в саванах меня уже давно не пугают. Я выразилась понятно?
– Понятно. Значит, к делу. Сергей, давай теперь ты.
– А чего я? – пожал плечами Семин. – Ладно… Прошлой осенью я был здесь на разведке, копнул неподалеку от башни, а там ступеньки. Думал копнуть дальше, а ночью они ко мне и явились…
– Кто? – поразился Лунин. – Ребята, это что у вас – юмор перед сном?
– Сейчас увидишь, – пообещал самарский доцент. – А ну-ка прогуляемся!
У подножия башни бородач кивнул на огромные, грубо отесанные камни, скрепленные окаменевшим за века цементом.
– Приложи руку.
Келюс послушался и – и тут же отдернул ладонь. В уши ударили громкие голоса, звуки лютни. Николай осторожно притронулся пальцами к камню – красивый густой мужской голос пел что-то на непонятном языке. Тут же вспомнились слова Ольги…
– Впечатляет? – хмыкнул Валерий. – А теперь прошу всех ретироваться. Шагов на десять, да, Сергей?
Тот кивнул, посматривая то на башню, то на неровный венец полуразрушенных стен. К их подножию и отошли, остановившись у огромного провала с рваными неровными краями, где был когда-то главный вход. Семин остался на месте.
– Давай! – махнул рукой Валерий, подмигнув Келюсу. Тот пожал плечами и взял Ольгу за руку, чуть заметно пожав тонкую ладонь.
Сергей между тем постоял у стены, к чему-то прислушиваясь, затем положил обе ладони на поверхность камня и, подождав еще мгновение, громко и четко произнес, обращаясь к кому-то невидимому:
– Чезаре! Это я, Семин! Поговорить надо!..
Келюс удивленно огляделся, но ничего не произошло, никаких итальянцев на вершине не было и быть не могло.
– Слышишь меня, Гуаско? Ты клялся!..
Тут только Николай понял, к кому обращается странный парень. Чезаре ди Гуаско, хозяин Пастушьей Крепости… Лунин подумал о нелепом розыгрыше, и вдруг понял: что-то изменилось. Другой стала тишина – вместо молчания старых, давно покинутых людьми развалин, вокруг был огромный зал, полный людей, которые замерли, не решаясь проронить ни звука. Откуда-то доносились странные шорохи, послышался шепот, прозвенела задетая струна. Но вот сильный мужской голос, похожий на тот, что недавно пел, проговорил ровно и спокойно:
– Я иду!
На самом деле он сказал иначе – на певучем непонятном языке, но Келюс каким-то образом мгновенно понял значение каждого слова.
Над башней замерцал свет. Вначале он был еле заметен, теряясь на фоне звездного неба, но затем сгустился, обозначая четкие ровные контуры, и Николай понял, что видит перед собою башню, какой она была много веков назад – огромная, раза в три выше уцелевшего основания, с каменным венцом на вершине, с узкими стрельчатыми окнами и черными силуэтами застывших на посту солдат в круглых, чуть приплюснутых с боков шлемах. На месте рваного провала проступила высокая, обитая светлым металлом дверь, перед которой темнели цепи опущенного подъемного мостика. Сквозь светящийся контур Николай по-прежнему различал темный излом развалин, но призрачная башня с каждой минутой становилась все зримее, можно было уже различить ровные ряды новеньких, только что уложенных камней со свежими следами сколов.
– Красиво! – шепнула Ольга. – Как в сказке!..
Николай молча кивнул, почувствовав что-то нездешнее, чужое, чему не было места под родным небом. Рыцарская Европа, далекая, непонятная…
…Створки дверей не спеша отворились, в проеме заиграл свет факелов, послышалось негромкое слитное пение. Николай подумал, о чем могут петь в разбойничьем замке, и вдруг в его голове сами собой стали рождаться слова католического псалма. Призраки пели о Господе – их едином оплоте, сокрушившем кости надменных врагов.
Свет факелов дрогнул. Из дверей ровно и мерно шагнули арбалетчики в темных доспехах. Они шли по трое, неся арбалеты на плече, забрала округлых шлемов были опущены, а движения чуть замедлены, словно при неудачной киносъемке. Ряд за рядом они выходили из башни, выстраиваясь в шеренгу у ее подножия. Их железные ботинки ступали бесшумно, словно не касаясь земли. За арбалетчиками в проем шагнули слуги в роскошных ливреях. Они несли факелы, пылавшие странным голубоватым огнем. Факелоносцы спускались вниз, выстраиваясь в ровный живой коридор, голубоватое пламя горело ровно, недвижно. На мгновение наступила тишина, а затем громкий голос торжественно возвестил:
– Их светлости монсеньоры ди Гуаско!..
В дверях появились двое. Первый был высоким, широкоплечим с короткой квадратной бородкой, одетым в черный камзол, на котором сверкала золотая цепь. Другой – пониже, поуже в плечах, безбородый, облаченный в пестрое многоцветное одеяние. Человек в черном сделал быстрый знак рукой. Заревели невидимые трубы, солдаты загремели оружием, где-то за стенами башни гулко ударил барабан. Призрак несколько секунд стоял, чуть приподняв голову, затем вновь сделал еле заметный жест, и у башни наступило молчание.
– Я, Чезаре ди Гуаско, хозяин этого замка и этой страны! Это мой брат и вассал Гонзальво, это мои слуги и мои воины. Я пришел, верный своей клятве. Кто вы и зачем потревожили мой покой?
И вновь незнакомые слова становились понятны, словно где-то рядом притаился незримый толмач.
– Привет, Чезаре! – самым прозаическим образом отреагировал Семин. – Поговорить надо.
– Привет, Сержио, привет, Валерио! – гордый хозяин замка, легко сбежав по ступенькам, подал Сергею, а затем и самарскому доценту руку в черной перчатке с широким раструбом.
– Я увидел, что вы не один, и решил встретить гостей, как подобает, – продолжал он учтиво кланяясь Ольге и здороваясь с Келюсом. Николай подал руку не без робости, но ничего страшного не произошло – он коснулся тонкой плотной ткани, под которой чувствовалась твердая мускулистая ладонь.
– Это Ольга, а это Николай, – продолжал Валерий. – Им нужна ваша помощь.
Чезаре поглядел на Лунина темными пронзительными глазами, еле заметно усмехнулся, затем низко поклонился девушке.
– Я не узнал вас сразу, блистательнейшая! Как прикажите обращаться к вам, скрывающей свою славу в этой глуши?
– По имени, – спокойно ответила Ольга.
– Тебе тоже нужна помощь? – Чезаре вновь поглядел на Келюса, и улыбка его стала недоброй. – Тебе, великому колдуну, со знаком власти на груди?
Николай понял, что ди Гуаско знает о дхарском знаке под его рубашкой. Он хотел ответить, но тут заговорил Валерий.
– Чезаре, чего ты крутишь? Их ищут, мы просим тебя помочь…
– Я готов отдать все, кроме моей чести и моего золота! – надменно произнес ди Гуаско, затем, чуть помолчав, добавил: – Но в мой замок не сможет войти человек из вашего времени. Для вас там только камни и прах. Даже если у него получится, он пробудет там недолго – или останется навеки с нами…
– Ольга не из нашего времени, – заспешил Келюс. – У нее есть скантр… такое устройство…
– Брат, – внезапно заговорил молчавший все это время Гонзальво. – Мы должны помочь им. Молодая сеньорита так прекрасна!..
– Помолчи! – резко оборвал его Чезаре и обратился к Келюсу:
– Я дал клятву сеньору Сержио, что буду помогать ему и его друзьям. Ты прав, в моем замке сеньорита будет в безопасности. Но тебе, сеньор Никола, могу лишь пожелать удачи в бою. Думаю, тебе не понадобится железо…
Он кивнул Лунину, а затем сделал знак брату. Гонзальво сбежал по ступенькам и подал Ольге руку. Девушка оглянулась, быстро подошла к Николаю, хотела что-то сказать – не смогла. Келюс попытался улыбнуться…
Гонзальво, молодой, изящный, с красивым, немного томным лицом, почтительно поклонившись, повел девушку вверх по мостику. Загремели трубы, вновь забил невидимый барабан, арбалетчики застыли в строю.
– До свидания, сеньоры! – Чезаре поклонился, и его взгляд скользнул по лицу Келюса. – Мне очень жаль, что я не смог помочь тебе, сеньор Никола. Но я уверен, что мы еще встретимся с тобой в царстве живых и в царстве мертвых.
– Помни свою клятву! – крикнул Семин, когда разбойник, еще раз поклонившись, повернулся чтобы уходить.
– А ты – свою! – отозвался ди Гуаско, не оборачиваясь.
Арбалетчики ряд за рядом стали исчезать в дверном проеме. Затем ушли факелоносцы, и у раскрытых дверей остались стоять лишь братья и Ольга, которую держал под руку молодой Гонзальво. Чезаре махнул рукой, прощаясь, они переступили порог, и Лунин внезапно понял, как изменилась девушка. Исчезла старая куртка и джинсы, превратившись в затканное серебром платье, в волосах сверкнула золотым огнем маленькая корона… Створки дверей, повинуясь неведомой силе, захлопнулись, призрачный замок исчез, словно порыв ночного ветра унес его с вершины Чабан-Кермена. Вокруг вновь стало пусто, лишь поздняя луна заливала слабым неверным светом развалины сгинувшей твердыни.

– Вот жлоб, – самым непоэтическим образом нарушил тишину Валерий. – Не мог двоих спрятать!
– Обойдусь, Лер…
Келюс чувствовал, что Чезаре не лгал, и двери замка закрыты для таких, как он, Николай Лунин.
– У меня и здесь, бином, дел хватит. А что это за клятва, Сергей? Ты что, нашел его сокровища?
Археолог блеснул стальными коронками.
– Там была лестница, одна ступенька чуть шаталась…
– Потом, – перебил Валерий. – Ольга Константиновна в безопасности, а нам пора на фронт.
– Да, – очнулся Келюс, – конечно… Валерий, Сергей, вам нужно уходить, я сам…
– Не надоедай!
Валерий прислушался, взглянул на Семина. Тот кивнул.
– Идут!
Они заняли позицию за грудой камней. Лунин, убедившись, что ни самарский доцент, ни лаборант Южно-Крымской экспедиции никуда не уйдут, достал из рюкзака браунинг и проверил оружие. Чезаре считал, что ему не понадобится железо. Стаю собак Николай и вправду смог отогнать…
Между тем Валерий деловито извлек из кобуры «астру», показал пистолет Семину и стал что-то тихо объяснять. Тот слушал, время от времени кивая. Внизу уже слышались приглушенные голоса, топот, собачий визг. Бородач забрал «астру» у Семина и навел оружие на угол тропинки, выныривавшей из-за стены. Его рот скривила недобрая усмешка, глаза прищурились, и Келюс подумал, что плохо знал своего однокурсника.
Николай еще раз проверил браунинг и вновь вспомнил слова Чезаре. «Не понадобиться железо…» Келюс усмехнулся, отложил оружие и сосредоточился, стараясь представить странный знак – неровное колесико, въевшееся в кожу. Знак дхаров, позволявший бить врага без железа… По телу потекло сухое тепло, колесико на груди налилось тяжестью, запульсировало…
– Не стрелять!
Валерию удивленно оглянулся.
– Как, вообще?
– Пока не скажу, – усмехнулся Лунин.
– Псих, – констатировал Валерий, но послушно отложил «астру». Шум приблизился, совсем близко послышался топот, чье-то тяжелое сопение, хрип. Келюс резко выдохнул воздух и встал. Он ждал людей, но первыми на тропинку выскочили собаки. Их было не меньше полдюжины – серых, почти одинаковых, хрипящих от быстрого бега. Увидев Лунина они, словно по команде, остановились, шерсть на загривке стала дыбом, глаза сверкнули красным огнем.
Келюс вновь усмехнулся и поднял руку, но собаки, не дожидаясь удара, развернулись на месте и с визгом метнулись назад, за угол стены. Одна из них оступилась и, не удержавшись, покатилась вниз по склону. Визг перешел в глухой вой…
Николай сжал кулаки и шагнул вперед. И почти тут же из-за угла появился первый человек. Он бежал тяжело, с придыханием, низко склонившись к земле. Лунный свет упал на лицо, и Николай узнал Дурилку. Начальник судакской базы явно подустал за минуты долгого подъема. Увидев Николая, он попытался остановиться, но, не рассчитав, бухнулся на четвереньки.
– Это… это он! – Дурилка взвизгнул, оглянулся. – Скорее, стреляйте! Скорее!..
Лунин неторопливо разжал кулак, взмахнул правой рукой. Дурилка, в этот миг пытавшийся встать, зашатался и, сбитый с ног невидимым ударом, оступился и рухнул вниз. В уши ударил крик, сменившийся визгом и завываниями, Дурилка катился по откосу, натыкаясь на камни и врезаясь в колючие кусты. Наконец, послышался дикий вопль…
И почти сразу же из-за угла сухо прогремели выстрелы. Николая ударило в плечо, он зашатался, но устоял. Вновь блеснул огонь, что-то просвистело совсем рядом с головой, но тут ударил ответный выстрел – заговорила «астра» Валерия. Раздался сдавленный крик, кто-то застонал… Николай постоял еще секунду и медленно опустился на землю. Валерий и Сергей были уже рядом.
– Кретин! – бормотал Валерий, расстегивая рубашку Лунина. – Допрыгался, осел! Болит, да?
– Болит…
Рубашка была разорвана, плечо горело болью.
– Странно, крови нет. Гляди, Сергей!..
– Синяк будет, – невозмутимо констатировал Семин. – Синяк что надо!
– Во даешь! – присвистнул Валерий. – От тебя что, пули отскакивают?
– Наверное, пуля – пластиковая, – предположил Лунин, массируя плечо. Он прекрасно понимал, что пуля, ударившая в плечо, была не пластиковая, а самая настоящая, но объяснить случившееся не мог. Разве что странное зубчатое колесико на груди…
– Атас! – Сергей кивнул на тропинку. Валерий тут же присел за камень, Лунин опустился рядом.
– И не вздумай вставать, Кио! – шепнул бородач, пристраиваясь поудобнее и протирая ствол «астры» рукавом. – А то получишь в лоб… пластиковую…
Келюс хотел отшутиться, но вдруг почувствовал странный холод. Знак на груди запульсировал чаще, но руки стали неметь, затылок сжала боль. Чья-то сила, превосходящая силу дхаров, приближалась из-за камней. Николай замер, всматриваясь в темноту. Теперь он понимал, как Фрол мог чуять яртов. Он и сам начал замечать холодный бледно-лиловый свет, стелившийся над тропинкой. Невидимый враг был уже рядом. Волна холода накатила вновь, виски сжало. Валерий вскрикнул и выронил пистолет, Николай хотел выхватить браунинг, но вспомнил, как погиб дед. Сиплый, как и Волков, не боялся свинца. Ни свинца, ни железа. «Тебе не понадобится железо…»
Валерий негромко ругался, пытаясь взять пистолет в непослушную руку. Сергей попытался помочь, но оружие словно превратилось в кусок ледяного железа. Бледно-лиловое свечение становилось все заметнее, и вот из-за угла неторопливо появилась темная фигура в длинном плаще и надвинутой на глаза шляпе.
Сиплый не вынул оружия. Постояв секунду, он издал хриплый жутковатый смешок и шагнул вперед. Келюс застыл, старая рана на локте пекла холодом, горло пересохло, в глазах зарябили странные многоцветные пятна.
«Значит, все? – подумал он. – Так просто?»
Мелькнула мысль о бегстве, но Лунин понял, что едва ли сможет сделать шаг. Валерий и Сергей все еще пытались разобраться с непослушным оружием, но Николай знал, что пули не остановят врага. На какой-то миг ему стало страшно, но страх тут же сменился стыдом.
«Этот гад убил Фрола, – вспомнил Лунин. – Но Фрол не бежал…»
И как бы в ответ откуда-то донесся тихий знакомый голос, повторивший в который раз: «Не бойся, воин Николай!»
Келюс, преодолевая слабость и холод, встал, сразу же почувствовав, как ожил знак на груди. Руки потеплели, тесный обруч, охвативший голову, исчез.
«Так держать, Француз! – послышался другой, тоже давно знакомый голос. – Не дрейфь, елы! Руку ладонью вперед!..»
– Спасибо, Фроат, – беззвучно прошептал Лунин и уже без страха взглянул на Сиплого. Тот снова издал хрип, который должен был означать смех, но в жутком голосе уже не чувствовалось прежней уверенности.
– Сволочь! – Келюс, ощутил бешеную ненависть к нелюдю, скрывающему лицо за полями шутовской шляпы. – Ну давай, бином!
Он выбросил правую руку ладонью вперед и застыл, собирая силы для борьбы. Знак на груди налился свинцом, в ушах стоял звон, правая рука начала мелко дрожать, но Лунин увидел, что Сиплый, словно наткнувшись на невидимый барьер, остановился. Дважды он пытался прорвать преграду, каждый раз Келюс чувствовал резкий толчок, но не поддавался. Его била крупная дрожь, в глазах плясали огоньки, но Николай стоял твердо, не опуская раскрытой ладони.
– Ты плохо умрешь, Лунин! – послышался леденящий душу голос. Сиплый достал из кармана пистолет, но Келюс, почувствовав внезапную уверенность в себе, взмахнул ладонью, и оружие с негромким стуком выпало из руки.
– Николай!..
Далекий памятный голос, даже не голос – чья-то мысль проникла в мозг, словно незримая воля вырвалась из заточения…
– Николай, он вас боится! Вперед! Попытайтесь сбросить его вниз. За угол не заходите!..
Приказ был точен и ясен. Покойный Михаил Корф умел командовать людьми… Келюс, шагнув вперед, взмахнул рукой. Сиплый попятился, в его движениях чувствовалась неуверенность, и Николаю показалось, что не он, а кто-то другой, невидимый, лишил ярта силы. Сиплый уходил, осторожно пятясь, Лунин вновь взмахнул рукой, пытаясь сбросить ярта вниз, тот отшатнулся, оступился, но в последнюю секунду сумел удержаться на краю и, злобно захрипев, бросился за угол.
– Уходят! – Валерий тоже вышел из-за укрытия и теперь напряженно всматривался в темноту. – Что они там возятся?
Как бы в ответ послышался визг, затем всхлипывания. Кто-то негромко выл, а другие голоса сердито и грубо отвечали.
– Ну конечно, – понял бородач. – Дурилка! Это они Дурилку вытаскивают!..
Голоса внизу стихли. Сергей, также присоединившись к остальным, несколько минут вслушивался, а затем осторожно подошел к обрыву. Постояв с минуту, он удовлетворенно заметил:
– В лагерь возвращаются. Дурилку, похоже, на себе волокут.
– Вот это хорошо… – отозвался бородач. – Это, Сергей, даже очень хорошо, без Дурилки они второго пути не найдут… А ведь это победа, шер ами Лунин!
– Не знаю…
Келюс присел на землю. Навалилась чудовищная усталость, заныло плечо, в голове стало пусто, только в ушах бешено стучала кровь.
– Что с тобой, орел? – наклонился к нему Валерий. – Ну ты и выдал, куда там Джуне! Я, как пистолет отказал, признаться, здорово струсил. Экое чудище этот твой Сиплый!
– Я тоже струсил… – вздохнул Николай.
Рассказывать о том, что случилось, не было ни сил, ни желания.
– Значит так, – продолжал бородач. – То, что они лишились Дурилки, конечно, хорошо. А вот, что пальба была, не знаю… Слышимость здесь отменная, наверное, весь кемпинг разбудили. Милиция утром будет здесь, это точно.
Келюс молча кивнул. Они по-прежнему были заперты на Чабан-Кермене.
Бородач принялся неторопливо бродить среди камней, о чем-то размышляя и попыхивая сигаретой. Николай невольно позавидовал энергии приятеля. Сам он предпочел курить сидя, прислонившись к уже успевшей остыть сланцевой глыбе. Сергей отошел дальше, время от времени поглядывая на расстилавшийся внизу вид. Впрочем, там ничего не изменилось. Слабый лунный свет заливал темные вершины деревьев, маленькие, словно игрушечные, палатки и узкую равнину, протянувшуюся от лагеря к морю.
– Ух ты! – хмыкнул бородач, наткнувшись на оружие Сиплого. – Да тут целый пистолет! Интересно, я такой системы не знаю…
– Не трогай, – посоветовал Лунин. – Если что, там не будет твоих отпечатков.
– Резонно. А свою «астру», ежели дотянем до утра, зарою от греха подальше. Чувствую, будет здесь шмон…
Внезапно со стороны лагеря донесся шум. Келюс прислушался – под горой заводили мотор.
– Интересно, кто это? – сразу же заинтересовался Валерий. – Наши или…
– Они, – перебил Семин. – У нас мотор послабше.
Трудно было понять, как Сергей мог на таком расстоянии судить о силе мотора по звуку, но спорить никто не стал. Мотор долго разогревали, а затем от лагеря в сторону моря не спеша двинулось нечто, издали напоминающее майского жука средних размеров. Грузовик, на котором прибыли незваные гости проехал полдороги до пляжа и остановился.
– Неужели драпают? – обрадовался Валерий, всматриваясь в темноту. – Тонка же у них кишка…
– Не драпают.
Келюс подошел к обрыву, всмотрелся и понял, что скепсис Семина вполне оправдан. Пришельцы и не думали уезжать. Грузовик стал посреди неширокой равнины, от него отделились две темные точки и разошлись в разные стороны.
– Не иначе, Дурилка посоветовал, – предположил самарский доцент. – Перекрыли второй спуск, и теперь, если что, мгновенно нас догонят. Вот сволочи! А кто-то наверняка остался в лагере для верности…
Николай вновь кивнул. До утра их не выпустят с Чабан-Кермена, а утром приступ можно повторить или просто сдать Лунина или его товарищей подоспевшим стражам порядка.
Бородач подозвал Семина и о чем-то с ним негромко заговорил. Келюс вновь поглядел вниз – черные точки были на месте. Лунин прикинул, не сойти ли с горы, чтобы дать бой, но тут же одернул себя. Их трое против четверых, а подставлять под пули Валерия и Семина он не имел никакого права. Тем временем совещание археологов явно затягивалось. Наконец, Валерий встал.
– В общем, так, – заявил он самым решительным тоном. – Спим до половины четвертого, а потом пробуем спуститься.
– То есть? – заинтересовался Келюс. – Здесь есть еще один путь?
– Пути-то нет. Впереди обрыв, сам видишь, сзади – такой же обрыв, только покруче, и море… А мы пойдем как раз по тому склону, который они сторожат. В полчетвертого луна уже зайдет и с земли ничего не увидишь. Думаю, на спуске они нас не заметят.
Келюс вспомнил о собаках, но ничего не сказал.
– А дальше рискнем. Как только окажемся внизу, так сразу вправо – к морю. Там обрыв и пляж, попытаемся пройти. Правда, если нас засекут, придется плыть в Турцию… Ну, а если повезет, то по пляжу дотопаем до кемпинга, если хочешь, можно и до Морского.
– Зачем до Морского? – удивился Лунин. – Меня там уже ищут.
– Тебя везде ищут, – успокоил бородач. – До Морского идти, конечно, незачем. Возле кемпинга повернем налево, там трасса. Дойдем до поворота и подождем автобуса до Приветного, оттуда можно добраться до Алушты. Больше, пожалуй, ничего предложить не смогу.
Лунин не стал спорить. В конце концов это был хоть какой-то шанс.
– Я поеду с тобой, – добавил бородач. – Довезу до Симфы и посажу в поезд. Вопросы?
– Вопросов нет. Только никуда ты меня везти не будешь. Вопросы, бином?
– Псих, – вздохнул археолог. – Безумству храбрых поем мы песню. Безумство храбрых – вот мудрость жизни…
– Точно. Давай лучше решим с Ольгой.
– А чего решать? – удивился Валерий. – Когда все успокоится, Сергей пригонит мотоцикл и отвезет ее к своей тетке в Куйбышево. Там уж такая дыра, что точно не доберутся… Сергей, там у тебя тетя, да?
– Двоюродная сестра, – уточнил невозмутимый Сергей, и металлические коронки вновь блеснули в темноте.
– Ну да, кузина, – охотно принял поправку Валерий. – А потом, если нужно, отвезу Ольгу в Самару. Буду тебе позванивать. Ты сам, кстати, куда собираешься?
Келюс задумался. У него было несколько знакомых по дальним и ближним городам распавшейся страны, но Лунин понимал, что вслед за ним по каждому адресу рано или поздно придут Сиплый и его банда.
– Поеду за кордон, – заявил он, надеясь успокоить Валерия.
– Куда? – недоверчиво покосился тот. – Скажешь еще!.. Ладно, если что, приезжай ко мне, в Жигулевских скалах отсидимся. Все, будем спать!.. Ставлю будильник на полчетвертого.
Валерий, подсвечивая спичками, поставил звонок наручных часов на нужное время и занялся подготовкой импровизированного ночлега. Вот тут-то Николай оценил предусмотрительность своих приятелей. Спальник развернули и расстелили траве, рядом положили одеяло, и места вполне хватило как раз на троих. Впрочем, спали по очереди. Сначала Сергей, а за ним Валерий заступали в караул, скрашивая скуку сигаретным дымом. Лунин потребовал, чтобы в число караульных включили и его, но когда легкий толчок в плечо разбудил Келюса, луна уже ушла, а небо над горизонтом начало заметно светлеть.
– Быстро! – скомандовал Валерий. – Умываться будем потом, воды все равно нет. Готов?
– Ага, вроде, – пробормотал Келюс. – Чего меня в караул не подняли?
– Слишком много удовольствий сразу. Ну, пошли!
Николай забросил на плечи рюкзак, куда был уже спрятан браунинг, и напоследок огляделся. В предрассветной дымке руины замка казались нереальными, словно декорации старого черно-белого фильма. Виденное ночью представилось каким-то бредом. Но ведь Ольга оставалась здесь…
– Не боись, – понял Валерий. – Все будет нормально, еще на свадьбе попьянствуем.
– Да катись ты, Лер! – вяло отреагировал Николай.
– Пошли, пошли!
Бородач махнул рукой и первым зашагал вправо, по узенькой тропке вдоль обрыва. За ним шел Келюс, последним спускался Сергей, который то и дело останавливался и внимательно осматривал окрестности. В предрассветной полутьме заметить что-либо было трудно, а вскоре тропинка нырнула в редкий невысокий лес, и Лунин понял, что время выбрано правильно. Глаза еле различали дорогу, снизу не спеша поднимался клубящийся туман, и увидеть что-либо даже в десяти шагах стало почти невозможно. Их мог выдать только звук, поэтому шли осторожно, стараясь не цепляться за то и дело попадавшиеся камни и вездесущие кривые корни, тянувшиеся из-под земли. Пару раз Келюс все же оступился, но сумел удержаться на ногах.
…Почему-то Николаю казалось, что они будут спускаться долго, и он очень удивился, когда уже минут через десять идущий впереди Валерий остановился. Все замерли, бородач выглянул из-за дерева, секунду подождал и махнул рукой.
Лунин, стараясь ступать как можно тише, шагнул вслед за Валерием и увидел равнину, покрытую высокой, мокрой от росы травой. Слева, за туманом, остался лагерь, а чуть ближе Николай успел заметить невысокую темную фигуру – часовой был на месте.
Валерий беззвучно ухмыльнулся и кивнул направо. Тропинка сразу стала шире, на обочине замелькали пустые консервные банки, и Николай понял, они приближаются к пляжу. Сзади было по-прежнему тихо. Келюс подумал о собаках, но тут же прогнал от себя эту мысль – ни одной из серых тварей он не заметил, а значит оставалась надежда, что сумрак и туман скрыли беглецов.
Валерий вновь сделал знак и тут же исчез. Николай шагнул вперед и увидел, что они подошли к обрыву. Внизу, метрах в пяти, темнела полоска пляжа, а дальше, до самого горизонта, в предрассветном сумраке расстилалась гладь вечношумяшего Эвксинского Понта.
На пляж спустились по вырубленным в обрыве ступенькам.
– Стоп! – выдохнул Валерий, присаживаясь прямо на серую сырую гальку. – Передых. А то помру…
Сергей, с сомнением поглядев на гребень обрыва, тоже присел на оказавшийся поблизости камень. Келюс пристроился рядом и на минуту закрыл глаза. Рядом шумело море, воздух был чист и полон сводивших с ума запахов. Никуда не хотелось ни идти, ни уезжать…
– Все, – услышал он голос бородача. – Двинули!..
Идти по гальке было неудобно, ноги то и дело проваливались, вдобавок при каждом шаге раздавался громкий скрип, способный, казалось, разбудить всю округу. Келюс то и дело поглядывал влево, на обрыв, на там не было ни души. Похоже, их действительно не заметили.

Галечный скрип уже успел порядком надоесть, когда Валерий, несколько раз уже поглядывавший в сторону обрыва, остановился и указал рукой влево. Келюс оглянулся и увидел пологий подъем, изрезанный следами шин. Здесь, очевидно, не так давно спускались к морю автотуристы.
Поднявшись наверх, остановились. Слева, почти утонув в тумане, возвышался Чабан-Кермен, а впереди, в нескольких сотнях метров, виднелась еле заметная полоса – именно здесь шоссе делало поворот.
– Вроде успели, – удовлетворенно заметил Валерий, поглядывая на часы. – Автобус через пятнадцать минут, если не опоздает, конечно…
Лунин облегченно вздохнул. Сейчас он уедет… Он уедет, а остальные?
– Лер, а что вы скажете в лагере?
– А ничего не скажем, – удивился бородач. – Мы вас вообще не видели. Взял ты, стало быть, Ольгу Константиновну под белы ручки и был таков. А мы в Морском ночевали… Правда, Сергей?
Семин согласно кивнул.
– И вообще, не суши себе мозги. Уверен, что когда мы вернемся, никого из твоих приятелей в лагере уже не будет. Мне кажется, они не очень в ладах с милицией. А, если удастся, собачками займемся. Ох, гляжу я, интересные тут собачки…
Шоссе было уже рядом. Туман начинал редеть, утро вступало в свои права, и Лунин поневоле забеспокоился. Опоздай автобус минут на двадцать, туман исчезнет, и те, кто остался в лагере, легко их обнаружат. Приходилось надеяться на лучшее. Добравшись до поворота, где, по словам Сергея, автобус обычно подбирал пассажиров, они укрылись за деревом, чтобы не быть замеченными со стороны лагеря. Время поджимало, но дорога была пуста.
– Ничего, ничего, – Валерий быстро оглянулся. – Я бы всех этих шоферюг!.. Ладно, воспользуемся тайм-аутом… Николай, а ну-ка расскажи еще раз про этот Филиал в Крыму.
Келюс пожал плечами. О Филиале он почти ничего не знал, поэтому рассказ был недолгим.
– Так, – подытожил археолог. – Прежде всего, там должно быть полно охраны. Наверняка это все считается военной базой. Затем… Затем туда должны были наезжать какие-то чины. Что еще, а?
Николай развел руками.
– По-моему, там еще должно быть что-то, – не особо понятно заметил бородач. – Это, судя по всему, какое-то необычное место. Ну там, древний храм, легенды всякие, фольклор…
Он выжидательно посмотрел на Семина.
– Можно поглядеть, – чуть подумав, отозвался тот. – Это, похоже, где-то в горах.
– Конечно, в горах, – тут же согласился Валерий. – На Яйле где-нибудь…
– Стой! – Келюс вскочил. – Все-таки нашли, бином!..

Туман уходил. Первые лучи летнего солнца уже заливали равнину, и в неярком утреннем свете хорошо были видны несколько точек, быстро приближавшихся со стороны лагеря.
– Собаки, – понял Валерий. – Учуяли. Где же автобус, тудыть его!
Но дорога была пуста. Бородач расстегнул кобуру, но доставать оружие не стал, поглядывая то на шоссе, то на приближавшуюся стаю. Собаки были уже близко, их было много, не менее дюжины. Серые твари спешили, по-видимому, уже успев заметить людей. Бежавший впереди серый пес, тот, что первым подошел к Келюсу на проселке, был уже метрах в пятидесяти, когда сзади послышалось негромкое гудение – вдали показался автобус.
– Слава Богу, – выдохнул Валерий, застегивая кобуру. – Опоздали, голубчики!..
Увидев, автобус, стая остановилась, собаки нерешительно закрутились на месте и внезапно завыли. И тут Лунину почудилось, что откуда-то из глубины леса послышался ответный вой – низкий, тяжелый. Николай понял, что уже слышал такое – то ли в лесу, то ли во мраке подземелья…
Автобус затормозил, шофер открыл дверь, нетерпеливо посмотрев на троих парней у обочины. Келюс быстро пожал руки археологам, вскочил на подножку, машина тронулась.
…На повороте Николай оглянулся – Валерий махал рукой, а собачья стая, подбежав совсем близко, глядела вслед, посвечивая красными огоньками глаз.

Глава 4. Погоня

Алушта встретила Келюса суетой, толпами на грязной набережной и чудовищными очередями у троллейбусных касс. Лунин несколько раз прошелся по центру города, пытаясь заметить слежку, и даже заглянул в почти пустой в этот утренний час парк, посреди которого возвышался мрачный памятник жертвам гражданской войны. Но никто за Николаем не следил. Убедившись в этом, он вновь нырнул в толпу, добрался до троллейбусной станции и, решив не искушать судьбу, взял такси до Симферополя. Уже садясь в машину, он почувствовал, как заныло раненое предплечье. Оглянувшись, Келюс никого не увидел, а уже через несколько секунд машина уносила его прочь до шумной толпы в сторону горного перевала.
В Симферополе Николай увидел такую же толпу на площади перед вокзалом, ошалевшую от вязкой августовской жары. Осмотревшись, он прошел к билетным кассам и, став в бесконечную очередь, принялся размышлять о том, что, собственно, делать дальше. Лунин еще раз вспомнил адреса приятелей, но понял, что ехать некуда. Почему-то подумалось о загадочной Якше, о которой он сам рассказывал Фролу. Не туда ли ездил воин Фроат? Но у дхарской Пех-ры Келюса никто не ждал – разве что Сиплый и нелюди Нарак-цэмпо.
Очередь стояла мертво, но внезапно вдоль нее заскользил мерзкого вида стрикулист, потряхивавший голубым бланком билета. До Николая донеслись слова «Столица» и «на сегодня». Он поспешил покинуть очередь и достать из нагрудного кармана остаток генеральских денег. Стрикулиста уже осаждали, но он, взглянув на Лунина как-то странно, внезапно протянул билет именно ему, затем, не став даже пересчитывать деньги, поспешил нырнуть в вокзальную толпу. Вначале Николай решил, что его попросту надули, но голубой бланк после тщательного изучения оказался настоящим. Оставалось поблагодарить судьбу – или предположить, что жулик, знакомый с милицейскими стендами, опознал Келюса, но не стал поднимать шум по поводу встреченного им фигуранта республиканского розыска.
Лунин решил рискнуть и ехать в Столицу. Времени до отправления поезда оставалось немного, и он успел лишь забежать на небольшой, переполненный народом базарчик рядом с вокзалом и пообедать в недавно открытом татарском кафе. Теперь можно было идти на третий путь, где ждал поезд. Николай начал пробираться через привокзальную толпу к подземному переходу, когда внезапно его стали теснить в сторону. Перед глазами мелькнула нелепая среди летней жары комиссарская кожанка, Николай поднял глаза – рядом с ним стоял знакомый паренек с жесткими недетскими глазами. Двое других уже подходили с боков, отрезая путь к отступлению.
– Ты не будешь стрелять, Лунин, – парень в кожанке глядел с откровенной ненавистью. – Здесь люди. Ты ведь не хочешь лишних жертв, правда?
Спорить Келюс не стал, тем более что браунинг был спрятан на самом дне рюкзака. Оставалось вступить в разговор.
– И ты стрелять не будешь. Или, бином, пролетарский гуманизм в этом случае допускает исключения?
Парни переглянулись.
– Опять издеваешься, товарищ Лунин! – возмутился другой преследователь, одетый во вполне современные майку и джинсы. – Мы не бандиты! А вот ты преступник, и мы сейчас передадим тебя властям…
– А, юные друзья милиции! – подхватил Келюс, надеясь вывести мальчишку из равновесия. – Как у вас там, в Утопийской Советской? В каждом городе, бином, по три памятника Павлику Морозову?
– Не смей! – взвизгнул парень в кожанке. – Ты оскорбляешь нашу родину!
– Вашу? – хмыкнул Лунин. – Я думал, вы русские, а вы, значит, бином, утопийцы?
– Мы… Мы не утопийцы! – запротестовал паренек в майке. – Так называют нас проклятые оппортунисты-косухинцы!..
– Вы многого не знаете, товарищ Лунин, – заговорил молчавший до этого парень в очках. – Вы поверили клевете. Наша страна – последний оплот истинного большевизма. Вам должно быть стыдно, что вы не с нами…
В иное время Николай с большим интересом поговорил бы о загадочной Утопийской республике и ее обитателях, но сейчас было не до этого. Продолжая усмехаться, он постарался сосредоточиться. Знак, странное колесико на груди, начал пульсировать, руки стали теплыми и тяжелыми, в ушах послышался легкий звон…
– Мы живем в трудных условиях, – продолжал очкарик. – У нас практически нет месторождений металлов, пшеница растет плохо. Даже солнце не такое, как на Земле…
Келюс слушал невнимательно. Нужно было еще несколько минут, чтобы собраться с силами – ночная схватка порядком его вымотала.
– Нам приходится все время увеличивать армию. Проклятые оппортунисты-косухинцы в Долине Ветров не хотят мира, они даже помогают реакционерам на островах, снабжают их оружием. Мы бы давно навели революционный порядок, если бы не шторм…
– Волн испугались? – подхватил Келюс. – Или плавать не умеете?
– Плавать? – парень в кожанке покачал головой. – Поплывешь, если шторм длится весь год и волны – с десятиэтажный дом. Весь год – четыреста двенадцать дней!..
Он взглянул на своих товарищей и осекся. Очевидно, про длительность года в загадочной большевистской республике говорить не полагалось.
– В общем, так, – заговорил парень в майке. – Одно из двух, Лунин. Или ты сейчас ведешь нас к той, которую ты называешь Ольгой Славиной, или мы вмешаемся в ваши внутренние дела и передадим тебя буржуазным властям.
Келюс уже не слушал. В висках стучала кровь, в кончики пальцев впились острые иголки, знак на груди вновь показался свинцовым.
– Там! – резко произнес он, показав куда-то вверх, в бледное горячее небо. Парень удивленно поднял глаза – и Лунин взмахнул рукой. Невидимый удар пришелся по шее, преследователь захрипел и стал медленно сползать на грязный асфальт. Второй удар сбил с ног владельца кожанки. Третий – говорливый очкарик – вначале отшатнулся, но затем бросился прямо на Николая. Келюс врезал ему между глаз, впечатав очки в переносицу, и нырнул в подземный переход, затерявшись в пестрой шумной толпе.

Поезд уже отходил, но Лунин все-таки успел запрыгнуть в последний вагон. Уже пробираясь через вереницу тамбуров, он вдруг понял, что здорово рискует. Врагам не нужно посылать за ним «хвост» – спекулянт мог не случайно продать билет именно ему, Лунину. Жулику показали фотографию Келюса, и его странные взгляды объяснялись просто – боязнью ошибиться. Значит, западня? Николая не смогли задержать на вокзале, но преследователи точно знают, когда и куда он едет. Значит, в Столице его будут встречать или просто арестуют в дороге…
Первой мыслью было выскочить на ближайшей же станции, но Лунин решил, что станционная милиция наверняка имеет его фотографию, а значит и это не выход. Затем рассудил, что едва ли трюк с билетом придумала милиция. В поезде его брать не решаться, ведь он вооружен, а значит, могут быть случайные жертвы. Милицейскую засаду следовало ждать где-нибудь на вокзале или в переходе столичного метро. Если же, что казалось более вероятным, билет продали бандиты Сиплого, то в поезде его брать тоже не решатся, ордера у них нет…
Постепенно Николай успокоился. Даже если он прав, время еще есть, его ждут в Столице, но можно сойти в Мелитополе или в Запорожье. Поезд проезжает эти станции ночью, темнота поможет скрыться… А может, все его опасения – ерунда, просто разгулялись нервы? Ведь не всевидящи же враги, не всемогущи!
Николай поставил будильник электронных часов на три ночи и попытался заснуть. После Чабан-Кермена он чувствовал себя слабым и разбитым. Пульсация на груди стихла, руки казались ватными, на затылок навалилась свинцовая тяжесть. Николай успел подумал, что сонным его арестовать проще всего, и тут же забылся.
…Странные тени мелькали перед его взором. Мрачно усмехался чернобородый Чезаре ди Гуаско, из-за деревьев следили горящие глаза псов-оборотней, а затем словно лопнул занавес, и Николай увидел странную, не похожую ни на что землю. Темно-серое низкое небо с легкими полупрозрачными облаками нависало над каменистой равниной, желтели ровные четырехугольники возделанных полей, а потом глазам открылся город, застроенный одинаковыми четырехэтажными домами с причудливыми усами антенн на крышах. В центре, на огромной пустынной площади, напротив памятника Вождю из ярко-синего камня, возвышалась громада серого здания с высоким шпилем, на котором развевался красный флаг с изображением трех маленьких звезд. Николай не слышал ни звука, словно перед ним было толстое стекло, но чувствовал легкий, шепчущий ветер, несший песчинки и мельчайшие капельки воды. И наконец он увидел море. До самого горизонта, покрытого клубящимися сиреневыми тучами, раскинулись бушующие волны, они казались неестественно огромными, черными, с белой гривой пены на неровных гребнях. Чудовищный прибой накатывался на серый, абсолютно пустой безлюдный пляж, над кипящим морем не мелькали чайки, а на мертвом песке не было заметно даже обрывка водорослей. Страшная в своей бессмысленной мощи стихия раз за разом обрушивалась на голый беззащитный берег, и Лунин подумал, что, наверное, очень тяжело, когда такой шторм длится целый год – все четыреста двенадцать дней…
И вдруг все исчезло, и Келюс оказался на своей кухне в Доме на Набережной. Он сидел за столом, Фрол заваривал чай, а рядом застыл тихий и сумрачный Корф.
– Мы тут чайку решили сообразить.
Фрол обернулся, и Лунин заметил, что лицо дхара украшает густая русая бородка, которую он никогда не носил при жизни.
– Не возражаешь, Француз? Все равно тебя пока нет… Да, недавно твой дед заходил, хотел с тобой обязательно поговорить.
Фрол достал три стакана, но чай налил только Келюсу, а себе и барону поставил пустые.
– Там… на горе, – попытался заговорить Николай. – Это вы? Вы мне помогли?
Фрол покачал головой, барон грустно улыбнулся.
– Пей чай, Француз, – предложил дхар, – тебе сейчас вставать. Только, елы, не пори горячку!..
Николай взял подстаканник, и вдруг его обожгло, но не жаром, а лютым холодом. Рука занемела, он застонал и проснулся.

В вагоне было темно, только под потолком тускло светились небольшие лампочки. Николай взглянул на часы. Было без пяти три, и он решил еще поспать, как вдруг услышал шум. Кто-то – один или даже двое – негромко разговаривали с проводником. Келюс осторожно выглянул в коридор и отпрянул: в глубине, у остывающей печки, мелькнул синий с красным милицейский китель.
Это, конечно, могло быть случайностью, но Николай понял, что такие совпадения не к добру. Он выглянул в окно – в темноте мелькала россыпь огоньков, поезд подходил к какой-то крупной станции. Значит, решили брать сейчас, ночью?
Лунин, стараясь двигаться бесшумно, спрыгнул с полки, накинул штормовку и вновь выглянул в коридор. Милиционеров было двое, теперь они стояли напротив первого купе, о чем-то беседуя с сонными пассажирами.
– Документы… – донеслось до него, – в поезде опасный преступник…
И это не могло быть совпадением. Те, кто продал ему билет, наверняка знали номер места, а значит совершенно незачем устраивать проверку целого вагона. Но если билет достался ему от банды Сиплого, то милиция таких подробностей могла и не знать…
Вспомнились слова Фрола. «Не пори горячку…» Келюс вновь выглянул в коридор. Милиционеры были теперь у второго купе, оттуда слышался возбужденный голос с сильным кавказским акцентом. Ему что-то отвечали, но уроженец Кавказа, разбуженный среди ночи, явно не желал успокаиваться. Милиционеры зашли в купе, проводник стоял рядом, глядя в противоположную сторону. Решившись, Николай схватил рюкзак и шагнул в коридор. Его не заметили, и Келюс, стараясь ступать как можно тише, пробрался к противоположному тамбуру. Секунда – и тяжелая железная дверь скрыла его от преследователей.
Тамбур гремел железом, из разбитого окна несло холодом, а за ним светились огни большого города. Поезд раскачивало на стыках, взвизгнули тормоза, и Келюса бросило к противоположной стенке – очевидно, на подъезде к станции эшелон затормозил на красном светофоре. Николай, успев подумать, что все это зря, и лучше вернуться в вагон, дернул ручку. Массивное железо не поддавалось. Келюс, чувствуя, что поезд вот-вот тронется, рванул дверь снова – и опять напрасно. Поезд вздрогнул, Николая вновь отбросило в сторону, вагоны начали набирать ход. Келюс сжал зубы и снова дернул непослушную дверь. Послышался скрип, в тамбур ворвался свежий ветер, и Лунин прыгнул вниз, прямо на медленно ползущую перед ним железнодорожную насыпь.
Упал он удачно, отделавшись лишь синяком на ушибленном колене. Поезд, набирая ход, уносился прочь. Николай огляделся – он стоял на железнодорожной насыпи, вдали сверкали огоньки небольших домишек, а впереди, куда уходил эшелон, сияла прожекторами станция. Келюс взглянул на часы, вспомнил виденное им в вагоне расписание и понял, что Мелитополь он уже проехал, до Харькова еще далеко. Значит, Запорожье…
Станция была рядом, и уже через полчаса Николай добрался до безлюдного в этот час перрона. Вокзал был также почти пуст, лишь у билетных касс стояла небольшая очередь. В углу скучал патруль с большими бляхами на мундирах, но на Келюса даже не посмотрели. Он встал в очередь и через час взял билет на проходящий поезд до Столицы.

Курский вокзал встретил привычной толчеей и грязью. Николай покрутился по подвальному этажу, не заметив ничего подозрительного, поднялся по эскалатору на второй этаж и направился к телефонам-автоматам. Там, несмотря на утренний час, собралась немалая толпа. Лунин, которому и без того смертельно надоели очереди, вспомнил, что телефоны есть на улице, рядом со станцией метро. Он вышел из стеклянных дверей вокзала, протискиваясь через бесконечный поток пассажиров, и уже собирался повернуть направо, как вдруг дорогу преградил крепкий парень, с короткой стрижкой, в хорошо сшитом костюме.
– Закурить не найдется? – произнес он равнодушным голосом, глядя почему-то не на Келюса, а куда-то вбок.
Николай полез в карман штормовки, где лежала недокуренная пачка «Примы», но вдруг поймал взгляд незнакомца – и все понял. К тому же кобура с пистолетом была приторочена неудачно, выпирая из-под импортного пиджака. Лунин нырнул под тянувшуюся к нему руку, услыхал сзади: «Стой!» – и побежал прямо через площадь, мимо стоянки такси. Сзади кричали, слышался топот, кто-то вновь крикнул «стой!», а затем сухо ударил пистолетный выстрел. Николай проскользнул между плотно сбитой очередью и побежал к перекрестку, в направлении предварительных касс. Завернув за угол, он заскочил в первый попавшийся магазин. У прилавков собралась толпа, еще одна атаковала кассу. Лунин пристроился в дальнем углу. Через несколько секунд мимо входа пробежали несколько парней в штатском и двое – в милицейской форме. Келюс немного подождал и вышел из магазина, решив свернуть налево, к станции метро, но тут совсем рядом затормозило такси. Пассажир, выскочив из машины, побежал в сторону вокзала, водитель был уже готов отжать сцепление, и Николай поспешно схватился за дверную ручку.
– В центр, – хмуро заметил таксист.
– Хорошо, – охотно согласился Лунин, усаживаясь на заднее сиденье.
– За баксы…
Впрочем, он быстро согласился ехать и за рубли, выговорив двойную таксу. Такси помчалось вперед, и Келюс облегченно вздохнул. Оставалось отъехать подальше и позвонить Мику. Николай прикрыл веки, чтобы не видеть мелькания знакомых с детства улиц. Только сейчас он понял, чего стоили ему эти несколько дней. К счастью, все вот-вот должно кончиться…
Машина вильнула на повороте, и Лунин открыл глаза. Они ехали по Ленинградскому шоссе, за окном проносились высокие серые дома, все было привычно, и вдруг Николай сообразил, что едут они вовсе не в центр, а в противоположном направлении, к аэровокзалу.
– Заблудились? – поинтересовался он, еще не начав тревожиться. Водитель не ответил и поглядел в зеркальце заднего вида. Николай оглянулся: за ними ехал черный «мерседес». В Столице были сотни таких машин, но Лунин уже не верил в совпадения. Незаметно придвинув рюкзак, он стал развязывать тесемки. Рука уже нащупала кобуру браунинга, когда водитель внезапно обернулся и ткнул в лицо Николая маленьким ярко раскрашенным баллончиком. Келюс вдохнул дурманящий запах, попытался выхватить пистолет, но рука бессильно скользнула вниз.

Виктор Ухтомский сидел в большом светлом кабинете на втором этаже старинного особняка в самом центре Столицы и пытался подружиться с персональный компьютером. В гимназии Виктор имел «отлично» по математике, однако компьютер там, к сожалению, не изучали. А между тем, приказ был ясен. Командир (для конспирации – «шеф»), подполковник Плотников, дал задание освоить компьютер в трехдневный срок. Виктор вновь и вновь пытался нажимать нужные клавиши на клавиатуре, но экран то издевательски мигал, то вообще становился черным, и князь в который уже раз мечтал оказаться на передовой перед вражескими пулеметами. Когда в очередной раз пришлось нажать на «reset», штабс-капитан, обозвав компьютер «большевистской сволочью», встал и, временно признав поражение, закурил. Он давно бы подал рапорт с просьбой отправить его в часть, если бы не дело, которым здесь занимался. А ради этого Виктор был готов бороться один на один даже с компьютером.
Ухтомский затушил окурок в фирменной пепельнице «Чинзано» и взялся за самоучитель. Он вспомнил, как в команде вольноопределяющихся пришлось самостоятельно осваивать пулемет «максим», и был вынужден признать, что с пулеметом было не в пример проще. По крайней мере «максим» не пищал так противно и не имел наглости утверждать, что программа, видите, выполнила недопустимую работу!
Внезапно в дверь постучали. Посетители редко заходили в офис, Мик предпочитал вести переговоры, как он выражался, «на нейтральной территории», и Ухтомский решил, что кто-то в очередной раз то ошибся дверью. Он крикнул: «Войдите!» – и поневоле удивился. На пороге стоял высокий старик в длинном, не по погоде плаще. Русая, с проседью борода падала на грудь, светлые глаза смотрели строго и, как показалось Ухтомскому, очень печально.
– Добрый день, – несколько растерялся Виктор, вставая и пододвигая нежданному гостю стул. – Располагайтесь, пожалуйста…
Он хотел по привычке прибавить «сударь», но вдруг его осенило, и он добавил «батюшка».
Старик кивнул, но садиться не стал.
– Здравствуй, князь Виктор, – негромко проговорил он. – Михаил Николаев, сын Плотников, здесь ли?
– Он… должен скоро быть, батюшка, – заспешил Ухтомский, пытаясь сообразить, откуда старик может знать его имя, а тем более титул, которого в последнее время князь начал стесняться.
– Не зови меня так, князь. Не служу я ныне. Зови, как родители прозвали – Варфоломеем Кирилловичем.
– Вы Варфоломей Кириллович? – удивился Ухтомский, слышавший от Мика о таинственном старике. – Вы ведь знаете господина Лунина…
Гость кивнул. Несколько мгновений он молчал, о чем-то размышляя, наконец вздохнул.
– Мнил, Михаила застану. Однако ж, дело неотступное. Поможешь ли, князь?
– К-конечно. Чем могу?
– В беде Николай, – Варфоломей Кириллович нахмурился. – Сам помочь не могу, не в моей власти… Возьмешься ли?
– Господин Лунин в Столице? – Ухтомский уже доставал из ящика стола наган. – Он должен был телефонировать…
– По Тверской поедешь, на полночь, к Химкам. Там станция дороги подземной, где ристалище водное. Оттуда направо.
– Да-да, сейчас, – кивнул Виктор, доставая ключи от дремлющей у подъезда «лады». – А что с Николаем Андреевичем?
Старик покачал головой.
– Объяснять мешкотно. Сам увидишь, а увидишь, не теряйся, о пращуре своем вспомни. Оружие не бери, иное там нужно. Иногда и слово разит.
– Как? – Виктор поглядел на револьвер. – Все-таки надежнее…
– Не бери! – повторил Варфоломей Кириллович, и Ухтомский послушно спрятал наган. – Благословляю тебя, князь Виктор!
Старик широко перекрестил Ухтомского, затем секунду помедлил.
– Смел ты и честен, потому скажу. Будешь жить долго и славен станешь среди людей. Но не упокоиться тебе в родной земле. Прощай!..
Варфоломей Кириллович кивнул и вышел из комнаты. Ухтомский растерянно постоял секунду, затем выбежал в коридор, но старика уже не было. Он секунду подождал, вернулся в комнату, схватил со стола ключи, немного подумав, вновь достал наган и побежал вниз по ступенькам.

Машину Виктор водил неплохо (у его отца был в Петербурге собственный гараж), но совершенно не знал правил движения. К счастью, по Ленинградскому шоссе шел сплошной поток машин, и Ухтомский, пристроив «ладу» в общий ряд, мог не бояться гаишников, которых он по привычке именовал «городовыми». Он помнил строгий приказ – не вмешиваться в здешнюю жизнь, но Виктор был фронтовик и знал, что товарищей в беде не бросают, какие бы приказы на отдавало мудрое командование.
Промелькнула станция «Войковская», и князь, имевший неплохую память, сообразил, что следующая будет как раз исконное «ристалище», то есть «Водный стадион». Слева и справа замелькали серые, похожие как близнецы, девятиэтажки, затем дома кончились, и впереди открылась небольшая площадь. Виктор увидел красную букву «М» над стеклянным павильоном и свернул направо. Он никогда не бывал в этом районе и немного растерялся. Длинная, застроенная пятиэтажными домами улица была почти пуста, и Виктор пожалел, что не догадался расспросить старика подробнее.
Внезапно дома кончились, справа открылось поле, заваленное потрескавшимися бетонными блоками, а слева потянулся серый забор, из-за которого выступали верхушки высоких старых деревьев. И тут, прямо перед собой, Ухтомский заметил два автомобиля – черный «мерседес» и светло-бежевую «волгу». Ухтомский еще раз оглянулся и решил, следовать за «мерседесом». Пропустив черный автомобиль чуть вперед, он пристроился сзади.
Ехать довелось недолго. Мчавшаяся впереди «волга» резко снизила скорость, и тут же у «мерседеса» вспыхнули сигнальные огоньки. Виктор тоже притормозил, увидев, как у «волги» распахнулась задняя дверца. И тотчас же из «мерседеса» выскочили трое парней в пятнистой камуфляжной форме.

…Николай очнулся и понял, что лежит на заднем сидении, а «волга» приткнулась к обочине. Очевидно, резкий толчок при торможении и разбудил его. Водитель смотрел вперед, и Лунин, перехватив рюкзак за лямки, рванул дверцу и вывалился из машины. Перед его глазами встала знакомая картина – серая бетонная стена, зеленые кроны за ней. Здесь, у Головинского кладбища, их с Фролом встретили нелюди Волкова…
Николай отбежал в сторону, заметив, как из затормозившего поблизости «мерседеса» выскакивают парни в пятнистой форме. Он дернул шнур, пытаясь развязать рюкзак и достать оружие, но, разглядев тех, кто приближался к нему, понял, что пистолет не поможет. На него смотрели пустые мертвые глаза, ярко-красные, словно напомаженные, губы кривились злобной усмешкой, движения были медленны и немного неуклюжи. Это он уже видел, не раз, и не два…
Парни в камуфляже не вынимали оружия. Они шли плечом к плечу, прижимая Келюса к кладбищенской стене. Николай оглянулся: вокруг было пусто, лишь вдали, у автобусной остановки, стояли какие-то люди. Внезапно совсем рядом послышался шум автомобильного мотора. Парни в камуфляже подались в сторону, и рядом с Николаем затормозила белая «лада». Открылась дверца.
– Господин Лунин! Николай!..
Келюс не успел даже изумиться, узнав Ухтомского. В руках одного из «камуфляжников» оказался странный длиннодульный пистолет с массивным глушителем, блеснуло бесшумное пламя, и Николай еле успел отскочить в сторону. Путь к машине был отрезан. Ухтомский, подождав в нерешительности несколько мгновений, выхватил наган, выскочил на тротуар и пригибаясь, бросился к Келюсу. Вновь сверкнуло пламя, пули срикошетили о бетонную стену, но Виктор, раз за разом уклоняясь от выстрелов, пробежал несколько метров, отделявших его от Лунина, и стал рядом. Снова выстрелы – пули просвистели совсем близко от головы Ухтомского. Штабс-капитан поднял наган и, почти не целясь, нажал на курок. Щелчок, другой – револьвер давал осечку, и Виктор опустил бесполезное оружие.
Трое в камуфляже надвигались все ближе. Они уже не стреляли, просто теснили Келюса и Ухтомского вдоль серой бетонной стены. Лунин оглянулся и понял – рядом была калитка, узкий проход в стене, прежде запертый на мощный висячий замок. Но теперь замок исчез, металлическая дверь была распахнута. Именно туда направляли их ярты.
До калитки оставалось не более пяти шагов. Ухтомский тоже оглянулся, заметил проход.
– Николай! Сзади калитка. Сразу туда – и бегом!
Лунин помотал головой. То, что враги не стреляют – не случайность, открытая калитка – тоже. Красные губы кривились наглой усмешкой…
– Нет, нельзя!
– Почему? – Ухтомский, недоуменно оглянулся. – Проход…
Отвечать было некогда. Николай попытался сосредоточиться. Знак на груди потяжелел, начал неторопливую пульсацию, потеплели руки… Но тут волна нечеловеческого холода ударила в спину, пальцы мгновенно заледенели, голову сжало невидимыми тисками.
– О Господи! – прошептал Ухтомский, оглядываясь назад. Келюс тоже обернулся и понял, отчего ярты не стреляют. Пули не нужны – им уготовано иное.
…Земля в пустом проходе вспучилась, пошла мелкими волнами. Из глубины, от ближайших могильных оград и густых кустов сирени, к калитке ползло что-то похожее на изогнутые корни. Николаю почудилось, что на шевелящихся в пыли отростках выросли странные ответвления, похожие на человеческие пальцы с длинными кривыми ногтями. Один из корней наткнулся на лежавшие возле калитки осколки разбитой бутылки, дернулся, отполз в сторону, из свежего пореза потекло что-то густое, красное, застывающее в пыли маслянистыми черными пятнами… Лунин попытался вновь заставить ожить дхарский знак, но тщетно. Холод, наползавший от кладбищенских стен, парализовал волю, путая мысли, вселяя в душу отчаяние…
Ухтомский, быстро перекрестившись, вновь поднял непослушный наган. Ударил выстрел, ткань на груди одного из яртов лопнула, камуфляж потемнел от крови, но тот даже не пошатнулся. Штабс-капитан выстрелил снова – пуля разбила череп, залив ярта кровью и желтыми пятнами мозга. Ухтомский оглянулся: то, что ползло к ним, было уже за калиткой, отростки-пальцы шевелились в пыли, а в глубине, на темном фоне старых памятников и облезлых металлических крестов, проступало нечто полупрозрачное, похожее на клочья тумана. Земля пошла трещинами, сквозь которые начала просачиваться бурая слизь. До калитки оставалось два шага, корни извивались совсем рядом, из глубины кладбища доносился глухой низкий вой…
Ухтомский спрятал бесполезный наган, взглянул на искривленные гримасой ненависти лица. Страх внезапно исчез. Големов не брали пули – но иногда и слово разит.
– Ну вы, канальи!
Голос Виктора зазвенел металлом, словно собирая воедино непреклонную волю его княжеских предков.
– Рас-собачились! А ну, слушай мою команду! На месте… Стой!
Келюс удивленно взглянул на штабс-капитана, но тот лишь усмехнулся. Николай перевел взгляд на парней в камуфляже и поразился еще больше. Ярты не двигались, замерли, пустые глаза, не отрываясь, смотрели на Ухтомского.
– Кругом ма-а-арш! Выполнять!..
Ярты, неуклюже повернувшись, зашагали к машине. Келюс обернулся: у калитки все замерло, корни, начавшие было выползать на улицу, застыли в пыли, глухой подземный вой стих.
– Босота! – пробормотал князь, облегченно переведя дух. – А я их, представляете, Николай, испугался…
Ответить было нечего. «Камуфляжники» неуклюже садились в «мерседес», тот, у кого была прострелена голова, упал, его подняли, втащили в машину. Дверца захлопнулась, черный автомобиль рванул с места. В ту же секунду взревел мотор «волги», и такси тронулось вслед за «мерседесом».
– Перекурим? – заметно повеселевший Ухтомский достал пачку «Кэмела». – Надо, знаете, и дух перевести…
Николай взял сигарету, но, вспомнив о калитке, обернулся. Проход был пуст, только черные пятна на земле свидетельствовали о том, что виденное – не бред.
– Ну, спасибо, Виктор!.. Но как это у вас получилось?
Штабс-капитан дернул плечами.
– Сам не знаю! Подумалось отчего-то, что эти ублюдки не имеют своей воли. Знаете, у нас на фронте порой господа солдатики бунтовать изволили, так у них глаза были такие же. И рожи красные… Ну, я и гаркнул. А заодно, Николай Андреевич, мне вовремя напомнили о его светлости Ранхае. В той поэме, что я переводил, мой предок лихо, знаете, всякую нежить словом припечатывал!
– Револьвер?.. Вы заметили? Странно, что он у вас вообще сработал.
– Ну, чтоб мой наган да не выстрелил! – усмехнулся Виктор. – Хотя вы правы, ситуация вышла занятная. А ведь Варфоломей Кириллович предупреждал!..
– Вы его видели? – встрепенулся Келюс. – Когда?
– Да только что. Ладно, поехали, дорогой расскажу…
Они сели в белую «ладу», Виктор завел мотор, и машина, выехав на трассу, помчалась обратно, к станции «Водный стадион».

Ухтомский рассказал все, как было, умолчав лишь о странном пророчестве. Родную землю князь покидать не собирался, и слова Варфоломея Кирилловича его сильно задели. Штабс-капитан твердо решил, что никогда не уедет из России.
– А у вас как дела? – поинтересовался он. – Мы с господином Плотниковым не ждали вас так скоро. Отчего вы вернулись?
– Море холодное, – усмехнулся Келюс. – Подышал свежим воздухом, бином, и хватит… Мик здесь?
– Наверное, уже в присутствии, то есть в офисе, – Ухтомский взглянул на часы. – Мы как раз собирались с ним на полигон…
Штабс-капитан осекся, сообразив, что сболтнул лишнее, но Келюс сделал вид, что не заметил.
«Лада», свернув на Ленинградский проспект, помчались к центру. Ухтомский молчал, движение было интенсивным, и он сосредоточился, чтобы не быть остановленным вездесущими «городовыми». Между тем Лунин лихорадочно пытался понять случившееся. Год назад Фрол расправился с бандитами Волкова, но даже он не мог командовать яртами. Может, потомок Ранхая и в самом деле способен разить словом? «И бесы повинуются ему», – вспомнилась Николаю фраза из Книги, которую он никогда не признавал священной.
Ухтомский, не догадываясь о сомнениях Келюса, лихо крутил баранку, маневрируя среди потока машин, и даже стал насвистывать нечто веселое. «Лада», промчавшись проспектом, свернула в тихий переулок.
– Приехали, – Ухтомский затормозил возле старинного пятиэтажного особняка, у входа в который висело несколько новеньких вывесок с названиями фирм. – Кажется, господин Плотников уже здесь.
Он не ошибся. Мик был в офисе и, похоже, успел заждаться Виктора. Во всяком случае, на появившегося в дверях Ухтомского он взглянул сурово, но выражение мигом изменилось, как только он увидел Келюса.
– Не помешал? – Лунин быстро оглядел щегольски оформленное помещение с многокнопочными факсами и экранами компьютеров. – Или я срываю рабочий процесс?
– Николай! – Мик разом потерял всю свою важность. – Как здорово! Вы-то откуда?
– Мы с господином штабс-капитаном немного прогулялись, – Лунин выразительно взглянул на Ухтомского. – Потратили малость бензина. Дефицит, конечно…
– А-а… Ну да… – Плотников почесал стриженный затылок. – Бензин-то у нас есть. Так откуда вы?
– С кладбища, господин подполковник! – бодро отрапортовал Ухтомский. – Прокатились малость.
– Да бросьте вы! – рассердился Мик. – Бензин, кладбище… Расскажите толком!
– Коротко или подробно? – Келюс устроился в глубоком кресле и достал сигареты. Деловой тон Мика по-прежнему вызывал у него улыбку.
– Давайте коротко, – предложил тот, также закуривая.
Лунин задумался.
– Коротко… Ольга в безопасности – раз. За мной идут по пятам – два. И если бы не Виктор, то я был бы уже покойником. Это, стало быть, три… Между прочим, ты, помниться, обещал помочь. Или это только из вежливости?
Плотников явно растерялся, сразу же потеряв свой апломб.
– То, что Ольга… Это, конечно, хорошо. Но… Николай, вы не преувеличиваете?..
Лунин встал:
– Ваше «но», мон шер Мик, чрезвычайно красноречиво. Прошу прошения за беспокойство. Вечно я, бином, приношу неприятности!..
– Да вы что, Келюс! – Мик вскочил, возмущенно взмахнув руками. – Куда вы?
Николай пожал плечами – идти было некуда.
– Я обещал вам, что мы сможем уйти по Каналу, но я… Мы… еще не кончили тут дела. Мне нужно еще несколько дней. Если вас действительно ищут и выйдут на наш офис, будут неприятности…
– Еще бы! – охотно согласился Келюс.
– Господин подполковник, это бесчестно! – Ухтомский вскочил, бешено блеснув глазами. – Господин Лунин ваш друг!
– Конечно, конечно, – закивал Мик, поглядывая на Виктора с некоторым испугом. – Но ведь у нас задание!..
– Да ладно, – махнул рукой Келюс. – Бросьте, Виктор…
– Не брошу! Нашим заданием, господин подполковник, было прежде всего уничтожить скантр Тернема. Это сделали, как вы знаете, без нас. Господин Соломатин погиб! Если вы теперь не поможете господину Лунину, я откажусь вам подчиняться и уйду с ним. Можете потом отдавать меня посмертно под трибунал. Когда мы все встретимся там, уверен, Михаил Модестович поддержит меня, а не вас!
Упоминание о Корфе, похоже, добило Мика.
– Нет… Да я… конечно, – несвязно проговорил, а затем встал и дернул подбородком.
– Хорошо. Уходим сегодня же вечером. Виктор, вы сейчас же едете на полигон и решаете все вопросы. Справитесь?
– Так точно, – тихо ответил Ухтомский, постепенно остывая. – Прошу прощения, господин подполковник. Погорячился…
– Пустяки, князь!
Ухтомский коротко кивнул и вышел. Внизу зашумел мотор «лады».
– Извините, Николай, – вздохнул Мик. – Я просто не думал, что вы в такой опасности. Понимаете, я не имею права пользоваться Каналом без особой нужды, это колоссальный риск…
– Я и не обижаюсь, – пожал плечами Келюс. – Если бы знал, что тут такие сложности, то вообще не возвращался бы в Столицу. В Самару поехал бы, что ли…
– Они найдут вас и в Самаре. Так, по крайней мере, будет спокойнее. А вы знаете, Келюс у нас о вас уже наслышаны!
– В контрразведке?
Новость Лунина совершенно не порадовала.
– Почему в контрразведке? – удивился Плотников. – О вас очень хорошо отзывался господин Тургул. И кроме того, там уже известно, как был уничтожен скантр Тернема. Ведь это сделали вы с Фролом Афанасьевичем…
– Я тут ни при чем… А про Ольгу они тоже знают?
– Про Ольгу… – неуверенно протянул Мик. – Они… Нет, Николай, не знают! С Ольгой… Чтобы ей помочь, я не пользовался Каналом, это совсем другое, нечто вроде… Мой научный руководитель называет это «мгновенным слепком». Будет свободное время, попытаюсь пояснить, хотя, честно говоря, это пока что чистая эмпирика почти без теории. А если совсем просто, то… В том мире, у нас, Ольга и ее семья…
– Ее нет, – тихо проговорил Лунин, и Мик согласно кивнул.
– К сожалению, кое-кто сумел пронюхать. Такие отморозки, я вам скажу! Поэтому Ольгу здесь уже ждали… Николай, если вас будут спрашивать…
– Буду молчать, как истинный, бином, большевик.
– Вы так не шутите, – Мик неодобрительно покачал головой. – Особенно там. Знаете, у наших предков странное чувство юмора…
Николай не стал спорить. Хотелось отдохнуть, безумная гонка, длившаяся уже который день, вымотала окончательно. К счастью, в офисе кроме комнаты, начиненной современной техникой, оказалась еще одна, маленькая и уютная, предназначенная для приема гостей. Там стояло большое глубокое кресло, которое Келюс тут же оккупировал и немедленно заснул.
Проснулся он уже вечером. В соседней комнате о чем-то негромко беседовали Мик и Ухтомский, а за окнами синел закатный сумрак.
Заварили кофе, и Келюс с удовольствием выпил полную чашку. Пока он спал, офис приобрел совершенно нежилой вид. Вся техника была выключена, а у стола стояли два больших черных кейса. Келюс накинул штормовку и взял рюкзак – он был тоже готов. Плотников позвонил по телефону, сообщив невидимому собеседнику, что они сейчас едут, и кивнул Ухтомскому. Виктор взял один из кейсов, второй захватил Мик, и все трое спустились вниз, к ожидавшей их «ладе».

Машина долго кружила по центру, затем вырвалась на Кировский проспект. Мик, сидевший за рулем, то и дело оглядывался, но, убедившись, что ничего подозрительного нет, повернул направо и повел машину на юго-запад. За окнами «лады» проносились кварталы одинаковых серых девятиэтажек, затем замелькали одноэтажные домики из красного кирпича – они въезжали в пригород. Мик еще раз взглянул в зеркальце заднего вида и, вновь убедившись, что за ними никто не едет, свернул в один из переулков.
Они оказались в царстве тихих домиков, окруженных высокими дощатыми заборами. Лаяли собаки, по асфальту важно вышагивали куры. Уже стемнело, но Мик не стал включать фары, явно не желая привлекать лишнего внимания. «Лада» проползла метров двести и остановилась у неприметного дома, ничем внешне не отличавшегося от соседних. Правда, всмотревшись, Келюс заметил, что над обитой железом крышей возвышается мощная параболическая антенна. Впрочем, даже в столичном пригороде подобное уже не было диковинкой.
Мик притормозил у ворот, покрашенных, как и все соседние, в обязательный зеленый цвет, но значительно более широких. Келюс прикинул, что в проем может въехать не только автомобиль, но и нечто более массивное. Он ожидал, что Плотников выйдет из машины, но тот продолжал сидеть за рулем. Через пару минут за забором что-то щелкнуло, и ворота бесшумно отъехали в сторону. Зеленые створки оказались камуфляжем, укрепленным на цельной стальной плите.
«Лада» въехала во двор, и плита тут же стала на место. Двор оказался неожиданно большим, огромный четырехугольник был вымощен бетонными плитами, а в глубине возвышалось нечто, напоминающее самолетный ангар. Машину тотчас окружили несколько крепких ребят, но Плотников успокоительно кивнул, и охрана бесшумно удалилась.
– Посидите в машине, – велел Мик. – Я сейчас…
Келюс покачал головой и достал сигареты.
– Однако, – заметил он, кивая на ангар. – Неплохо тут у вас!
– Да, – согласился Ухтомский, не вдаваясь в подробности. – Господин Плотников и его почтенный батюшка – люди деловые. Кстати, Николай, – продолжал он, явно желая сменить тему, – рад вам сообщить, что у Лидии все в порядке. Вчера был у нее…
– Отлично! – Келюс мысленно ругнул себя за то, что сам не догадался спросить о девушке. – Как там она?
– Скучает. Пытается заниматься какой-то странной гимнастикой, айкидо, кажется. По-моему, излишне сложно, я попытался посоветовать ей систему господина Лесгафта… Она очень волнуется за вас, Николай!
Келюс улыбнулся. Приятно было узнать, что хотя бы у кого-то дела идут на поправку.
– Господин Лунин, – голос князя внезапно стал тихим и неуверенным. – Наверное, это совсем не мое дело, но мне не у кого спросить. Лидия… очень любила Фрола Афанасьевича?
Келюс удивленно взглянул на Ухтомского. О подобном он даже не думал. Курносая художница с ее непременными «козлами» была девчонкой, что называется, своей в доску, но чтобы такое!.. Между тем вид у Виктора был столь растерянным, что можно было сразу поверить – бесстрашному штабс-капитану еле исполнилось двадцать лет.
– Не знаю. – Николай тоже растерялся. – По-моему, они просто дружили…
Ухтомский покачал головой. Келюс хотел объясниться подробнее, но тут из темноты вынырнул Мик и дал команду выдвигаться.
Они прошли по бетонным плитам двора и оказались у крыльца. Мик не стал подниматься в дом, кивнул на стальную дверь, врезанную прямо в стену и набрал шифр кодового замка. За дверью оказались ступеньки, потом еще одна дверь, которую также довелось открывать, а затем все трое попали в небольшой, абсолютно пустой зал. Николай быстро осмотрелся и тут же заметил, что в одну из стен вмонтирован большой экран, под которым тянулись сверкавшие разноцветными лампочками панели управления.
Плотников поколдовал у одной из панелей, нажимая одну за другой кнопки, пока большая лампа, висевшая над экраном, не вспыхнула. Послышалось басовитое гудение сирены.
– Сюда, – кивнул он показывая на дверь в углу зала. Там оказалась маленькая комната, обитая блестящим металлом.
– Закройте глаза, Николай! – велел Плотников, захлопывая дверь и нажимая большую красную кнопку. Келюс послушался, и тут же вспыхнул свет, такой яркий, что глазам стало больно даже сквозь закрытые веки.

Глава 5. Харьков

– …Кажется, приехали…
Келюс открыл глаза. На первый взгляд, ничего не изменилось, но затем он заметил, что металлическая обшивка стала более темной, матовой. Да и сама комната была больше, а над дверью появилось маленькое застекленное оконце.
– Слава Богу, дома! – облегченно вздохнул Ухтомский. – Михаил, возьмите скантр.
Виктор вынул из нагрудного карман рубашки черный металлический кружок и передал Плотникову. Лунин удивленно посмотрел на то, что Ухтомский назвал скантром. Черный кружок-фишка совсем не походил на памятный значок с усатым профилем.
– Тернем сообразил, – пояснил Мик. – Конечно, не то, что было у вас, Николай, но защищает. Вам тоже такой надо. Ну, пошли?
– Ты хоть скажи, куда мы попали, – Келюс с некоторой опаской поглядел на дверь.
– Харьков. Технологический институт, – пожал плечами Мик.
– Июнь 20-го, господин Лунин, – добавил Ухтомский.
– Постойте… – растерялся Келюс. – Все-таки я когда-то был историком! В июне 20-го в Харькове были красные!
– Были, – усмехнулся Плотников. – Скоро все поймете, Николай.
Он нажал на красную кнопку, точно такую же, как в комнате с блестящими стенами. Загудела сирена, дверь, щелкнув замком, приотворилась.
– Прошу!
Лунин осторожно перешагнул порог. Первое, что он увидел, был огромный лабораторный стол, на котором размещался странный, опутанный разноцветными проводами, механизм. В центре находился большой полупрозрачный куб, заполненный пульсирующей розоватой жидкостью. От куба к стене шли толстые кабели, присоединенные к большой панели, мигавшей разноцветными лампами. Около нее стоял железный табурет, а рядом – маленький столик, заваленный бумагами. Окон в комнате не было, свет шел от мощных светильников, размещенных под потолком.
У непонятного механизма топтался невысокий чернявый человек лет тридцати в белом халате. Увидев его, Мик приветственно помахал рукой. Чернявый растерянно улыбнулся, кашлянул.
– Здравствуйте, господин подполковник! Здравствуйте, господа! С прибытием!
Плотников, покровительственно кивнув, небрежно протянул руку. Ухтомский, напротив, заулыбался самым дружеским образом.
– Знакомьтесь, Келюс, – Мик кивнул на чернявого.
– Лунин, – представился Николай, пожимая маленькую ладонь.
– Тернем, очень приятно, – застенчиво произнес тот. – Вы… оттуда, господин Лунин?
– От-туда, – еле выдавил из себя Николай, представлявший себе Великого Тернема несколько иначе.
– Господину Лунину нужен скантр, – перебил Мик.
– Да-да, конечно…
Тернем подошел к столику с бумагами и достал из-под груды папок небольшую коробку, откуда извлек металлический кружок, точно такой же, как у Плотникова, только красный.
– Прошу, господин Лунин.
Николай взвесил кружок в руке (он оказался неожиданно тяжелым) и спрятал, по примеру Ухтомского, в нагрудный карман.
– Носите всегда при себе, – принялся пояснять Тернем. – Думаю, он вас сможет защитить. Правда, это опытная модель…
– Знаем, знаем, – вновь перебил Мик покровительственным тоном. – Вы, Николай, оставайтесь пока здесь. Я должен доложить о вашем прибытии…
Важно, со значением, кивнув, подполковник Плотников направился к выходу. Ухтомский последовал за ним, на прощанье ободряюще улыбнувшись. Келюс и Тернем остались вдвоем.
– Садитесь, господин Лунин, – предложил ученый, пододвигая табурет. – Знаете, так волнуюсь каждый раз, когда надо кого-нибудь переправлять, это все еще так ненадежно!..
– По-моему, надежно, – усмехнулся Келюс. – У нас ваши Каналы уже столько лет работают!
– Вы… вы видели? – глаза Тернема загорелись. – Видели мой Институт? Знаете, до сих пор не верю…
– Только издали, – честно признался Николай. – Зато, бином, наслышан. И скантр ваш, не этот, настоящий, в руках держал.
– Правда?
– Да…
Сверкающее чудо – Скантр Тернема – сразу напомнил холод подземелья, страшную предсмертную усмешку Волкова, боль в запястьях, стиснутых наручниками…
– Узнаете? – улыбнулся ученый, кивая на странный агрегат, опутанный проводами.
– Это… скантр? – поразился Николай, с недоумением разглядывая клуб с пульсирующей жидкостью. – Тот был совсем другим!..
Он, как мог, описал светящийся кристалл, внутри которого переливался живой огонь. Тернем слушал молча, закрыв глаза, с его губ не сходила мечтательная улыбка.
– Я мог бы сделать такой! – вздохнул он наконец, открыв глаза и с сожалением посмотрев на громоздкий механизм посреди комнаты. – Но здесь нет материалов…
– Успеете, бином! Вы ведь до двухсот лет проживете.
– Я? – Тернем рассмеялся. – Помилуйте, господин Лунин! Я как-то пошутил, а мои коллеги уже Бог весть что вообразили. Конечно, тот маленький скантр, что лежит у вас в кармане, продлит вам жизнь лет до девяноста, и даже если вас смертельно ранят, то у вас появится дополнительный шанс. Но двести лет!..
Тернем, покачав головой, начал расхаживать по лаборатории. Слова Келюса явно задели его за живое. Он что-то прикидывал, щелкал пальцами, с сожалением приговаривая: «Невозможно, никак невозможно!»
– Впрочем, двести лет мы можем наверстать иным образом, – ученый кивнул на скантр. – Канал достигает глубины в пятьсот лет, а это не предел. Он – только первая модель, но уже сейчас аппарат обслуживает две линии. Это малая, по ней можно перебросить лишь трех-четырех человек…
Келюс вспомнил огромный ангар среди вымощенного бетонными плитами двора. Не там ли начиналась «большая» линия»?
– Господин Лунин, – Тернем быстро оглянулся. – Это правда, что у вас… в будущем… все желают победы белому движению? И что большевики уничтожили Россию?
– Не знаю, – осторожно начал Николай. – Коммунистов… большевиков… многие до сих пор поддерживают. А Россия… Наворотили, конечно, большевики всякого, но чтоб уничтожили!..
– И у вас тоже война? – голос Тернема внезапно стал жестким и суровым.
– Нет… То есть, в Столице пока нет…
Тернем нахмурился и умолк, углубившись в лежавшие на столике бумаги.
Дверь открылась, Николай повернулся, ожидая увидеть Мика, но вместо него в лабораторию вошел офицер в зеленой полевой форме с золотыми погонами и Анненским крестом на груди. Келюс замер. Белогвардеец! Настоящий белогвардеец!..
Офицер настороженно окинул взглядом Келюса, брезгливо взглянул на вскочившего с табурета Тернема.
– Господин Лунин? – голос был под стать взгляду, неприятный, со скучающе-презрительной интонацией. – Прошу за мной!
Он повернулся к двери, даже не кивнув на прощанье ученому. Лунин вышел из лаборатории и оказался в длинном пустом коридоре.
– Вперед!
Николай не стал спорить и не спеша пошел по коридору, с любопытством поглядывая по сторонам. Штабс-капитан шел сзади, ступая мягко, по-кошачьи. Они прошли мимо замершего часового, сжимавшего в руке трехлинейку с примкнутым штыком, и Николаю показалось, что солдат взглянул на него с явным любопытством. В конце коридора была лестница. Офицер молча кивнул на ведущие в подвал ступени. Лунин, ничего не сказав, шагнул вперед, хотя подобное приглашение прямиком в подвал тут же испортило настроение.
Внизу была дверь, возле которой стоял еще один часовой, а за нею – снова коридор, такой же пустой и гулкий. Офицер (Келюс успел разглядеть на нем штабс-капитанские погоны) открыл ключом одну из дверей и так же молча кивнул Николаю.
Келюс оказался в маленькой сырой комнатке. Посреди стоял стол, на котором красовалась чернильница в компании с перьевой ручкой. Небольшое четырехугольное окошко под потолком было забрано густой решеткой.
– Прошу садиться, – офицер указал на табурет, стоявший у стола. Сам он сел напротив, достал несколько листов бумаги и макнул ручку в чернильницу.
– Ваша фамилия, господин Лунин?
– Иванов, – охотно откликнулся Николай. С милицией и госбезопасностью сталкиваться уже приходилось. Настал черед белой контрразведки.
– Так и прикажете записать?
– Именно так, – не стал спорить Лунин. – Иванов Иван, родства не помнящий.
– Прошу отнестись к моим вопросам с большей серьезностью, – буркнул штабс-капитан. – Итак, фамилия, господин Лунин?
– Лунин, бином! – разозлился Келюс. – Лунин Николай Андреевич!..
– Год рождения?
Год Келюс назвал с удовольствием, ожидая, что контрразведчик по крайней мере удивится, но тот лишь неодобрительно покачал головой и занес дату в протокол. Далее последовал вопрос сословной принадлежности. Лунин усмехнулся.
– Из потомственных большевиков!
Штабс-капитана передернуло.
– Хочу напомнить, господин Лунин, что протокол является официальным документом. Извольте отвечать серьезно!
– Куда серьезней? – пожал плечами Келюс. – Дед – участник гражданской войны, большевик с восемнадцатого года. Отец – советский дипломат…
– Вы тоже… коммунист? – голос офицера загустел от злобы.
– Состоял в Коммунистической Партии Советского Союза с марта 87-го по апрель 91-го, – невозмутимо согласился Лунин, ожидая, что будет дальше.
Штабс-капитан чуть не зарычал, но сдержался. Что-то черкнув в протоколе, он поинтересовался вероисповеданием задержанного.
– Атеист, – с наслаждением сообщил Николай.
– С какой целью прибыли в распоряжение Добровольческой Армии?
Похоже, этот вопрос и являлся основным.
– С целью широкой пропаганды идей коммунизма среди рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции!
– Господин Лунин, – штабс-капитан вскочил, дернул шеей. – Вынужден предупредить о серьезности вашего положения! Вы проникли на засекреченный объект, вы наговорили такого, такого…
– Ага, – кивнул Келюс, любивший доводить до белого каления лиц подобной профессии. – Плохо работаете!
Контрразведчик дернул рукой за ворот, позеленел, покрылся пятнами, но тут в коридоре что-то упало, послышался стук и чей-то голос крикнул: «Нельзя! Куда? Нельзя сюда!» Протопали шаги, дверь с грохотом растворилась, и в кабинет ввалились двое парней, одетых в нечто Николаю знакомое и так не соответствующее обстановке – в черные танкистские комбинезоны.
– В чем дело? – возмутился контрразведчик. – Извольте немедленно выйти!
– Лунин? Коля? – обратился к Келюсу один из парней с глубоким, рваным шрамом на щеке.
– Он самый.
– Господа! – воззвал штабс-капитан. – Господин Лунин не имеет к вам никакого отношения!
– Сейчас выясним, – пообещал парень со шрамом. – Николай, в каком году полетел Гагарин?
– Двенадцатого апреля 61-го, – оттарабанил Келюс, начавший кое-что понимать.
– А война в Афгане? – поинтересовался второй.
– Семьдесят девятый, 29 декабря.
– Из Столицы, да? – парень со шрамом усмехнулся. – Я тоже. А Саша – из Рязани.
– Сержант Касимов, – представился тот.
– А я лейтенант Горкин. Игорь, – парень со шрамом протянул Келюсу широкую ладонь.
– Господа! – вмешался всеми забытый штабс-капитан. – Вы не имеете права!..
– Ты еще здесь? – поразился Горкин. – Дать бы тебе в зубы, чтобы наших не трогал!..
– Он коммунист! – возопил офицер.
Горкин вздохнул:
– Сгинь, урод!..
Контрразведчик начал медленно перемещаться к двери.
– Хорошо, что мы рядом оказались, – сержант Касимов достал из кармана черного комбинезона папиросы в яркой коробке с надписью «Мемфис».
– Заехали на денек, – кивнул лейтенант. – Нам прицелы должны прислать. Зашли в Технологичку, а тут Миша Плотников. Замели, говорит, хорошего парня…
Штабс-капитан добрался до двери и, выскочил в коридор.
– За гэбэшниками своими побежал, – констатировал Горкин. – Ладно, пойдем отсюда!
Часовой входа исчез, зато поперек коридора сиротливо лежала брошенная винтовка. Вскоре Келюс вновь оказался на первом этаже, где находилась лаборатория Тернема, но Горкин повел его в другую сторону, и они очутились перед большой двустворчатой дверью, у которой скучал офицер с повязкой на рукаве. При их виде он оживился.
– Пропуск, господа!
Впрочем, он не оставлял сомнений, что упомянутый пропуск мало его интересует.
– Чего с тобой, Костя? – удивился Горкин. – Не узнал?
– Узнал, Игорь, – вздохнул офицер. – Вас и Сашу могу пропустить как занесенных в список допуска. А вашего уважаемого спутника – увы! Тем более, только что объявили тревогу. Хотя… Может, хоть на фронт отправят, тоска тут!..
И он с сокрушенным видом отвернулся. Лунин потянул тяжелую дубовую дверь, и в лицо ему ударил солнечный свет.

Они стояли на крыльце четырехэтажного здания посреди двора, окруженного такими же краснокирпичными корпусами. Во дворе, поросшем пожухлой редкой травой стояли несколько солдат, со скучающим видом дымивших папиросами.
– А я тут был! – удивился Келюс, рассматривая двор. – Это же Харьковский Политехнический!
– Он и есть, – кивнул лейтенант. – Только пока еще не Политехнический, а Технологический. Правда, сейчас студентов отсюда попросили, тут, сам видишь, секретный объект…
Они спустились с крыльца и направились к воротам, когда внезапно послышался топот сапог. Из-за угла стали выскакивать солдаты с винтовками наперевес.
– Ого! – хмыкнул лейтенант. – А не по нашу ли душу?
– Крысы тыловые! – скривился Касимов. – Вот и защищай таких козлов!
Солдаты окружили Келюса и двух его новых знакомых.
– Вы арестованы! – послышался знакомый голос, и Лунин узнал все того же штабс-капитана. – Бросайте оружие!
– Чего? – возмутился сержант. – Ах ты сволочь!
Офицер, не привыкший к такому величанию, зашипел и открыл рот. Келюсу стало не по себе. До сих пор не верилось: 20-й год, белый контрразведчик, штыки трехлинеек у лица…
– Отставить! – послышался властный, спокойный голос. Штыки дрогнули, штабс-капитан сник и начал незаметно отодвигаться в сторону.
– Караул! Слушай мою команду! В караульное помещение… шагом… ма-а-арш!
Солдат как ветром сдуло. На дорожке остались Келюс, его спутники, растерянный штабс-капитан и невысокий крепкий мужчина в офицерской форме со стеком в руке. На черном мундире красовались Владимирский крест с мечами и знак Ледяного похода.
«Как у Корфа», – вспомнил Николай, пытаясь вспомнить, что означают два просвета без звезд на погонах их спасителя.
– Здравствуйте, господа! Рад вас видеть, господин Горкин.
Лейтенант молча приложил руку к танкистскому шлему, Касимов последовал его примеру.
– Ваше высокоблагородие! – подал голос контрразведчик. – На объекте – чрезвычайное происшествие!..
– Вон отсюда! – негромко велел тот. – Устроили тут панику!
Контрразведчик побледнел и поспешил ретироваться.
– Здравствуйте, господин Лунин! – офицер повернулся к Келюсу. – Разрешите отрекомендоваться – полковник Колтышев, начальник объекта. Извините за бестолковщину и добро пожаловать!..
Они обменялись рукопожатиями.
– Можете не волноваться, господин Горкин, с нашим гостем все устроилось. Я уже звонил командующему.
– Благодарю вас, господин полковник, – кивнул лейтенант, а Касимов подмигнул Николаю. – А то беспредел получается, наших хватать принялись!
Танкисты попрощались с Келюсом, пообещав в скором времени его навестить, и направились к одному из корпусов.
– Приятно видеть такую взаимовыручку, – заметил полковник. – Кажется, в ваше время люди стали лучше относиться друг к другу?
– Едва ли, – усмехнулся Лунин. – Я, вообще-то, не думал, что мое появление вызовет такой шум…
– Отчего же? – удивился Колтышев. – Сначала доложили, что по Каналу прибыл кто-то чужой, потом прибегает господин Плотников и сообщает, что это не чужой, а Николай Андреевич Лунин собственной персоной. Как не быть шуму?
– Странно выходит, господин полковник. Прославиться, бином, за сорок пять лет до рождения! Я ведь с 1965-го!..
– Когда я впервые увидел ваших, – покачал головой Колтышев. – Которые, как и вы, в 65-м родились или даже позже… Меня, знаете, мороз по коже пробрал. Правнуки… За которых, мы, собственно, и пошли в Ледяной поход. А потом, знаете, привык. А насчет вашей известности – так что тут удивительного? Если бы не вы, господин Плотников никогда бы не нашел сюда дорогу. И кроме того, вы дружили с Мишей Корфом…
Последние слова Колтышев произнес негромко, лицо его помрачнело.
– Он… Миша Корф говорил вам, где служил последние три месяца?
– В каком-то транспортном управлении. Я думал, это разведка.
– Вот это транспортное управление, – полковник кивнул на окружавшие двор здания. – Когда Мишу комиссовали, он пришел ко мне. Ему ведь предлагали чуть ли не писарем в канцелярию. Ему, добровольцу, «первопоходчику»! Он был так рад, что может быть еще полезен…
Они прошли по дорожке мимо однообразных краснокирпичных корпусов и свернули к металлической ограде, посреди которой громоздились ворота, украшенные массивными гирляндами и фигурками чугунных Меркуриев. За воротами стоял «роллс-ройс».
– За вами, – кивнул Колтышев. – Машина командующего.
Они прошли мимо вытянувшегося по стойке «смирно» часового, оказавшись на тихой улице, застроенной красивыми двухэтажными домами. Издалека доносился людской гул и звяканье трамваев. Между тем из автомобиля выбрался высокий статный офицер в дорогом, генеральского сукна, мундире, лениво козырнул Колтышеву и без особого интереса бросил взгляд на Келюса.
– Адъютант командующего капитан Макаров, – представил его полковник, не обращая внимания на вальяжные манеры младшего по чину.
– Вы, что ли, господин Лунин? – дернув рот в зевоте, поинтересовался тот. – Прошу в авто!..
– Вы… Вы капитан Макаров?.. – оторопел Келюс.
Перед ним стоял человек, чьи мемуары Николай читал еще в детстве – знаменитый красный разведчик или, как стали писать в последнее время, большевистский шпион Макаров. Адъютант его превосходительства…
– Ну да! – лениво кивнул тот. – Вы, может, знавали моего батюшку, начальника Сызрань-Рязанской железной дороги?
По его тону было видно, что ответа на свой вопрос капитан не ожидает.
– До свидания, Николай Андреевич, – Колтышев подбросил длань к козырьку. – Когда устроитесь, заходите в гости. Я квартирую на Рымарской, в доме Жевержиева…
Келюс пожал руку полковнику и сел на заднее сиденье огромной черной машины. За рулем застыл шофер в кожанке и мотоциклетном шлеме. Макаров, усевшись рядом с водителем, легко хлопнул его перчаткой по плечу, тот нажал на газ, и «роллс-ройс» медленно тронулся с места.
– Ужасная жизнь! – Макаров откровенно зевнул. – Сегодня как раз был свободен, и вот, пожалуйста… Что это у вас, господин Лунин, случилось? Опять танки перебросили или эти ужасные… Как их там? «Молнии»? «Грады»?
Николай оценил тон, которым задан вопрос. Меньше всего верилось, что капитана действительно интересуют дела лаборатории Тернема.
– А по-моему, это военная тайна, – не без тайного удовольствия ответил Келюс. Помогать отважному красному разведчику он не собирался.
– Военная тайна – это так пошло! Вы в вист играете, господин Лунин?
– Плохо, – откровенно признался тот, в свое время без особого успеха обучавшийся этой мудреной игре. – И в преферанс тоже не играю.
– Какая жалость! А во что же у вас там играют?
– Где это «у нас»? – наивно поинтересовался Келюс. – В Столице?
Макаров весело рассмеялся:
– Вы истинный конспиратор, господин Лунин! Все, все, молчу! Просто господин Горкин очень неплохо играет в вист…
Автомобиль свернул на широкую улицу, и Николай прилип к оконному стеклу. Впрочем, вначале его ждало разочарование. Он узнал улицу, на которой бывал и раньше. Дома были почти те же, только исчезли серые довоенные пятиэтажки, а вместо них Николай увидел небольшие двухэтажные особнячки, совсем новые, выкрашенные в веселые светлые тона. По улице (Лунин вспомнил, что она в его время называлась Пушкинской) как и семьдесят с лишним лет спустя, ходили трамваи. Правда, вагоны были другие, но такое Келюс тоже видел – в старой кинохронике и на пожелтевших от времени фотографиях. Люди были одеты пестро, мелькали военные мундиры, на некоторых дамах были необычного фасона платья и широкополые шляпы. Впрочем, большая часть прохожих носила нечто непонятное – перешитую старую форму, нелепые, явно с чужого плеча костюмы, а то и откровенные рубища. Все это сильно напоминало съемки исторического фильма, и Лунин не удивился бы, если навстречу попалась киноустановка с восседающим рядом кинорежиссером в окружении штата помощников и исторических консультантов. Но никто не кричал: «Мотор!». Мелькнувшая афиша извещала, что в помещении Купеческого клуба дает концерты известный певец Вертинский, по другой стороне улицы неторопливо процокал копытами конный патруль – десяток бородатых казаков, «роллс-ройс» то и дело обгонял извозчичьи пролетки. Июнь 20-го…
– Бывали здесь? – по-своему оценил интерес гостя к происходящему неунывающий Макаров. – Прескверный, как по мне, городишко. Скучный, маленький…
– Ничего себе маленький! – на миг забылся Келюс. – Два миллиона жителей!
– Сколько? – Макаров почти не удивился. – Два миллиона, говорите? Да, вырос… А сколько в ваше время в Столице? Миллионов двадцать?
Николай вновь промолчал и откинулся на мягкую обшивку сиденья. Вид за окном сразу стал неинтересен.
«Роллс-ройс» свернул на тихую улицу, застроенную небольшими кирпичными домиками, утонувшими в зелени садов. Под колесами мягко зашуршала выложенная ровными тесаными булыжниками мостовая.
– Окраинная, – сообщил капитан. – Здесь мы вам подобрали квартиру. Улица тихая, от центра недалеко… Знакомые места?
– Нет, – Лунин бегло осмотрелся. – По-моему, я здесь не был.
Он действительно не помнил этой улицы. Впрочем, за семьдесят лет она могла измениться до неузнаваемости.
Машина притормозила у невысокого деревянного забора, за которым виднелись кроны цветущих яблонь и опрятный домик с большой открытой верандой. За забором залаяла собака.
– Не бойтесь, – усмехнулся Макаров. – Пес здесь миниатюрный, для звука. Соседи спокойные… В общем, сами увидите.
Калитка оказалась не запертой. Двор был весь засажен яблонями, только в центре стоял деревянный стол и две скамейки. Вокруг не было ни души, лишь маленькая пестрая собачка, мелькнув в глубине сада, тут же спряталась подальше от нежданных гостей.
Поднявшись на веранду, Макаров достал ключи.
– Прошу, – пригласил он, отпирая входную дверь. – Здесь прихожая, а ваша квартира – сразу налево. Раньше тут жил какой-то железнодорожный служащий, но он сгинул еще в 18-м…
Квартира – две маленькие полутемные комнатки с небольшими окнами, выходящими в сад – имела нежилой вид. От прежних обитателей осталась батарея пустых бутылок и пожелтевшие старые газеты. На подоконнике стоял засохший фикус, в буфете за треснутым стеклом синел затейливыми рисунками дешевый фаянсовый сервис, а на стенах висели потемневшие от времени репродукции, среди которых сразу выделялся мрачный «Кочегар» знаменитого передвижника Ярошенко.
– Располагайтесь, господин Лунин. Ключи я оставлю на столе. Вот вам деньги на первое время. Кстати, рядом Сумской рынок, но он дорогой, лучше ездить на Благовещенский. Соседи предупреждены, да они и не будут лезть с расспросами.
– Спасибо, – поблагодарил Келюс, рассматривая свое новое пристанище. Квартира имела грустный, но по-своему уютный вид. Во всяком случае, сюда не доберется Сиплый…
– В пределах Харькова можете перемещаться свободно. Ночевать советовал бы здесь – для вашего же спокойствия. Что поделаешь – война! Господа большевички изволят шкодить, давеча на станции взрыв устроили. Обнаглели эти красные шпионы! Поэтому, господин Лунин, мы к вам приставим охрану. Можете не беспокоиться, вы ее даже не заметите.
Все стало ясно. За город нельзя, шпики под окнами – и наглый большевистский шпион, отдающий приказы. Николай вздохнул.
– За охрану спасибо, прямо на душе потеплело! А вы знаете, господин капитан, кто я по профессии?
– Помилуйте, откуда мне знать-то? – удивился Макаров. – Господин Плотников говорил про какие-то книги… Вы издатель или редактор?
– Историк.
Келюс заметил, как на невозмутимом лице капитана что-то еле заметно дрогнуло.
– А диссертация у меня как раз по истории гражданской войны, так что насчет красных шпионов могу помочь. Читал всякие там, бином, мемуары…
– Вряд ли, – Макаров отвернулся. – В делах разведки ничего не понимаю, но где-то слыхивал, что эта организация никогда не выдает свои тайны. Все эти шпионские мемуары – сплошная липа, а то и провокация. Допустим, шпион работает под одним именем, а мемуары пишет от лица другого…
Макаров козырнул и попрощался. За окном взревел мотор. Николай, сняв такую нелепую в этой обстановке штормовку, осторожно присел на старую продавленную кровать с витыми железными спинками.
…В покинутой им Столице была августовская ночь 1992-го. Здесь же – июньский полдень, 20-й год, красный шпион Макаров и парни в танкистских комбинезонах. В будущем Политехническом институте на полную мощь работали два Канала, большевики так и не прорвались на Украину, Вертинский пел не в Севастополе, а в Харькове. «Интертемпоральная война» (выражение, так понравившееся генералу Тургулу) полыхала вовсю. Гибель Фрола, ценой своей жизни уничтожившего Скантр Тернема, ничего не изменила…
В коридоре хлопнула дверь, послышались голоса – мужской и женский. Келюс решил было выйти и познакомиться с соседями, но тут же оставил эту мысль. Для тех, кто жил рядом, он был очередным «гостем» контрразведки. Оставалось одно – достать из шкафа потертое верблюжье одеяло и лечь спать.

Ему приснился дед. Старый большевик Лунин сидел у кровати, хмурясь и глядя куда-то в сторону.
– Дед, – позвал Николай, – ты мне снишься?
Лунин-старший ничего не ответил и только покачал головой.
– Вот ты и у белых, – наконец, заговорил он. – Доволен, врангелевец?
– А что мне было делать? – удивился внук.
– Сейчас не это важно. Будь осторожен, мальчик!..
Николай хотел было спросить, чего следует опасаться, но дед невесело улыбнулся и приложил палец к губам. И тут же послышался сильный стук. Келюс открыл глаза, привстал. Стучали в дверь.
– Да-да, – крикнул он, прикидывая, кто это мог быть. – Войдите!
Дверь отворилась, и на пороге появился невысокий стройный офицер в новенькой щегольской форме.
– Не узнали, Николай? – послышался голос Ухтомского. – Ну конечно, вы ведь меня ни разу не видели в мундире.
– Темно здесь. – Келюс, действительно не узнал князя. – Заходите, Виктор. А вам форма идет!
– Ну еще бы! Я ведь штатского, можно считать, и не носил никогда, разве что в детстве. А потом – сначала гимназическая форма, а с семнадцатого… Да Бог с ним, лучше скажите, как тут у вас?
– Осваиваюсь, – Николай встал и принялся рассматривать доставшуюся ему утварь. – Надо бы чайку…
– Не успею, – с сожалением вздохнул Виктор. – Я на минутку, господин Лунин. Зашел проститься.
– То есть как? Вы ведь с Миком работаете!
– Работал, – уточнил Ухтомский не без удовольствия. – До сегодняшнего дня. Я подал рапорт с просьбой отправить меня на фронт. Мне предстояло торчать в Харькове и подсчитывать то, что идет к нам по Каналу, а я ведь не бухгалтер, слава Богу! Так что, поеду-ка под Орел. Дадут роту, а там видно будет. Да, господин Плотников просил вам кланяться, он уже уехал.
– Спасибо… – растерялся Келюс. – Виктор, неужели вы не навоевались? Вам ведь двадцать лет, вам учиться надо!..
– Война, господин Лунин. Я ведь офицер. И кроме того…
Ухтомский замолчал, лицо его сразу стало другим, словно за одну секунду князь постарел на много лет.
– Я совершил ошибку… Нет, не так! Спорол глупость!.. Когда мы были в Столице, я попросил господина Киселева узнать, что случилось с князем Виктором Ухтомским, 1900 года рождения. Пояснил, что интересуюсь судьбою прадеда…
– И… что?
– Штабс-капитан Ухтомский пропал без вести 3 сентября 1920-го под Каховкой…
– Но ведь… – Николаю стало не по себе. – Но ведь в сентябре 20-го, сейчас, боев под Каховкой не будет! Фронт, как я понял, под Орлом!
– Да, конечно, – Ухтомский попытался улыбнуться. – Но на всякий случай, прощайте, Николай!
– И слушать не хочу! Никаких «прощайте»! Виктор, вам нельзя на фронт!..
– Тогда другой штабс-капитан 1900 года рождения получит пулю, – Ухтомский встал. – Я ведь не дезертир, господин Лунин. Если все-таки… Передайте, прошу вас, Лидии, что я… Нет, не стоит!..
Он пожал растерянному Келюсу руку и вышел. Николай так и не решился его окликнуть. Даже в самой безнадежной ситуации человек верит в чудо. Мальчишки, ушедшие на фронт, на верную смерть, в глубине души все-таки надеялись вернуться. Последнему потомку Ранхай-гэгхэна не оставалось даже этой надежды…

Чайник Келюс нашел в углу, под старыми газетами. Он оказался медным, очень тяжелым и вместительным. В буфете обнаружилась жестяная коробочка с чаем, а также щепоть чего-то белого, похожего на сахар. Но это был сахарин – изобретение немецкого химика Фальберга, заменявший исчезнувший в эти смутные годы сахар.
Печка находилась в общей кухне – маленькой комнатке в конце коридора. Там уже возилась соседка, пожилая дама, очень похожая на купчих с портретов прогрессивных русских художников. Николай, вежливо поздоровавшись, попросил разрешения поставить чайник, дама проговорила: «Конечно, конечно» и поспешила уйти. Очевидно, прежние жильцы не оставили по себе хороших воспоминаний.
Вечером Николай вышел на улицу. Горели неяркие керосиновые фонари, на деревянных лавках у калиток сидели старушки, по мостовой бегали кошки, а где-то за ближайшим забором слышалось кудахтанье кур. Из соседней калитки вышла молоденькая девушка в гимназической форме и, увидев, Келюса, докуривавшего сигарету, поспешила перейти на другую сторону улицы. Николай представил себя со стороны – небритого, в штормовке и старых джинсах, и полностью одобрил ее поступок.
Наутро за Луниным заехал все тот же «роллс-ройс», но на этот раз в автомобиле был не Макаров, а молоденький поручик, который так волновался, что даже забыл представиться. Первым делом он вручил Николаю пропуск на имя Лунина Николая Андреевича, 1893 года рождения, православного, студента Столичного Императорского университета. Затем передал большой пакет, в котором оказался вполне приличный костюм и несколько рубашек. По настоянию поручика Келюс примерил обновку, убедившись, что костюм сидит почти идеально. Довольный офицер пояснил, что всем этим занимался лично капитан Макаров. Наконец Лунину была вручена немецкая опасная бритва и все сопутствующие принадлежности.
Келюс привел себя в порядок, переоделся, после чего был усажен в знакомый автомобиль и отвезен в другой конец города, где на почти такой же тихой улице находился большой трехэтажный особняк – резиденция командующего. Визит не оставил ярких воспоминаний. Все это Лунин уже где-то видел – и приемную, забитую взволнованными посетителями, и молчаливых вышколенных адъютантов, и даже кабинет – огромный, роскошный, с большим портретом Суворова над столом. На фоне Князя Италийского командующий смотрелся бледно. Перед Келюсом сидел пожилой, очень тучный мужчина, с узкими, заплывшими, не то от недосыпа, не то с перепоя, глазами. Беседа не была долгой, командующий поблагодарил «многоуважаемого господина Лунина» за выдающийся вклад в борьбу с большевизмом и поинтересовался, хорошо ли тот устроился. Получив заверения, что все обстоит самым наилучшим образом, хозяин кабинета отпустил Келюса с миром и, похоже, сразу же забыл о нем.
Уже после беседы Николай понял, на что это походило. Все – и суета приемной, и адъютанты в парадной форме, и похмельный белогвардейский генерал – слишком смахивало на читанные им шпионские романы. Правда, в роли отважного красного разведчика был теперь он сам, что одновременно и смущало, и забавляло.
…Только одна встреча запомнилась. В коридоре с Николаем вежливо раскланялся высокий, средних лет полковник с огромной бритой головой и глубоко посаженными пронзительными глазами. В руках он держал не папиросу, как все прочие, а тонкую ароматизированную сигарету. Присмотревшись, Келюс сообразил, что полковник курил «Ронхил»…

После этого визита Николая оставили в покое. Несколько дней он почти не выходил из дому, отсыпаясь и лишь иногда забегая на ближний рынок за продуктами. Соседи по-прежнему его сторонились, но Лунин и не настаивал на близком знакомстве. Он подружился с Рябком, трусоватым псом, облаявшим его в первый день. Тот оказался добродушным, отзывчивым, а главное, ни о чем не расспрашивал и не лез в душу.
Постепенно апатия проходила. Келюс начал вечерами выходить в центр, на узкую многолюдную Сумскую, где лощенные франты и офицеры-тыловики в кителях генеральского сукна выгуливали дам в пышных белых платьях и огромных смешных шляпах. Николай ни с кем не заговаривал, а на случайные вопросы отвечал коротко, отговариваясь тем, что он приезжий. Наконец, где-то на восьмой день пребывания в этом странном мире Лунин купил у мальчишки-газетчика номер «Южнорусских вестей», залпом прочитал сообщения с фронтов и понял, что начинает приходить в себя. Его снова интересовало то, что творится вокруг.
Номер газеты вызвал недоумение. Николай знал, что, вопреки всему написанному о гражданской войне, фронт в июне 20-го стоял не под Мелитополем, а под Орлом. Но «Южнорусские вести» излагали последнее интервью Верховного Правителя России Александра Колчака, данное им американским корреспондентам в его резиденции в Омске. Заодно критиковались последние распоряжения правительства Лианозова, поощрявшего в освобожденном от большевиков Петрограде спекуляцию. Даже школьники во времена Келюса знали, что летом 20-го труп Адмирала давно покоился на дне Ангары, а Красный Питер так и не достался армии Юденича, и правительство Лианозова, находившееся в обозе Северо-Западной армии, никогда не управляло бывшей столицей империи.
Николай мог зайти к полковнику Колтышеву, а то и к самому красному шпиону Макарову и расспросить о событиях последних нескольких месяцев, но он привык разбираться сам. Подумав денек, Лунин захватил пропуск и отправился на Университетскую Горку, где в большом двухэтажном здании находилась библиотека Харьковского императорского университета. Билет Николаю выписали сразу, и он стал приводить дни в большом зале с высокими окнами, где на столах стояли медные лампы с изящными стеклянными абажурами. Правда, по вечерам лампы не горели – электричество подавали редко.
Большей частью Келюс работал в полном одиночестве. В эти смутные годы харьковчанам было не до науки, а студенты университета, обычные посетители библиотеки, находились на каникулах. Лишь изредка Николай видел в зале читателей, и чаще прочих невысокого худого мужчину средних лет в старом, заношенном костюме. Как-то они познакомились. Постоянный читатель оказался Евгением Георгиевичем Кагаровым, профессором университета, в прошлом году защитившим докторскую диссертацию. Чтобы не вызывать лишних вопросов, Николай назвался студентом из Столицы, бежавшим от большевиков и работающим над книгой о гражданской войне. Профессор лишь развел руками: предмет его занятий – греческая демонология – был далек от злобы дня.
В библиотеке, несмотря на смутное время, оказались полные подшивки местных газет, и Николай несколько дней делал выписки из военных сводок, пытаясь собрать воедино скудные данные, просочившиеся через военную цензуру. Вскоре кое-что стало ясно. До октября 19-го события шли так, как и описывалось во всех учебниках. 11 октября 13-я армия красных вместе с 1-м корпусом Буденного перешла в контрнаступление. 20-го пал Орел, корпуса Шкуро и Мамонтова в беспорядке бежали на юг. В конце месяца части Буденного и Сокольникова должны были наступать на Курск и Ливны. Газеты действительно сообщили о начале красного прорыва, а вот дальше… А дальше следовало сообщение, что ударная группа генерала Тургула разбила Буденного у Касторной. 5 ноября был вновь взят Орел, газеты захлебывались от восторга, описывая героизм Марковской и Дроздовской дивизий, и намекали на новое чудо-оружие. В начале ноября части Юденича вошли в Питер. Гришка Зиновьев, председатель Петросовета, пытался бежать, но был схвачен и растерзан озверелой толпой. К началу зимы Колчак остановил дивизии Тухачевского на подступах к Омску.
Красные, а затем белые несколько раз пытались вновь перейти в наступление, но каждый раз попытки срывались, и в к весенней распутице фронт застыл. Газеты писали о зверствах большевиков, о применении красными каких-то новых, еще невиданных видов оружия. Одновременно печатались и официальные опровержения подобных вздорных слухов. К началу лета о войне писать почти перестали, и, судя по количеству официальных опровержений, обе стороны были близки к началу мирных переговоров.
…«Река времен», о которой когда-то говорил генерал Тургул, сделала неожиданный поворот. Келюс понял, что беспутный шалопай Мик не зря получил подполковничьи погоны. Его превосходительство генерал-лейтенант Деникин оказался, пожалуй, даже излишне скуп на награды…

Глава 6. Генеральный Инспектор

Над станцией Стишь третий день шли дожди. Август 1920-го оказался неожиданно холодным, особенно здесь, в центре страны, у сожженного в ходе зимних боев Орла. Дороги раскисли, войска, зарывшиеся в землю, завязли в непролазной распутице. Даже тяжелые танки, к которым запуганные многолетней войной местные жители уже успели привыкнуть, вязли на орловских проселках. Авиация – и «Ньюпоры», и серебристые «МиГи» – бессильно застыла на аэродромах.
Бои прекратились. Больших сражений не было уже больше полугода, но в последние недели затихли даже мелкие стычки между разъездами Буденного и пластунами Улагая. По окопам все увереннее ползли слухи о близком мире, называлось даже место тайных переговоров между делегациями Кривошеина и Сокольникова – небольшой подмосковный город Серпухов. Об условиях соглашения говорили всяко, с порога отвергая лишь разъяснения белых и красных официозов.
Со станции и прилегающего к ней поселка жители были выселены еще весной. Воинские эшелоны обслуживались прибывшими с юга бригадами, по ночам улицами грохотали мощные моторы, рождая в близлежащих селах самые дикие слухи. Впрочем, к полетам серебристых «МиГов» быстро притерпелись, называя их отчего-то «гусками». Войска, да и местные жители, считали, что на станции Стишь находится штаб Добровольческой армии. Эти слухи не опровергались, хотя командующий редко покидал Харьков. Впрочем, некий штаб на станции действительно размешался, но мало кто знал, что здесь находится командование Ударной группы генерала Тургула.

Ночь на 23 августа была неожиданно теплой, хотя и сырой. Дождь ненадолго стих, и с аэродрома взлетело дежурное звено боевых вертолетов. Сегодня станцию прикрывали особо тщательно – в полночь ожидался Литерный эшелон.
На самой станции было тихо. Заранее переброшенный саперный батальон, предназначенный для разгрузки, был отведен в казармы, оборудованные за главным депо. Огни были потушены, только на запасных путях неярко светились окошки одного из поездов. Здесь работал штаб Тургула.
Литерный прибыл в 11.33 ночи, опоздав всего на три минуты. Сразу же к эшелону направились саперные роты, и содержимое опломбированных вагонов начало переправляться на тайно оборудованные в лесу, недалеко от Стиши, склады.
Вагоны Литерного, когда-то красные, теперь были накрыты маскировочными сетками и украшены многозначными номерами, которые на самом деле были тоже маскировкой, равно как и надписи «Фураж», даже случайными свидетелями не воспринимавшиеся серьезно. Лишь один, прицепленный сразу за бронированным паровозом, отличался от прочих. Роскошный салон-вагон, принадлежавший когда-то харьковскому губернатору, был обшит стальным листом, а на его крыше постоянно дежурили пулеметчики. Имевшие отношение к разгрузке знали, что именно в нем обычно ездит тот, кого называли Генеральным Инспектором.
Работа еще не началась, когда к дверям салон-вагона прибыла группа офицеров. Навстречу встречающим вышли несколько человек в английских френчах, которые становились в последнее время все более модными среди тыловиков. Лишь один из приехавших носил обычную офицерскую форму, зато из богатого генеральского сукна. На его плечах светились новенькие полковничьи погоны, в руках ночной гость держал стек, а на носу тускло сверкали очки в легкой золотой оправе. Даже не все офицеры штаба знали настоящую фамилию Генерального Инспектора. Порою они опасливо подтрунивали над его молодостью и странноватыми манерами. Впрочем, говорили шепотом: нрав у приезжего был крутой, а характер – горячий. Старший среди встречающих, начальник штаба группы, успел хорошо изучить своего постоянного гостя и помнил, что тот любит, когда к нему обращаются не в привычной демократичной манере – по званию, а по всем правилам: «ваше благородие», а с недавнего времени и «высокоблагородие». Полковничьи погоны Генеральный Инспектор получил всего две недели назад.
Гость, неохотно ответив на обычные вопросы о самочувствии и погоде в Харькове, умолк. Хозяева не настаивали, и группа приезжих проследовала на запасные пути, к штабному поезду. В вагон Тургула Инспектор зашел один. Адъютант генерала, доложив о прибывшем, поспешил ретироваться.
Тургул сидел в помещении узла связи, считывая сообщение с телеграфной ленты. При виде вошедшего он отбросил длинную бумажную полосу и встал.
– Ваше превосходительство!…
Инспектор лихо поднес руку в фуражке. Впрочем, с точки зрения старого службиста Тургула, получилось это у него не особо ловко.
– Здравствуйте, Михаил, – улыбнулся Тургул. – Я же просил называть меня исключительно «товарищ генерал»!
Но Мик на этот раз не принял их обычной шутки. Вяло пожав генеральскую руку, он присел за длинный стол, уставленный телеграфными аппаратами и, сняв золотые очки, начал протирать стекла батистовым платком.
– Что-нибудь серьезное? – кивнул он на аппарат, продолжавший исторгать из своего чрева бумажную ленту.
– Ерунда! – махнул рукой Тургул. – Улагай опять паникует. Будто бы к Буденному прибыли тяжелые танки и кто-то на передовой слыхал шум геликоптеров. На самом деле туда вернулись после ремонта две машины типа Т-64, причем у одной из них по-прежнему не работает лазерный прицел. А геликоптеров у Буденного вообще никогда не было. Вы же знаете, на агентуру нам пока жаловаться не приходилось.
Мик неопределенно покачал головой. Тургул хотел было прямо спросить, что, собственно, произошло, но сдержался.
– Господин особый уполномоченный, – заявил он, переходя на официальный тон, – разрешите ознакомить вас с обстановкой, а также с ходом подготовки к наступлению…
– Да-да, конечно, господин командующий, – Мик принял серьезный вид и надел очки, – я весь внимание.
Должности Генерального Инспектора Мик никогда не занимал. Таковой вообще не существовало, и слухи о ней были обыкновенным штабным фольклором. Официально он числился особым уполномоченным по снабжению Добровольческой армии, но в действительности его функции были куда более обширны.
Доклад генерала Плотников выслушал внешне очень внимательно, но Тургул пару раз поймал его пустой отсутствующий взгляд. Даже известия об успехах особой пропагандистской группы, распространявшей среди красных слухи о близком мире, что было идеей самого Плотникова, оставили его равнодушным.
– Это хорошо… – вяло проговорил Мик, выслушав Тургула. – Я заезжал в Таганрог к Царю Антону. Он полностью согласен с вашим замыслом, Антон Васильевич, и просил передать все, что в таких случаях говорится.
…Царем Антоном величали за глаза тезку Тургула – Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России Антона Ивановича Деникина…
– Я говорил с ним по «Бодо», – кивнул генерал. – Он изрядно нервничает, не иначе, господин Романовский опять что-то нашептал. Увидите его приватно, Михаил, передайте, что я ручаюсь за успех. Одних Т-74 у нас почти сотня, я не говорю уже про «Грады». Ваши инструкторы как раз на днях выпустили группу юнкеров-танкистов. А красные, между прочим, уже второй месяц не получили от своих уважаемых потомков даже ломаного гвоздя.
– Спасибо Фролу Афанасьевичу.
Все эти подробности Мик уже знал.
– Да… Жаль господина Соломатина, – тихо проговорил Тургул, – до сих пор не могу привыкнуть. Мой Ухтомский каждый раз его вспоминает… Кстати, Виктор хотел с вами увидеться, у него какие-то неприятности…
– Да-да. Конечно.
Мик опять замолчал, о чем-то глубоко задумавшись, и Тургул наконец решился:
– Михаил, извините, ради Бога… Что случилось? Надеюсь, не личное?
– Нет, – Плотников встал, поглядел в занавешенное окно. – Хотя это можно считать и личным. Тернем сбежал. Два дня назад, уничтожил все чертежи и… Думали, перехватим…
– Канал? – Тургул побледнел. – Что с Каналом, Михаил?
– Мы приставили к нему одного парня из Технологички. Там все несложно, если бы не скантр… Он-то пока работает, но это не тот скантр, что Тернем изобрел… изобретет лет через двадцать. Он очень ненадежен, Антон Васильевич. Малейшая поломка – и мы отрезаны. Боюсь, навсегда.
Генерал с силой провел ладонью по лицу.
– Да уж… А этот скантр нельзя как-то разобрать… скопировать?
– Нет, – поморщился Мик. – Очень сложная система, без Тернема никак не осилить. Хорошо, что он не успел ничего испортить! Царю Антону еще не докладывали, не знаем, как и подойти.
– В таком случае, – генерал задумался, – как это ни печально, надо немедленно перебросить обратно ваших советников. Кое-чему мы уже сами научились. Вам также надо будет уходить, Михаил! А пока Канал работает, постарайтесь перебросить сюда как можно больше запасных частей и огнеприпасов…
– Есть иное решение, – Мик нерешительно оглянулся, хотя салон-вагон был абсолютно пуст. – Я советовался с… одним нашим общим знакомым.
Тургул понимающе кивнул.
– Он обещал что-нибудь придумать… Но он тоже предлагает поспешить и прежде всего ускорить осуществление Специальной программы.
– У нас все готово, – оживился генерал, – строительные работы закончены, документация разослана по частям. Надо сказать, реакция офицеров достаточно неоднозначная…
Мик пожал плечами. То, что он назвал Специальной программой, вызвало споры и в Таганроге, однако, план был уже утвержден.

Наутро был назначен смотр частей ударной группы. Автомобили, проехав по заранее засыпанной щебенкой и гравием лесной дороге, свернули на огромную поляну, миновав стоявшее у въезда заграждение с двумя бронетранспортерами. Машины остановились, и офицеры штаба, не торопясь, выбрались на слегка подсохшую землю, опасливо поглядывая на небо – с утра погода снова хмурилась. Тургул и Мик ехали в одном авто и теперь вместе направились принять рапорт командира части.
Вся поляна была заставлена приземистыми, выкрашенными в темно-зеленый цвет чудищами – танками Т-74. На их фоне странно смотрелись штабные офицеры со старомодными аксельбантами и ухоженными усами. Те же, кто встречал их у танков, напротив, выглядели вполне подстать машинам: гладко выбритые, в новеньких черных комбинезонах и пилотках. Даже погоны у них были не золотые, как у всех в Добровольческой армии, а черные.
Плотников и Тургул не спеша обходили строй боевых машин. Мик знал, что среди экипажей есть добровольцы, прибывшие по Каналу и уже не первый месяц участвующие в боях. Но большую часть составляли молодые офицеры и юнкера, закончившие краткосрочные курсы в Белгороде, где обучались также ракетчики и авиаторы. Вскоре он научился различать, кто есть кто. На танках выпускников белгородских курсов красовались привычные для Добрармии надписи «Генерал Корнилов», «Русь», «Полковник Туцевич», «Дроздовец». Другие машины назывались иначе – «Саланг», «Герат», «Кабул» и даже «Генерал Громов». Головной танк был оформлен особо – по броне широко растянулась надпись: «21 августа 1991 года». Мик подошел ближе и заметил приклеенный изолентой маленький портрет Президента.
– Может, снять? – Тургул с любопытством покосился на своего спутника. – Не слишком откровенно?
Мик пожал плечами. Состав красных экипажей не намного отличался от танкистов Тургула. И те, и другие старались находить на поле боя прежде всего своих современников. В плен брали редко.
У последнего танка Мик невольно вздрогнул, увидев ровные белые буквы на броне. «Полковник Корф»…
– На соседней поляне – ракетчики, – напомнил Тургул. – Если хотите, можем проехать и на аэродром.
– Антон Васильевич, да зачем? – удивился Мик. – Все и так в полном порядке.
– Плохо знаете военную психологию, – усмехнулся генерал. – Смотры подтягивают, да и в Таганроге станет поспокойнее, когда вы доложите, что лично посетили части. Но вы правы, в других частях тоже полный порядок. Вернемся на станцию?

На военном совете Мик откровенно скучал, делая вид, что читает свежую сводку. Его тянуло немедленно уехать, но предстояла встреча еще с несколькими офицерами, изъявившими желание получить личную аудиенцию у Генерального Инспектора.
Мика поражала привычка прадедов ходить к начальству по любому поводу. Его просили о переводе в другую часть, ходатайствовали об устройстве судьбы сестры или тещи, о служебном повышении, а порою и доносили на сослуживцев. Причем все догадывались, что полковник Плотников не сможет им в большинстве случаев помочь, но все равно просили – на всякий случай. Порою предлагали взятки – от пачки засаленных керенок до такого, что даже у не особо целомудренного Мика краснели уши.
В этот день он был не в настроении, быстро спровадив просителей и даже не пообещав «разобраться», как он это делал обычно. Адъютант доложил, что в коридоре ожидают еще двое. Мик устало кивнул, но тут же вскочил со стула и чуть ли не впервые за этот день улыбнулся. В дверях стоял Ухтомский.
– Разрешите войти, господин полковник?
– Виктор! – Мик поспешил навстречу, показывая, что не намерен поддерживать служебный тон. – Очень хорошо, что вы зашли! Ну, как дела?
– Спасибо, Михаил, – Ухтомский натянуто улыбнулся в ответ и присел на краешек стула. – Не стал бы к вам напрашиваться, но мне не к кому обратиться. Меня не желают слушать. Даже Антон Васильевич…
– Да что случилось-то? С кем-нибудь повздорили?
Виктор покачал головой.
– Михаил… Господин полковник! Мне стыдно признаваться, особенно вам. Это ведь не ваша война, а вы все-таки здесь! Я и сам… Прибыл в Ростов еще зимой семнадцатого… Михаил, я не хочу больше воевать!
– И чего тут стыдного? – поразился Мик. – Это я от армии косил, а вы столько лет воюете, дважды ранены…
– Трижды… – бледно улыбнулся Ухтомский.
– Тем более! Так…
Плотников на секунду задумался, затем достал большой роскошный блокнот в кожаной обложке.
– Сегодня же поговорю с Антоном Васильевичем. Для начала отправим вас в отпуск. В Крыму сейчас плохо, лучше в Ниццу…
– Не надо, – Виктор положил ладонь на открытый блокнот. – Я не о том… Михаил, за что мы воюем?
Плотников на секунду растерялся, но затем ответил четко, не задумываясь:
– За право России самой выбрать свою судьбу. За то, чтобы не было семидесяти четырех лет позора!
– Конечно, – вздохнул князь. – Михаил, когда я узнал, что мы начинаем закупать у вас оружие – и какое оружие! – то чуть не умер от радости. Ей богу! У нас ведь даже патронов не хватало! И вот первые танки, ваши добровольцы… Бои под Орлом, помните? Тогда я впервые поверил в победу. Впервые! Но потом…
Он помолчал, опустив глаза и стараясь не глядеть в лицо Мику.
– Когда первый раз отдали приказ об обстреле «Градами» жилых кварталов, я вначале просто не поверил. В том пригороде Орла жило десять тысяч! Остался только пепел, да что я говорю, и пепла не было!… А потом… Бомбежки, ракеты, этот… напалм… Разве так воюют?
– Война, – философски заметил Мик. – Лес рубят…
Он не договорил, вспомнив, чью фразу повторяет.
– Да, щепки! – выдохнул Ухтомский. – Русские щепки! Мы оставляем после себя выжженную землю. Мы хуже СС! Да, я читал, я видел по телевизору, когда был в Столице! Мы вешаем пленных!..
– Красные поступают так же, – развел руками Плотников. – Вы читали последний приказ Троцкого?
– Да. Но мы-то не большевики! Кого мы освобождаем? Пустыню, пепел? Там даже стекло плавится… Я долго молчал. К красным тоже стало поступать ваше оружие, и я думал, что иного выхода нет. Но теперь их Канал не работает, танки у красных без запчастей и боеприпасов. Уже неделю их аэропланы не взлетают. А мы? Вчера один эшелон, сегодня другой. К ракетам привинчивают какие-то секретные боеголовки…
– Вы правы, – Мик улыбнулся, – сейчас мы уже сильнее. Да что вам, Виктор, коммунистов жалко? Через недели три мы будем в Столице!
– Да, – отрешенно кивнул князь, – мы будем в Столице. Один концентрационный лагерь – в Лужниках, второй – на Ходынке. Публичные казни на Тверской…
– А-а! – понял Плотников. – Вас знакомили со Специальной программой?..
– Из соседних сел уже взяты заложники, в пяти верстах строится лагерь для неблагонадежных. Там даже крематорий будет!.. Чем же мы лучше большевиков?
– Тем, что мы – не большевики! – отрезал Мик. – Ваши прежние вожди слишком либеральничали. Сунем в топку сотню-другую коммуняк – и порядок на сто лет вперед! Кстати, в Омске, у Адмирала, с нами полностью согласны.
Ухтомский побледнел и медленно встал.
– Год назад мы спорили, допустимо ли расстреливать пленных. Многие были против. Даже у войны есть законы, Михаил! А теперь мы сжигаем целые города и строим свой ГУЛАГ – так, кажется, у вас это называлось? Что же будет, когда мы победим?
– Порядок! – Плотников тоже встал. – Лет на десять запретим всяких социалистов с демократами, чтобы выросло новое поколение. Знаете, Виктор, я сам почти диссидент, насмотрелся на всякие митинги с пикетами. И… И хватит об этом, хорошо?
– Так точно, ваше высокоблагородие! – вздохнул Ухтомский.
– Да не обижайтесь, Виктор, – поморщился Мик. – Еще не хватало нам погрызться из-за прав человека!.. Кстати, вам привет от Келюса… от Лунина. Он о вас очень беспокоится, теперь вижу, что не зря. Да садитесь вы!..
– Спасибо, – штабс-капитан неуверенно взялся за спинку стула, но так и не присел. – Как там Николай Андреевич?

Когда они распрощались, на пороге возник адъютант. Мик обреченно вздохнул – его ждал еще один посетитель.
Этот полный краснолицый человек мало походил на офицера. Форма сидела на нем как-то криво, да и весь вид не внушал особого доверия. Однако при виде гостя Плотников поспешил встать. Перед ним был начальник контрразведки Ударной группы.
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – соблюдая старомодный этикет, поздоровался гость, хотя сам был подполковником и имел полное право обращаться к Мику по званию. – Не смел бы вас беспокоить в этот поздний час, если бы не служба-с…
Плотников вопросительно поглядел на контрразведчика. Тот сделал значительное лицо, при этом щеки еще более раздулись, а глаза превратились в щелочки.
– Хотел бы доложить о некоторых особо любопытных пленных. Есть двое-с…
– Это не мое ведомство, – сухо ответил Мик. Он и раньше старался пресекать попытки контрразведчика знакомить его с делами, но тот прекрасно понимал, что значит докладывать об успехах офицерам вышестоящего штаба.
– Я бы и не смел беспокоить, если бы не ваш собственный приказ, господин полковник. Один из этих двоих – ваш. Ну, вы меня понимаете-с…
Плотникову уже несколько раз докладывали о поимке красных добровольцев из числа прибывших по Каналу института Тернема, но каждый раз это оказывалось недоразумением. Добровольцы в плен сдавались редко.
– Вчера взяли, – в голосе контрразведчика прозвенел азарт. – Вот-с!
Он протянул Плотникову маленький четырехугольный предмет. В неярком свете лампы Мик сразу же узнал карманный японский калькулятор.
– Хорошо, – вздохнул он, – пойдемте поглядим.
– Зачем ходить-с! – обрадовался подполковник. – Тут они. Ждут-с…
Через минуту конвой ввел пленного – высокого парня лет двадцати в гимнастерке с красными петлицами и нашивками ротного на рукаве. Синяки и взъерошенные волосы говорили о далеко не смирном нраве, руки были связаны за спиной, а на ногах вместо сапог белели портянки.
– Кожинов Александр Иванович, – доложил контрразведчик. – Говорит, что из крестьян-с. Хе-хе!
– Ваше? – поинтересовался Мик, указывая на калькулятор. Пленный пожал плечами.
– Мое. Считает бойко. А что?
– На Арбате купили?
– Не-а… Друг подарил, он его у этих… которые на таньках ездят, выменял.
– На танках, – автоматически поправил Плотников. Тот никак не отреагировал, но Мик заметил короткий взгляд, брошенный на него исподлобья.
– Значит, из крестьян? – продолжал он, внимательно следя за выражением лица пленного.
– Псковские мы, – подтвердил Кожинов, – мобилизованные.
– Что, Сталин дал приказ? – усмехнулся Плотников, и по тому, как дернулось лицо пленного, понял, что не ошибся. – В общем, так, господин Кожинов, выбирайте. Или вы говорите правду, и мы оставляем вас для обмена на наших добровольцев. Или, – он покосился на контрразведчика, – мы отправляем вас туда, где вас будут… допрашивать. Если вы действительно крестьянин, да еще мобилизованный, потеря невелика.
– Сволочь продажная! – глаза парня блеснули ненавистью. – Такие, как ты, Союз развалили, армию продали. Не попался ты мне в Афгане!..
– А, кабульский герой! – зевнул Мик. – Вы не ошиблись, господин подполковник. Этого орла-интернационалиста отправьте в Харьков. Я доложу о вас.
Лицо контрразведчика просветлело.
– Наши с тобой разберутся, дерьмократ! – бросил Кожинов, когда конвой выводил его за дверь. Плотников, никак на это не отреагировав, хотел уже попрощаться с контрразведчиком, но тот многозначительно поглядел на дверь.
– Еще один. Важная птица-с!
– Я не орнитолог, – устало вздохнул Мик. – Тоже доброволец?
– Никак нет-с. Но птица крупная. Комиссар полка! Мы за ним давно охотились…
– Комиссары не по моей части, – решительно заявил Мик, торопясь закончить малоприятную встречу. Подполковник чуть не подпрыгнул от огорчения.
– Но это же сам комиссар Лунин! Сам комиссар Лунин, ваше высокоблагородие! Просто взгляните! Увидите командующего, сможете сказать: лицезрел самого-с. Зверь крупный!
– Вы же сказали – птица?
Знакомая фамилия привлекла внимание, но Плотников рассудил, что Луниных в России немногим меньше, чем Кузнецовых.
– Долго искали-с! – горячо задышал контрразведчик. – Он ведь, шельма, целый наш батальон сагитировал!
– Ладно, давайте!
Чтобы не выказать излишнего любопытства, Мик уткнулся в бумаги и поднял глаза, лишь когда покашливание подполковника подсказало, что пленный доставлен. Плотников без особой охоты отложил в сторону свежую оперативную сводку и похолодел. Перед ним стоял Келюс. Это было настолько невозможно, невероятно, что на мгновение Мик совсем растерялся и лишь затем сообразил, что видел приятеля не далее как три дня назад в Харькове. Но сходство было поразительным, разве что комиссар выглядел на несколько лет моложе Николая. Одет пленный был соответствующе – в рваную гимнастерку и старые галифе, на ногах не оказалось даже портянок.
– Чего смотришь, беляк? – комиссар Лунин по-своему оценил интерес золотопогонника к своей персоне. – Большевика не видел?
И тут Плотников вспомнил то, что рассказывал ему Николай. Дед Келюса, будущий нарком и обитатель квартиры в Доме на Набережной! Неужели?
– Имя! Как вас зовут?
– Что, в провиантскую ведомость впишете? Николай Андреевич я.
Все сходилось. Комиссару полка Николаю Андреевичу Лунину сейчас, в 1920-м, было девятнадцать лет.
– Очень, очень опасный, – по-суфлерски зашептал контрразведчик. – Мы его завтра же… На центральной площади Орла!..
– Отставить!
Плотников и сам понимал, что грозит пленному комиссару.
– Господин подполковник! Приказываю эту… птицу доставить в Харьков в мое распоряжение. Как поняли?
– Так точно-с! Всенепременно-с!
Мик прикинул, что в Харькове можно будет отправить комиссара Лунина в лагерь для рядовых, а затем тихо выпустить. Келюсу он решил пока ничего не говорить, дабы тот не наделал глупостей.
…Контрразведчик, откланявшись, отбыл восвояси, явно довольный результатами визита. О том, что пленный комиссар чем-то заинтересовал Генерального Инспектора, он решил сегодня же, не откладывая, сообщить в Харьков…

Часа через три вагон особого уполномоченного прицепили к военному эшелону, направлявшемуся на юг. Этой ночью Мик смог наконец-то выспаться. Он спешил в Харьков, но по дороге пришлось сделать остановку в Белгороде. Телеграмма, полученная от командующего, предписывала полковнику Плотникову нанести визит в учебный центр. Впрочем, Мик сразу понял, что посещение курсов – лишь предлог.
Особый уполномоченный уже не в первый раз бывал в учебном центре, расположенном в здании городской гимназии. Поначалу Мика удивляли и забавляли юнкера и бравые подпоручики, разбиравшие затворы танковых пулеметов и портреты Государя с траурным крепом рядом со схемой турбинного двигателя. Занятия по огневой подготовке начинались с общей молитвы, а в учебный процесс, несмотря на уплотненное расписание, обязательно вводились часы Закона Божьего. Вскоре, однако, Плотников, привык, тем более, что под влиянием инструкторов и преподавателей слушатели быстро менялись. Закрутились первые, неизвестно откуда взявшиеся магнитофоны, юнкера под гитару пели об Афгане, а в одном из классов рядом с портретом Государя появилась цветная фотография Президента. На занятия по военной истории изучали теперь не только суворовские походы, но и подробности трех ночей у Белого Дома. Однажды Мик был вынужден прочесть на эту тему лекцию, что поначалу привело его в трепет. Но когда по мертвой тишине в зале Плотников понял, как его слушают, то осмелел и к концу лекции уже и сам почти поверил, что был рядом с Келюсом и Фролом у баррикады под моросящим летним дождем и поджигал «молотовским коктейлем» пахнущие соляркой боевые машины.
Плотников бегло обошел классы, минут двадцать побеседовал с начальником центра и полюбовался собственным портретом в комнате Боевой Славы. Мик красовался на фоне танка Т-74, и вид у бывшего студента Бауманки был чрезвычайно воинственный. Снимали еще в ноябре, в дни боев за Орел.
…В комнате отдыха Мик услышал необычный шум. Заглянув, он лишь покачал головой – господа офицеры и юнкера, отложив в сторону конспекты, смотрели по японскому видеомагнитофону боевик с Сильвестром Сталоне.
Летчики обучались за городом, на территории бывшей помещичьей экономии, рядом со строящимся аэродромом. Мик без всякой охоты прикидывал, стоит ли туда ехать, когда маленькая записка, присланная с вестовым, внесла окончательную ясность. Плотников понял, зачем его вызвали в Белгород.
…Тот, кто его ждал, обставлял встречи чрезвычайно конспиративно. Они почти каждый день виделись в штабе командующего, однако там только здоровались, а разговоры происходили то на частной квартире в Харькове, то во время поездок особого уполномоченного. Для чего это делалось, Мик не особо понимал, но спрашивать не решался. На этот раз его ждали в небольшой комнате отеля с пыльной пальмой у зашторенного окна и потрескавшейся мебелью в стиле Людовика XV-го. Впрочем, ни Мика, ни его собеседника подобная провинциальная экзотика не смущала.
– Благодарю вас, что откликнулись на просьбу о встрече, Михаил Николаевич…
Голос был тяжелым и немного тягучим.
– Да, конечно, конечно… – заспешил Плотников. – Это… из-за Тернема?
– Отчасти да, – его собеседник говорил неспешно, обдумывая каждое слово. – Тернема не нашли, и положение становится серьезным. К счастью, он не ушел к красным, по последним данным, он где-то в Чехии… Итак, мы его прошляпили. Что предлагаете, Михаил Николаевич?
– Я… Не знаю… – растерялся Мик. – Тернем уничтожил чертежи, а скантр трогать нельзя.
– Да… Одно хорошо – у красных скантра нет. Управление Каналом находилось в Институте Тернема, а без «Ядра-7» они бессильны. Где установлены остальные скантры, вы представляете?
– У… – Мик хотел назвать фамилию Келюса, но сдержался. – У нас был документ. Часть скантров используется в армии, в системе ПВО и космических войсках, остальные – в научных центрах. Но там не было адресов…
– Адреса ничего бы не дали. После уничтожения «Ядра-7» остальные будут охраняться втройне. Но не это главное. Скантры, используемые для военных целей, для Канала слишком примитивны. А нам нужен настоящий, а не та времянка, что склепал Тернем. Если она выйдет из строя, Канал закроется как минимум на долгие годы.
Мик поежился. Как ни нравилось ему здесь, перспектива остаться в мире предков навсегда не прельщала.
– Есть еще одно обстоятельство, – голос стал совсем тихим. – Если здесь Тернем все же перейдет к красным или там в Институте Тернема сумеют восстановить Канал… Представляете? Беда в том, что кроме «Ядра-7» существует еще нечто подобное. Вы в курсе?
– В Крыму, – кивнул Плотников. – В Филиале должен быть скантр, и очень мощный. Думаете его стырить… достать?
Послышался негромкий смех.
– Остановимся на втором термине. Совершенно верно. И доставить его придется вам. Не уничтожить, Михаил Николаевич, учтите! Добыть целым – и доставить сюда. Это, конечно, опасно…
Мик вспомнил о погибшем Фроле, и ему стало не по себе. Те, кто охранял таинственный Крымский Филиал, наверняка знали о судьбе Главного Скантра.
– Но в вашем возрасте… Не обижайтесь, Михаил Николаевич, у вас прекрасный возраст! Так вот, в ваши годы стоит рискнуть. Станете спасителем Отечества – с соответствующими перспективами. Вы понимаете, кем вы можете здесь стать лет через десять? Итак, подумаем, что вам нужно для успеха. Что – и кто. Наверное, прежде всего господин Лунин? Кстати, как он там?
Собеседник предложил Мику сигарету, и тот в очередной раз подумал, кто снабжает этого таинственного человека американским «Ронхилом».

В Харьков Мик вернулся рано утром. Он некоторое время раздумывал, ехать ли на квартиру или сразу направиться по делам. Эта дилемма волновала его не случайно. Особому уполномоченному предоставили роскошную квартиру в доме на улице Рымарской, там же, где жил полковник Колтышев. Некоторое время спустя Плотников квартировал уже не один – к нему переселилась новая знакомая, Станислава Чарова, поэтесса из Петербурга, занесенная военным ветром на юг. Плотников познакомился с нею случайно, в офицерской компании, и через некоторое время не без удивления обнаружил, что девица прочно обосновалась у него в квартире. Станислава носила короткую стрижку, курила махорку и каждый день исписывала с дюжину страниц общей тетради. Мика она называла «мой полковник» и «лебедь белый», чем изрядно смущала бывшего студента. В свободное от общения с Миком время она сочиняла поэму о белом движении. Плотников, попытавшийся ознакомиться с уже написанными отрывками, был вынужден констатировать, что Вознесенский и Бродский по сравнению с Чаровой прозрачны, как стекло.
Квартиру Станислава не убирала, а поскольку Мик все еще не решался завести денщика, его комнаты с каждым днем приобретали все более нежилой вид. В последнее время Плотников предпочитал ночевать в своем вагоне на станции и почаще бывать в командировках.
Мик, представив себе неумытую и нечесаную поэтессу, возлежащую на кровати в ночной рубашке и с «козьей ногой» в зубах, велел шоферу ехать на Окраинную.

Автомобиль спугнул гулявших по улице кур, а из-за деревянного забора послышался отчаянный собачий лай. Плотников улыбнулся – он уже был знаком с грозным Рябком. Взглянув на часы, он решил, что Келюс должен быть дома.
Лунина он нашел на кухне, колдующим над большой медной джезвой – настоящий бразильский кофе удалось купить у спекулянтов на Благовещенском рынке. При виде Мика Келюс радостно усмехнулся.
– Вовремя успел, сейчас закипать будет!
…Плотников был при полном параде. Форма из дорогой ткани сидела как влитая, погоны светились золотом, а на мундире пятнышком крови застыл знак дроздовцев, врученный ему при посещении знаменитой дивизии. Этим знаком Мик гордился более всего, хотя и понимал, что к славным подвигам Дроздовского, Туцевича и Тургула не имеет никакого отношения.
– У меня есть пара часов, – Плотников брезгливо стряхнул перчаткой невидимые пылинки со стула. – Решил вас вытащить в город. По-моему, дождя сегодня не будет… Вы ведь свободны, не служите пока?
Николай уже не в первый раз отметил, что Мик начинает разговаривать в прадедовской манере. Еще год назад он сказал бы «работаете».
– Тунеядствую, – охотно согласился Келюс, – объедаю, бином, Добровольческую армию. В принципе, могу прочитать в университете курс истории КПСС.
– Ага, – кивнул Мик, осторожно прихлебывая кофе. – Смешно… Да, вам передает привет Ухтомский. С ним все в порядке, только хандрит. Кстати, как вы и советовали, в ближайшие дни отзову его в Харьков.
– Это ты правильно.
Слова, сказанные Виктором два месяца назад, не выходили у Келюса из головы.
Покончив с кофе, они вышли во двор, спугнув грозного пса. Мик отпустил шофера, и молодые люди направились в сторону центра.
В это утро тучи над Харьковом поредели, на Сумской словно из-под земли появились гуляющие, и Плотникову то и дело приходилось раскланиваться и расшаркиваться. Келюс мог убедиться, что его приятель – человек в здешних местах популярный.
– Через несколько дней собираюсь к нам, – как бы между прочим заметил Мик, козыряя очередному знакомому. Келюс замер.
– Вы присоединитесь?
Сказано было так, словно речь шла о поездке на пикник.
– Да, – вздохнул Николай, – я должен вернуться.
– Вообще-то, подумайте. Наши общие знакомые вцепились в вас крепко. Здесь ведь неплохо, а? Скантры, слава богу, не дадут пропасть. Устроитесь на службу…
Келюс усмехнулся, представив себя в приват-доцентом провинциального университета с казенной квартирой и бесплатными дровами.
– Виктор сказал как-то, что он не дезертир. Я тоже не дезертир, Мик!
Они добрались до Университетского сада, как раз туда, где, как помнил Николай, лет через пятнадцать будет (был бы?) возведен памятник Шевченко, когда тучи над их головами внезапно сомкнулись, и на город хлынул дождь.
– Влипли! – констатировал Лунин, – а я зонтик не захватил. Только позавчера купил, и на тебе!..
– Айда ко мне! – предложил Мик, – кофе у меня тоже есть.
Они пробежались до Рымарской, нырнув в узкий проход между мрачными пятиэтажными домами, украшенными львиными мордами и изящными морскими раковинами. На залитой дождем улице не было ни души, и Николаю на миг показалось, что он вновь попал в свое время. За эти годы улица, застроенная еще в начале века, почти не изменилась. Впрочем, вынырнувший из-за угла патруль – десяток бородатых казаков в промокших фуражках с красными околышами – сразу же вернул к действительности.
Бородатый швейцар в ливрее распахнул двери подъезда. Мик с Келюсом, передохнув секунду-другую в гулкой сырой тишине, стали подниматься по покрытой ковровой дорожкой лестнице на третий этаж.
– Вот жили предки! – не удержался Плотников, в который раз любуясь мраморными ступенями и росписями на стенах. – Буду в «нашем» Харькове – непременно зайду сюда. Полюбуюсь, что осталось.
– Зачем? – удивился Лунин, вспоминая, что подъезд расписывал знаменитый харьковский художник Самокиш.
– Чтоб злее быть!
Мик повернул ключ в замке, приоткрыл дверь и удивленно остановился. Из глубины квартиры доносился мужской голос.
– Да у нас гости? Вот и катайся по командировкам… И кого это моя дама притащила?
Пока они разбирались с мокрой обувью, вопрос прояснился – мужской голос, доносившийся из гостиной, читал стихи. Сквозь неплотно прикрытую дверь были слышны слова о каких-то «златотрубных просторах», «сломанных весельных зубах» и «теореме вечности». Мадемуазель Чарова явно общалась с коллегой по поэтическому цеху.
По захламленной комнате плавали клубы папиросного дыма, более похожего на болотный туман. Поэтесса восседала, откинувшись на плюшевую спинку дивана, в зубах у нее торчала «козья нога», а руки сжимали исписанные крупным небрежным почерком тетрадные листы. Посреди комнаты, широко расставив ножищи и вздернув лохматую голову, возвышался огромный детина в рваной парусиновой рубахе и таких же штанах. Рецитация настолько захватила его, что детина даже не заметил, что в комнате прибавилось народу.
– Замри мирье, зашуми лесье, покорись людье! – вещал он, размахивая наволочкой от подушки.
– О Вечная Тьма! – воскликнула Чарова, увидев неожиданных гостей. – Вы прервали Поэта!
– Кто прервал меня, Председателя Земшара? – взревел детина, но тут его взгляд упал на золотые погоны, и Председатель Земшара прикусил язык.
– Здравствуй, мой витязь, мой белый герой! – Чарова бросилась к Мику с таким видом, будто собиралась его душить. Впрочем, дело ограничилось летучим поцелуем в щечку. Такого же поцелуя был удостоен и Келюс, уже представленный знаменитой поэтессе.
– Добрый день, Стася, – Мик недоуменно поглядел на присмиревшего детину, поспешно прятавшего в наволочку какие-то листки, – познакомь с гостем.
– Он Поэт! Он – дрожь земли! Огнь пылающий!
– Виля, – смущенно представился «Огнь пылающий». – Извините, Бога ради, господин Плотников, я только вчера узнал, что Стася в Харькове и набрался наглости нанести визит. Мы с ней знакомы по Петербургу…
Тон Поэта по имени Виля стал вполне человеческим, и Мик тут же оттаял.
– И хорошо, что зашли! Рад познакомиться. Я – Михаил Плотников.
– Очень приятно, господин полковник, – Виля осторожно пожал своей лапищей руку Мика.
– Просто Михаил.
Иногда быть полковником надоедало. Плотников подумал и добавил:
– А еще проще – Мик.
– Николай, – представился Келюс. – Так это вы – Председатель Земшара?
– Во всяком случае, я выдумал слово «земшар», – улыбнулся Виля. – Хотя господин Маяковский приписывает сию заслугу себе.
– Вы должны послушать его стихи! – вмешалась Чарова. – О-о, вы войдете в горящую реку!
– Стася! – с укором в голосе прервал поэтессу Председатель. – Чаю бы лучше поставили. Люди промокли!..
Мик и Келюс рассудили, что в здравом смысле поэту не откажешь.
– Ах, проза! Ах! – вскричала Чарова, выбегая из комнаты.
Лунин и Мик отправились сушиться. Плотников вручил гостю чистую рубашку, они расчесали мокрые волосы и вернулись в гостиную. Виля скромно сидел на стуле и перечитывал какие-то строчки, нацарапанные на листке бумаги. При виде Мика листок немедленно перекочевал в наволочку.
– Вы что, рукописи в наволочке храните? – поразился Келюс. – Постойте, постойте, я же о вас что-то читал! Председатель Земшара! И… наволочка!
– Не обо мне, наверное, – вздохнул Виля. – Обо мне станут писать через тысячу лет. А наволочка – это не из оригинальности, у меня просто портфеля нет.
Из кухни между тем послышался звон посуды. Какая-то ни в чем неповинная чашка встретила свой безвременный конец. Мик покачал головой.
– Это Стася. Пойду помогу.
– Я сам, – вызвался Келюс. – Чай – по моей части.

Посреди кухни над кучей осколков стояла Чарова, воздев длани к потолку.
– Так погибла Россия! – бормотала она. – О, родина, о чаша!..
Лунин не стал вмешиваться в размышления о судьбах отчизны. Сняв с плиты чайник, он принялся искать заварку.
– О! – послышалось откуда-то сбоку. – Вечная Тьма, что это? О страх! О предрассветный кошмар!
Келюс поискал глазами упомянутые Тьму с Кошмаром, и, не обнаружив таковых, обернулся. Искусанный ноготь Станиславы указывал прямо на него. Проследив направление, Лунин догадался – расстегнутый ворот рубашки открывал странное зубчатое колесико на его груди.
– А что? – самым невинным тоном поинтересовался он, наблюдая, как Чарова шаг за шагом пятится к двери. – Почему вы испугались, Стася?
– Знак Силы! Непобедимое Солнце! – поэтесса сглотнула. – Солнце избранных! Оно древнее пирамид, сильнее смерти…
– В что-то знаете об этом?
Келюс подошел ближе, постаравшись отрезать Чарову от двери.
– В Петербурге… На мертвых болотах Петрополя…
– Стася, а по-человечески можете?
– А? – поэтесса с трудом перевела дух. – Я… Я состояла в теософском обществе. Мы читали тайные сказания, мне ведомы все знаки и приметы. У вас на груди знак высшей власти… Кто вы, Николай?
– Да это просто татуировка, – пожал плечами Келюс, – пугаться-то зачем?
– Это не человеческий знак! Его носили слуги Древнего Знания. Мне открыто сокровенное имя, дающее великую власть…
– Какое? – поразился Лунин. – Это дхарский знак, знак Гхела Храброго и его батюшки Фроата.
– Повелевай, властелин! – простонала Чарова, опускаясь на колени. – Мы ждали тебя, и ты явился!..

Глава 7. Марсиане

Чай пили в наскоро прибранной гостиной. Присмиревшая Чарова молча разливала заварку, то и дело испуганно поглядывая на Мика. На Келюса она старалась не смотреть. Оба они между тем уговаривали Председателя Земшара купить себе новый костюм и портфель. Плотников считал, что в крайнем случае можно обойтись и одним костюмом, ежели наволочка необходима поэту для имиджа. Виля только улыбался, уверяя что костюм он проносит еще не один сезон, а на случай зимы имеется прекрасная шинель, подаренная ему четыре года назад в Кронштадте.
Вскоре гость откланялся, воспользовавшись тем, что дождь за окном временно стих. Мик, Келюс и Станислава остались втроем.
…Лунину с трудом удалось успокоить поэтессу и усадить за стол, но как только Огнь пылающий Виля покинул квартиру, Чарову вновь стала бить дрожь. Пришлось поведать Мику о случившемся. По мере того, как рассказ приближался к концу, Станислава снова начала обретать голос, то и дело поминая Непобедимое Солнце и Бегущий Огонь.
– Вы мне не рассказывали! – обиделся Мик. – Этого паука на груди у вас я заметил, но подумал, что это вы хиппуете.
– Да я и сам мало что понимаю, – честно признался Николай.
– Вы Избранник Духа! – торжественно и мрачно объявила Чарова. – Вы несете Весть…
– Постой, постой, – поморщился Плотников. – Стася, давай по порядку. Что может этот… э-э-э-э, извините Николай, Избранник Духа?
– Его сила непобедима! Он поражает взглядом!..
Мик почесал в затылке и взглянул на Лунина. Тот пожал плечами, на секунду сосредоточился и, почувствовав пульсацию на груди, щелкнул пальцами. Мраморные слоники, стоявшие на этажерке в дальнем углу, со стуком покатились по полу.
– Ого! – вскочил Плотников. – Вот это да! Нехило!
– Он слышит Небесное… – продолжала завывать поэтесса, заметно ободрившись. – Ему вещают голоса духов…
– Помилуйте, Стася! – не выдержал Лунин. – Ну какие голоса?
– Постойте, Николай, – вмешался Мик. – Может быть, вам казалось, что это галлюцинация – или сон.
Келюс задумался. Тогда, в лесу, и после, на вершине Чабан-Кермена… Правда, все это могло просто почудиться…
– Не знаю, – отмахнулся он. – Что там еще, Стася?
– Он вступает в Иной Мир и живым возвращается из тьмы. Ему ведома самая великая Тайна Земли и Неба.
Великая тайна? Лунин рассудил, что в этом есть резон. Скантр Тернема, Большие Мертвецы. Око Силы…
– А что? Подходит! – Плотникову пришла в голову та же мысль. – Ну, и что скажете, Николай?
– Да ничего не скажу! – Лунин застегнул рубашку. – В бреду мне привиделся Гхел. А затем – эффект стигматов, бином. Вообразил себе этого паука, он у на коже и отпечатался. Какая-нибудь комбинация воспоминаний. Да и Фрол мог мне как-нибудь рассказать…
– А если нет? – тихо проговорил Мик. – Если вам ничего не привиделось? И Гхел, и Фрол Афанасьевич? Думаете, такого не бывает? Я ведь изучал Папюса…
– О Папюс! – воскликнула Чарова. – О великий провидец!..
В конце концов, дабы не волновать даму, Плотников и Келюс перевели разговор на поэзию, выслушав целый водопад восторгов по адресу носителя наволочки. Вслед за этим с не меньшей страстью Чарова прокляла Маяковского и Цветаеву, а затем прочитала новый вирш, посвященный Мику, начинавшееся словами: «Мой лебедь белый, мой полковник…».

За Келюсом приехали через три дня, когда дождь, наконец, перестал, и Николай, засидевшийся в четырех стенах, решил прогуляться по городу. Он уже выходил из дому, когда заметил неторопливо ехавший со стороны Сумской автомобиль…
Вскоре Николай очутился в знакомом особняке командующего, где его встретил радостно улыбающийся Макаров. Красный шпион усадил гостя в кресло и поспешил сообщить, что просьба «уважаемого господина Лунина» о поездке на фронт удовлетворена, а посему выезжать следует немедленно. Группа иностранных корреспондентов, с которой его отправят, уже ждет у подъезда.
…Все эти месяцы они виделись всего лишь пару раз. Макаров явно избегал читавшего шпионские мемуары Лунина, а тому совершенно не хотелось общаться с агентом ВЧК…
Николай, и не думавший ехать на фронт, отказываться все же не стал. Вопрос был явно решен без его участия. Лунину вручили пропуск и провели к возбужденной группе корреспондентов, обвешанных большими квадратными фотоаппаратами. Некоторые из особо усердных тащили с собой даже павильонные обскуры на треногах. Первые же услышанные слова (сразу на нескольких языках) многое разъяснили. На фронте под Орлом началось наступление.

На вокзале отъезжающих ожидал специальный поезд. Улыбающийся Макаров пожелал всем счастливого пути, и состав тут же тронулся. В купе Лунин почему-то оказался один – три места пустовали. Между тем в вагоне стоял шум – господа иностранцы заранее радовались ожидающей их русской экзотике. Поездка на фронт явно представлялась им веселой и легкой прогулкой. Пару раз в купе Николая заглядывали любопытные физиономии, но тут же появлялся проводник и что-то шептал гостям, после чего они говорили «О-о!» – и мгновенно исчезали. Наконец, когда проводник занялся чаем, дверь вновь приоткрылась, и в купе проскользнул рыжий парень в клетчатом пиджаке и пятнистой рубашке.
– Извините, сударь, добрый день вам, – произнес он с чудовищным акцентом. – Я извиняюсь много, но неужели вы такой большой начальник есть, что вас запрещено беспокоить? Кто вы, мистер большой босс?
Келюс представился.
– Джон Джагер, «Нью-Йорк Геральд»… Мистер Лунин, вы есть первая сенсация! Большой русский начальник путешествовать инкогнито!
– Я не начальник, – уточнил Николай, – я пленный.
– О! – обомлел корреспондент. – Мистер Лунин, у вас есть жалоба на обращение? Нарушались ли ваши права? Вопрос о пленных очень интересует наши читатели!
– Мои права не нарушались, – вздохнул Келюс. – Успокойте ваших читателей, мистер Джагер.
– Оу! – мистер Джагер почесал затылок. – Тогда будем искать иную… э-э-э… поживу. Знаете, мистер Лунин, мне долго не везло. Мой земляк и френд Тэд Валюженич звать меня на Тибет, но безжалостный босс заставить полгода писать о бракоразводный процесс. Но теперь наконец-то что-то! Решающий прорыв фронта, максималисты… э-э-э… большевики бегут, Мценск взят, генерал Тургул идет на Столицу! Но, мистер Лунин, если будут нарушаться ваши права, обратитесь ко мне, и я устроить такой шумный сенсация…

Рано утром поезд, проехав черные руины Орла, свернул на северо-восток. Через час состав остановился, и корреспондентов пригласили пройти к находящемуся неподалеку шоссе, где их ждали автомобили.
Было прохладно, и Николаю подумалось, что лето, наконец, кончается. В этом году оно для Лунина несколько растянулось – там, откуда он прибыл, был уже ноябрь.
Дорога была почти пуста. Пару раз Николай замечал в кювете опрокинутые повозки, где-то вдали к небу поднимался черный дым, а однажды автомобили повстречали колонну пленных, конвоируемых бравыми донскими казаками. Корреспонденты пришли в бурный восторг, и кто-то даже попытался развернуть на ходу трехногую камеру-обскуру.
Окраины Мценска тоже были безлюдны. Жители, очевидно, до сих пор прятались, на улицах встречались лишь солдаты, таскавшие какие-то тюки и свертки. Внезапно у ближайшего перекрестка Келюс увидел черный обгоревший танк, на башне которого был заметен контур красной звезды. Репортеры радостно взвыли, но тут же приумолкли – автомобили въехали в зону, где только что шли бои. Жилые кварталы исчезли, вместо домов слева и справа от дороги тянулись дымящиеся руины, на обочинах то и дело попадались брошенные винтовки, опрокинутые повозки и трупы лошадей. Пораженные корреспонденты шепотом обсуждали силу неизвестного им оружия, обратившего полгорода в прах. Сгоревшие машины попадались все чаще. Почти на всех танках можно было заметить звезды, но на одном мелькнула белая надпись «Полковник Туцевич» и трехцветная эмблема. Потери несли не только красные.
Автомобили затормозили на центральной площади. Окружавшие ее двухэтажные дома чернели провалами окон, от некоторых не осталось и стен, сгорел даже небольшой сквер, примыкавший к одной из улиц. Напротив единственного трехэтажного дома, на котором косо висела обгоревшая надпись «Уком РКП(б)», стоял приземистый танк. Люки были открыты, и танкисты удобно расположились прямо на броне. Келюс услыхал звуки «Ламбады» и заметил на башне танка надпись. Белые буквы складывались в слова: «21 августа 1991 года».
Корреспонденты, выбежав из машин, принялись за работу. Защелкали камеры, а наиболее предприимчивые уже брали интервью. Николай, оставшись не у дел, огляделся и не спеша пошел туда, где кассетный магнитофон все еще крутил «Ламбаду». Репортеры уже успели сфотографировать героический танк, и экипаж обменивался язвительными шуточками по адресу гостей. Келюс подошел и стал рядом.
– Чего тебе, тоже интервью? – поинтересовался кто-то из танкистов.
– Нет, – Николай даже не обернулся, – надпись читаю.
– Читай, читай! – хмыкнули сверху. – Все равно не поймешь!
– Почему? Я тоже там был. С первой же ночи на баррикаде, а потом у путепровода.
– Да ну?! – двое танкистов в одинаковых черных комбинезонах спрыгнули с башни.
– Точно, – на землю спустился третий парень, – я тебя запомнил. С тобой рядом был еще такой высокий…
Николай кивнул – у путепровода с ним рядом стоял Фрол.
– А мы тут уже третий месяц. Ну, отпад! Получаем, как в Штатах, а война – как в кино! Знаешь, земляк, как они нас называют? Марсианами!
– Почему? – удивился Николай.
– Танки впервые увидели, – хохотнул доброволец. – Ну, про вертолеты с «МиГами» я и не говорю. Вот и не верят, что мы свои. А что, тоже неплохо – марсиане, а?
– Неплохо…
Вспомнилось письмо с вырезанной подписью из серой папки цековского архива. Тот, кто писал из Кащенки, был уверен, что землю захватили марсиане. Бред сбывался – марсианские боевые машины под звуки «ламбады» торили путь к Столице…
– Господин Лунин?
Келюс обернулся и увидел Тургула. Антон Васильевич почти не изменился со дня их первой встречи, только теперь на нем было не пальто-реглан, а черная кожаная куртка, похожая на те, что носили авиаторы.
– Я здесь, в некотором роде, инкогнито, – улыбнулся генерал, заметив взгляд, брошенный на куртку. – Отдал на растерзание репортеришкам заместителя, а сам решил этак незаметно подобраться к вам, Николай Андреевич. Честное слово, рад вас видеть!
– Здравствуйте, Антон Васильевич, – тихо ответил Келюс и замолчал. Когда-то ему хотелось доспорить с генералом, но теперь, посреди сгоревшего Мценска, разговаривать не было не о чем.
– Как видите, я оказался прав, – Тургул кивнул на стоявший посреди площади танк. – Гражданская война не кончится в ноябре 20-го, как написано в ваших учебниках. А если кончится, то совершенно иначе. Как вы назвали такие войны? Интертемпоральные?
– Интертемпоральные… Антон Васильевич, как вы думаете, полковник Корф одобрил бы все это? Чтобы «Градами» – по жилым кварталам?
– Миша всегда был идеалистом, – развел руками генерал. – Как и вы сами, господин Лунин. Впрочем, мне проще, у меня есть приказ – и я его выполняю. Если бы я тоже начал рефлексировать… Ну, не поминайте лихом. Идем на Тулу!
Генерал протянул руку, затем подбросил ладонь к козырьку и шагнул к ожидавшей его возле сгоревшего укома машине.
Корреспонденты разбежались по соседним улицам, танк взревел мощным дизелем и заскрежетал гусеницами по разбитой мостовой, и Николай остался один посреди мертвого города. Он никогда не бывал в Мценске, и не мог представить, как выглядел город до войны. Сейчас же здесь можно было встретить лишь сновавших по пустым улицам солдат, кое-кто из них уже успел изрядно выпить, вдалеке слышалась стрельба, женские крики и шум танковых моторов. Несколько раз Лунина останавливали неприветливые патрули. Выручал пропуск, полученный в Харькове.
На городском кладбище Николай увидел свежую братскую могилу. Под памятником с деревянным крестом были неровно выписаны полтора десятка фамилий – три офицера и двенадцать нижних чинов. Мелькнуло что-то знакомое: «Лейтенант Горкин», и Келюс вспомнил парня со шрамом на щеке. Лейтенанту Горкину уже никогда не вернуться на свой Марс…
…На обратном пути корреспонденты уже не шумели и не смеялись. Некоторые тихо переговаривались, большинство же молчало. Джон Джагер, оказавшийся в одной машине с Луниным, тоже заметно увял и, сбиваясь на английский, принялся рассказывать о битве под Верденом, где он был репортером, то и дело повторяя: «Но там такого не было! Это не война, это бойня!» Спорить не приходилось, и Келюс отмалчивался.

На Харьковском вокзале репортеры быстро разбежались. Лунин облегченно вздохнул и решил пройтись пешком, но, как только он вышел на привокзальную площадь, от управления Южной железной дороги медленно отъехала большая черная машина. Келюс обратил внимание, что шофер был не в обычной кожанке, а в форме, стекла же закрывали плотные занавески.
«За мной», – решил Николай, привыкший уже не ошибаться в таких случаях. Автомобиль затормозил, из раскрытой дверцы появился хмурый офицер, и Келюс понимающе кивнул – именно этот штабс-капитан уже беседовал с ним в подвале Технологического. Последовало непременное: «Господин Лунин? Прошу!». Николай хотел было потребовать ордер, но рассудил, что в 20-м году такие шутки еще меньше понимают, чем в 1992-м.
Он был усажен на заднее сиденье, контрразведчик сел рядом, и автомобиль тронулся. Шторки на окнах надежно закрывали обзор, но маршрут был ясен и так. Где находится контрразведка Добровольческой армии, в Харькове знал каждый.

Николая высадили посреди огромного пустого двора. Офицер предложил следовать за ним, и вскоре Келюс уже шел длинным, плохо освещенным коридором мимо долгого ряда запертых дверей. Пару раз навстречу попадались какие-то испуганные люди в сопровождении равнодушной охраны. У одного из конвоируемых руки были связаны за спиной, а на лице запеклась кровь. Николая передернуло, и он предался невеселым размышлениям, куда доведется попасть – в кабинет или сразу в камеру.
Вскоре его любопытство было удовлетворено. Контрразведчик отпер одну из дверей, щелкнул выключателем и предложил зайти. За дверью оказался кабинет, как две капли воды похожий на уже виденный в подвале Технологического. Келюс сел на предложенный ему стул и принялся ждать вопроса о фамилии-имени-отчестве. Но случилось иное – штабс-капитан не стал доставать ни бумаги, ни ручки.
– Господин Лунин, – поинтересовался он, – кто из ваших родственников участвует в войне на стороне красных?
– Не знаю, – растерялся Николай, – кто-то, наверное, участвует.
– Лунин Николай Андреевич вам знаком?
– Это же я! – еще более удивился Келюс.
– Ваш родственник, Лунин Николай Андреевич, – терпеливо повторил офицер. Николай недоуменно пожал плечами, но тут же его ударило: Лунин Николай Андреевич! Дед…
– Понятия не имею! – сухо ответил он. – А в чем дело?
Он ждал сакраментальной фразы о том, кто здесь задает вопросы, но контрразведчик ответил сразу.
– Несколько дней назад под Орлом попал в плен комиссар Онежского полка Лунин. Его почему-то доставили сюда и приказали организовать вам встречу.
Кто именно отдал приказ, уточнено не было.
– Я и подумал, что это ваш родственник, – пояснил офицер. – Ну хорошо, сейчас его приведут сюда. Если будет драться, стучите в дверь.
Он вышел, оставив Николая одного в пустой комнате с зарешеченным окном и голыми, грубо побеленными стенами. Келюс внезапно почувствовал себя совсем плохо. Оставалось надеяться на невероятное совпадение…
Дверь открылась, и за порог ступил невысокий парень в новой гимнастерке без погон, больших, не по размеру сапогах и офицерских галифе. С первого же взгляда было ясно, что пленного недавно переодели. Парень огляделся и с легкой усмешкой посмотрел на Николая.
…В Доме на Набережной не сохранилось фотографий Лунина-старшего времен гражданской, но этого и не требовалось. Келюс даже не догадывался, насколько похож на деда. Только теперь он был лет на десять старше комиссара Онежского полка…
– А я уж скучать начал. Что, вспомнили, наконец?
Дед явно принимал Келюса за следователя.
– Вспомнили, – выдавил из себя внук. – Садитесь… Садись…
Лунин-старший сел, по прежнему иронически улыбаясь. Молодой комиссар не боялся контрразведки.
– Ну чего, протокол писать будем?
Келюс вздрогнул. Обычно дед выговаривал это слово правильно, но, если хотел высказать свое отношение к подобным бумажкам, ударение перемещалось на первый слог.
– Не будем, – с трудом выговорил он, – я не следователь.
– Это как? А вообще-то, и не похож, тут все больше офицера – золотые погоны… А кто ж ты будешь?
– Они… они думают, что мы родственники, – заспешил Николай. – Меня привезли сюда…
– Опознать, что ль? – удивился дед. – Так я и не скрываю! Лунин я, Николай Андреев.
– Я тоже Лунин Николай Андреевич, – вздохнул Келюс. – Они… Они хотят узнать, родственники ли мы, чтобы ты… Чтобы ты стал заложником…
– Постой-постой! – дед нахмурился, слегка наморщил лоб, сразу став старше. – Погоди, тезка… Кажись, сообразил! Значит, ты им нужен, и они вместо того, чтобы вздернуть меня на первой же сосне, приволокли раба божьего сюда? Крепко, выходит, ты им нужен, Лунин!
– Крепко…
– Ну и зря старались! – лицо деда стало серьезным, серые, такие знакомые Николаю глаза зло блеснули. – Скажи им, что маху дали, господа золотые погоны! Не родич ты мне, потому как среди Луниных буржуев не имеется!..
…В августе 91-го дед называл его врангелевцем. Здесь Келюс попал в «буржуи»…
– Постой-постой, парень! – в голосе комиссара Лунина впервые послышалось беспокойство. – Дай-ка я на тебя взгляну. А ведь и вправду, вылитый батя в молодости… Ты-то сам откуда?
– Из Столицы.
Дед медленно встал, шагнул вперед, но Келюс, вовремя вспомнив, что у стен бывают уши, быстро приложил палец к губам. Лунин-старший понял сразу – и со значением подмигнул.
– Не-а, не сходится. Костромские мы, в Столице ввек не жили. Так что обознались господа хорошие!…
Их глаза встретились, и Келюсу вновь стало не по себе – взгляд деда был тот же, что и через много лет, только молодые глаза сияли ярко и под ними не было привычных морщин.
– Ты чего, тезка? – удивился комиссар. – Плачешь, вроде? Ты это брось, так они тебя враз сломают!
– Лампа светит, бином! – заставил себя усмехнуться Келюс. – У меня от яркого света всегда глаза слезятся.
– Бином – это чего-то математическое? – дед вновь подмигнул. – Эх, жаль наукам не обучен!.. Так что пусть тебя в покое оставят, а не оставят – пошли-ка ты их, тезка! Тут ведь главное слабины не показать, понял?
– Понял!
Николай встал. В ту же секунду дверь в комнату отворилась, и на пороге возник штабс-капитан.
– Держись, Лунин, – дед протянул крепкую мозолистую ладонь. – Счастливо!
– Счастливо, комиссар!
В комнату вошел конвоир, и Лунин-старший, смерив насмешливым взглядом штабс-капитана, вышел в коридор.
– Поговорили? – поинтересовался контрразведчик, усаживаясь за стол. – Не родственник?
– Поговорили, – Келюс отвернулся. – Не родственник!
Хотелось спросить, что теперь будет с красным комиссаром, но Николая понимал, что делать этого нельзя.
– В таком случае, господин Лунин, прошу за мной!
Офицер встал, одернул мундир и кивнул на дверь.

Они снова ехали по городу, на этот раз очень долго. Занавески на окнах были опущены, а сидевший рядом штабс-капитан упорно молчал. Впрочем, Келюс и не собирался пускаться в расспросы. Наконец, авто остановилось, контрразведчик открыл дверцу машины, и Николай вновь оказался во дворе. Но на этот раз это был маленький уютный дворик одноэтажной виллы с изящными ионическими колоннами и античными масками на стенах.
– Вам наверх, – штабс-капитан кивнул на высокое крыльцо. Николай не стал спорить. Уже поднимаясь по ступенькам, он заметил, что окна занавешены темными гардинами. В передней неярко горело электричество. Келюса встретил молчаливый офицер с погонами прапорщика, который молча кивнул и указал на одну из дверей. За нею было совсем темно, только под образами неярко светилась стеклянная лампадка.
– Прошу обождать, – прапорщик кивнул на глубокое кресло, стоявшее у небольшого столика. Лунин подошел ближе и застыл от удивления – на столе красовались три бутылки «Кока-колы».
– Не стесняйтесь, пожалуйста. Принести пепельницу?
– Да, – кивнул Келюс, – спасибо.
Прапорщик появился через несколько секунд с большой мраморной пепельницей, после чего, сочтя свой долг исполненным, удалился. Николай сел в кресло и взял со стола одну из бутылок. Дата на этикетке не оставляла сомнений – заокеанский напиток прибыл оттуда, откуда и он сам. Значит, в этом мире не только летают «МиГи» и бьют танковые пушки с лазерным прицелом. Кое-кто предпочитает «Кока-колу»…
Захотелось курить, и Лунин вынул из кармана пачку «Дюшеса». Последняя папироса выглядела не лучшим образом. Николай покрутил ее перед носом, вздохнув, достал зажигалку.
– Не спешите, Николай Андреевич, – услышал он густой, немного тягучий голос. Кто-то, почти незаметный в темноте, стоял в дверях. Келюс вскочил.
– Здравствуйте, господин Лунин!
В комнату вошел высокий крепкий мужчина с огромной гладко выбритой головой.
– Бросьте эту ерунду, у меня есть «Ронхил». Впрочем, если предпочитаете «Яву»…
– Здравствуйте…
Келюс узнал этого человека. Высокий полковник с бритой головой несколько раз встречался ему за эти месяцы. Каждый раз он вежливо здоровался и каждый раз Лунин замечал у него в руках столь непривычные в этом мире сигареты. На этот раз полковник был не в форме, а в белом костюме с широким, таким же белым, галстуком.
Закурив, любитель «Ронхила» поудобнее устроился в соседнем кресле и принялся с удовольствием дымить дорогой сигаретой. Николай решил ни о чем не спрашивать. Поездка на фронт, встреча в контрразведке, полутемная комната – все это неспроста. Чего от него ждут? Что он начнет просить за деда?
Полковник докурил сигарету до самого фильтра и откинулся на спинку кресла. Николай последовал его примеру.
– Мы с вами, кажется встречались, Николай Андреевич, – голос любителя «Ронхила» был спокоен и даже добродушен, – причем, насколько я помню, не только в году от Рождества Христова 1920-м. Вас это не удивляет?
Келюс ничуть не удивился. О чем-то подобном он уже начал догадываться.
– Здесь я занимаю небольшой пост при Особом Совещании, но… Не в этом дело… Значит, не выдали деда?
– А я что, Павлик Морозов? – не выдержал Лунин.
– Вы оба неплохо держались. Между прочим, идея с очной ставкой не моя. Контрразведка расстаралась. Почему-то подобные учреждения вас очень не любят, Николай Андреевич! Понимаю, о чем вы думаете. Этакий шантаж – почти по Бредбери. Вчера раздавили бабочку, а сегодня президентом Северо-Американских Соединенных Штатов становится какой-то негодяй. Или, как в данном случае, красного комиссара Лунина отдают под военно-полевой суд со всеми последствиями, а господин Лунин-внук растворяется в воздухе как никогда не бывший. Забавно?
Николай решил не отвечать, его собеседник, впрочем, и не настаивал.
– Понимаю, понимаю. Забавного в этом ничего, конечно, нет. Это, во-первых. Во-вторых, практика заложничества лично мне омерзительна, поэтому с вашим дедом ничего страшного не случится. Но не это главное. А вот, в третьих… Бредбери ошибся – по крайней мере в данном случае. Как вы думаете, где мы сейчас находимся? Я имею в виду не этот особняк, а время?
– То есть? – поразился Келюс. – В двадцатом году, бином!
– Ваше знаменитое «бином»! – хохотнул любитель «Ронхила». – Итак, двадцатый год, не особо далекое прошлое… Так, Николай Андреевич?
– Так, – осторожно ответил Николай, чуя какой-то подвох. Если это не прошлое, то что?
– Итак, потомки слегка корректируют неудачливых предков? – в голосе полковника слышалась ирония. – Только может быть и другой вариант. Это не ваше прошлое, Николай Андреевич, не ваш 20-й год с Перекопом и Каховкой. Я не физик – да и физики этого не понимают до конца. То, где мы сейчас с вами находимся, может быть действительно прошлым, но, может, быть и настоящим. Понимаете?
– Параллельные миры? – вырвалось у Келюса. – Но с отставанием или опережением?
– Вы умный человек, – удовлетворенно произнес полковник, вновь закуривая. – Однако знакомство с советской научной фантастикой, увы, не прошло даром! Параллельные миры, грань, которую пробивают чудаки-ученые… Нет, Николай Андреевич, все проще – и сложнее. Мир един. Один очень умный человек сравнил его с многогранным кристаллом. Каждая грань похожа, но не одинакова. Мы просто перебрались с одной грани на другую…
…Николаю почему-то вспомнился иной кристалл – неровный, горящий живым, переливающимся огнем. Скантр Тернема…
– Ну, а черные пессимисты могут вспомнить Платона с его пещерой. Мир един, но отбрасывает много теней…
Келюс стал вспоминать полузабытые диалоги великого грека, но тут же опомнился. Параллельные миры, кристалл, тени…
– Я вас понял. Парадокс Бредбери не опасен, потому что мы не в собственном прошлом. Это вроде того, что если Бога нет, то все, бином, дозволено? Загоним, значит, клячу истории?
– Логично, – человек в белом костюме кивнул бритой головой. – Но с чего вы взяли, Николай Андреевич, что эту клячу не загнали именно в вашем варианте? Может, именно тогда, в вашей собственной истории, некто применил насилие?
– Некто? – не выдержал Келюс.
– Назовем его так. И не подумайте, что этот Некто злодей. Он мог и ошибаться, увы! Опыт, как известно, сын ошибок трудных…
– Постойте-ка! – Лунин потер лоб. – Вы хотите сказать, что ваш добрый Некто решил снова вмешаться, но уже по-другому?
– Совершенно верно. Болезнь зашла слишком далеко, поэтому пришлось применить сильнодействующее лекарство. Танки, например.
Келюс кивнул, вспоминая, что уже где-то слышал об этом. Про танки, правда, ему не рассказывали…
– У меня есть предложение, – усмехнулся он. – «Некто» мне не нравится. Давайте назовем его… товарищ Вечный!
Он ждал всякого, но его собеседник даже бровью не повел.
– Не согласен, Николай Андреевич, ибо это анахронизм. В аналогичный отрезок вашего собственного прошлого его называли Агасфером. Не раскопали еще? Вижу, что не раскопали!
Любитель «Ронхила» негромко рассмеялся.
– А если серьезно… В начале XX века… в начале вашего XX века Агасфер действительно оказывал помощь господам большевикам. Эксперимент не удался, увы и увы! У вас, Николай Андреевич, эту ошибку исправили у Белого Дома. Здесь же удалось вмешаться раньше.
Лунин вновь кивнул. Итак, товарищ Вечный решил сделать ставку на Белую армию и рыночную экономику. Эксперимент Номер Два…
– Зачем вы все это мне говорите?
– Для вашего же блага, – пожал плечами полковник. – Я уполномочен сообщить, что вы можете спокойно возвращаться домой. Ваши конфликты с известными… и неизвестными вам личностями и структурами были, по сути, недоразумением. Вы боролись с большевизмом, не зная, что тот, о ком мы уже говорили, сам изменил свою позицию. Просто не все структуры вовремя, так сказать, перестроились. Очень жаль, что эта борьба стоила стольких жертв, Николай Андреевич!
Келюс не стал спорить. Кажется, здесь его считали убежденным врагом большевизма, согласным ради этого на участие в Эксперименте Номер Два.
– Кстати, если ваш запал еще не прошел… Вы, кажется, осведомлены о Крымском Филиале? Вот пример той самой старой и совершенно ненужной структуры. Между прочим, господин Плотников вызвался с этим Филиалом покончить. Не желаете присоединиться?
И вновь Лунин почему-то не удивился. Все верно, Ухтомский как-то обмолвился об их основном задании…
– Так что можете спокойно возвращаться домой – а там видно будет. Да, еще одно. Надеюсь, Ольга Константиновна Славина чувствует себя хорошо?
– Благодарю вас, – кивнул Келюс. – Ваше внимание чрезвычайно, бином, трогает!
– Господин Плотников совершил ошибку, – задумчиво проговорил полковник, не обращая внимания на иронию собеседника, – поддался эмоциям… Но с научной точки зрения это тоже интересный эксперимент. Ну, пусть все идет как идет… А этих юных большевиков с Тускулы в ближайшее время отправят обратно, нечего им в чужие дела соваться!
– Тускула – это что, Утопийская республика? – заинтересовался Лунин. Похоже, на этой тихой вилле знали действительно немало любопытного.
– Не совсем. Но мы друг друга поняли.
…Обратно Лунина вез другой автомобиль, куда меньший, но с такими же зашторенными окнами. Впрочем, по трамвайному шуму за окнами Лунин сообразил, что вилла, где он побывал, находится не так далеко от Окраинной. Возвращаться туда не хотелось, и Николай попросил шофера подбросить его на Университетскую горку.

В библиотеке оказалось неожиданно много посетителей. Лунин вспомнил, что на носу сентябрь, а значит и новый учебный год. В большом зале места оказались заняты, и сотрудник, хорошо помнивший Николая, посоветовал пройти в Зал Раритетов, где было посвободнее.
Зал Раритетов оказался просто большой комнатой, где стоял десяток столов, а в центре располагалась квадратная стеклянная витрина. Николай, никогда здесь не бывавший, с интересом стал рассматривать старинные, почерневшие от времени фолианты, лежавшие под толстым стеклом. Рядом с древними книгами находилось нечто уже совсем непонятное – черные потрескавшиеся свитки, листы желтой, надорванной по краям бумаги, исписанные легким неровным почерком, и что-то, напоминавшее разрезанные пополам огромные сухие листья дерева.
– Любуетесь? – услыхал он знакомый голос. – Добрый день, Николай Андреевич.
Келюс обернулся. Рядом с ним стоял профессор Кагаров.
– Здравствуйте, Евгений Георгиевич, – обрадовался Николай. – Действительно, любуюсь. А что это?
– Здешняя гордость. Пальмовые листья с древнеиндийскими священными текстами. Говорят, по ночам они светятся. Мои студенты пытались проверить, но безрезультатно. Тут много редчайших инкунабул… А эти желтые листочки – письмо генерала Бонапарта из Египта.
Николай поднес руку к стеклу. Внезапно знак на груди налился тяжестью, запульсировал, и Келюсу услышал совсем рядом резкий молодой голос, диктовавший по-французски: «Гражданин Талейран. Спешу известить вас…»
– Письмо… Талейрану?
Вспомнились странные слова Чаровой о голосах духов. Или ему снова чудится?
– Знали или угадали? – удивился Кагаров. – Да, Талейрану. Тогда они еще не были знакомы, только переписывались… Давно вас не видел, Николай Андреевич. В деревне были?
– В контрразведке…
Кагаров секунду помолчал, а потом самым равнодушным тоном предложил выйти на лестницу и перекурить.
– Не смею спрашивать, – тихо заговорил он, прикуривая от громоздкой самодельной зажигалки, – но… что-то серьезное?
– Серьезное, – согласился Лунин. – Но, кажется, обошлось.
– Дай-то Бог! Вы знаете, в девятнадцатом мы все так ждали Деникина! Думали, уйдут красные и все станет по-прежнему… Вы слыхали о концентрационных лагерях?
– Слыхал…
Об этом уже не первую неделю говорил весь Харьков.
– Вводится полная паспортизация, запрет на выезд из города. Но это мелочи по сравнению с тем, что будет… Николай Андреевич, чем я могу помочь? Может, поговорить с коллегами? Мы могли бы обратиться к командующему…
– Спасибо, – улыбнулся Келюс. Наивная российская интеллигенция, пишущая петиции начальству, оставалась верной самой себе.
– Но все-таки… – профессор вздохнул, – если наша общественность, как всегда, бессильна, то, может, вам смогу помочь я?
– Сможете, – неожиданно для самого себя ответил Николай. – Вы ведь специалист по демонологии? Пойдемте…
Они вернулись в Зал Раритетов, и Келюс набросал на листке бумаги знак, так поразивший Чарову.
– Ваш небесный покровитель? – улыбнулся Кагаров. – Но если серьезно… Это, конечно, Солнце. Знак очень древний, встречается в Индии, Турции и на Балканах, говорят, есть находки даже на Урале. А в каком значении он стал известен вам?
– Это дхарский знак. Знак Гхела Храброго.
– Дхары… – задумчиво проговорил профессор. – У кого-то из византийских авторов есть упоминание о народе «даров», которые жили в Греции еще до легендарных пеласгов. Люди-великаны… А в античное время этот знак, его называли Бегущее Солнце, широко использовался в магии. Причем, считался одним из самых могучих…
– Голоса духов, невидимая сила, путешествия в иной мир? – перебил Келюс.
– Именно так. Да вот, пожалуйста…
Он подошел к столу и открыл один из журналов.
– Это «Revue des etudes graecque». Как раз вчера обратил внимание…
На фотографии была изображена каменная плита. По ее поверхности змеились трещины, но Николай сразу же узнал Бегущее Солнце. Знак был расположен на самом верху, над плохо сохранившейся подписью.
– Типичная магическая таблица, – прокомментировал профессор. – Эллинистических времен, из Фессалии. Тут ниже было что-то о призвании духов. По-моему, неизвестный проситель молил о ясновидении. Само заклинание не сохранилось, но оно мне известно. Подобным также весьма увлекались фессалийские некроманты, но о таком и вспоминать не хочется…
– Вы можете переписать заклинание?
Келюс и сам не понимал, зачем ему это нужно. Чарова говорила о голосах духов, неизвестный фессалиец молил о ясновидении… Кажется, носитель Бегущего Солнца мог не только сбрасывать на пол мраморных слоников!
– Извольте, – профессор быстро набросал на листке несколько слов. – Вообще-то говоря, это не греческое заклинание. Мои французские коллеги уверяют, что оно пеласгийское, а я вот посматриваю в сторону Азии…
Николай поблагодарил несколько удивленного Евгения Георгиевича и, взяв последние выпуски газет, углубился в чтение. На первых страницах печатались репортажи из Мценска. Цензура постаралась – ничто в газетных сообщениях не указывало на то, чем и как воевали войска Тургула. Словно «танки» встречались, но на фотографии красовалась громоздкая широкогусеничная машина английского производства. Итак, войска Тургула наступали, на востоке Адмирал начал перегруппировку сил, готовясь ударить по 5-й армии Тухачевского, а в Красной Столице проходила очередная партийная неделя.
На второй странице «Харьковской газеты» Келюс обнаружил приказ военного коменданта. Отныне город можно было покинуть только по специальному пропуску. Там же была напечатана большая статья о борьбе с большевистскими шпионами, содержавшая призыв к сознательным гражданам сообщать обо всех подозрительных в только что созданное Российское Политическое Управление.

В это вечер Николай долго гулял по городу, пытаясь разобраться в том, что удалось узнать. Кажется, его простили. Простили, разрешили вернуться, дожить до старости. Некто, он же товарищ Вечный, он же Агасфер, оказался истинным гуманистом. Почему бы и нет? Строптивый Лунин ничем не мог помешать Эксперименту Номер Два. Где-то там, в неведомой дали, остались Валерий, Ольга, курносая Лида, молчаливый лаборант Семин. Да и могла ли их маленькая когорта остановить Силу, дотоле не знавшую преград? Имеет ли право он, Николай Лунин, вести друзей в безнадежный бой?
Здесь же, на чужбине, Николай был совсем один. Так стоит ли биться лбом о стену? Правда, Фрол – тоже в одиночку – сумел каким-то чудом уничтожить Скантр Тернема… Вот если бы удалось ликвидировать и этот, спрятанный в подвале Технологического! Канал будет отрезан, генерал Тургул не сможет получать марсианское оружие. Без запчастей и боеприпасов танки и вертолеты не провоюют и месяца…
…Келюс вернулся на Окраинную и обнаружил в дверях записку от Мика. Полковник Плотников извещал Николая Андреевича Лунина, чтобы тот был готов к 3 сентября…
Когда стемнело, Николай зажег керосиновую лампу и вышел во двор, устроившись за деревянным столом, на котором горкой лежали ароматно пахнущие яблоки. В саду было тихо, даже неугомонный Рябко куда-то исчез, и Келюс впервые пожалел, что придется покидать этот спокойный уголок. Он понимал, что в его Харькове ничего этого уже нет, на месте сада наверняка стоит серое конструктивистское чудовище, все вокруг залито асфальтом, да и улица, если она уцелела, стало совсем иной. Старый, спокойный мир, краешек которого удалось увидеть Лунину, уходил безвозвратно…
Николай принес из комнаты листок бумаги и при неровном свете горящего керосина принялся набрасывать план лаборатории Технологического института.

Глава 8. Черный футляр

Утренний кофе был сварен и даже начал остывать. Келюс принялся наливать в синюю фаянсовую чашку контрабандный напиток, когда с улицы послышался автомобильный гудок. Автомобили редко появлялись на Окраинной, поэтому Лунин поспешил во двор, догадываясь, что и на этот раз покой тихой улицы был нарушен из-за его скромной персоны.
В калитку входил молодой незнакомый прапорщик. Рябко робко подал голос из глубины сада и тут же затих – людей в форме он опасался особо. Офицер, увидев Николая, козырнул, поинтересовавшись, не господин ли Лунин перед ним. Келюс сие подтвердил, но прапорщик нахмурился и потребовал документы. У Николая в кармане пиджака оказалась выданная ему корреспондентская карточка. Ознакомившись с нею, прапорщик слегка подобрел.
– Господин Лунин, – произнес он торжественным тоном, – ваш родственник, Николай Андреевич Лунин, приказом командующего высылается по месту жительства. Вам разрешено свидание.
– Я… Я сейчас, – заторопился Келюс.
– Не спешите, мы привезли вашего родственника сюда. До поезда есть время, так что можете побеседовать.
Прапорщик повернулся к калитке, махнул рукой, и через несколько секунд конвоир ввел во двор деда. Комиссар Лунин с любопытством огляделся, и, заметив Келюса, быстро подмигнул.
– У вас есть полчаса, – офицер взглянул на массивную серебряную луковицу «Буре», – я подожду во дворе.
– Может быть, кофе? – предложил Келюс, решив задобрить сурового прапорщика.
– Спасибо, господин Лунин, – впервые улыбнулся тот, – я кофе вообще не пью. Лучше книжку почитаю.
Он поудобнее устроился за деревянным столом и извлек из кармана тоненький сборник рассказов про Ника Картера.
– Ну, пошли кофе пить, – предложил Келюс деду, кивая на дверь. – Соседи ушли, в доме пусто… Крыс нет.
Последние слова он попытался произнести как можно убедительней.
– Ага, – понял тот, – кофе, вообще-то, буржуйский напиток. Но делают его пролетарии Бразилии.
Келюс плотно закрыл дверь, предварительно убедившись, что во дворе кроме любителя Ника Картера и бессловесного Рябка никого нет.
– Ну, здорово, Николай Андреич! – дед крепко пожал ему руку. – Ну и путаница у нас, что имя, что фамилия!
– А ты называй меня Келюс, – предложил Николай-младший, – меня так в детстве звали.
– Ага. Ну пойдем, Келюс. Где тут твой буржуйский кофий?
К счастью, напиток – дар бразильского пролетариата, еще не успел остыть окончательно.
– Выпускают? – поинтересовался Келюс, усаживая деда за кухонный стол и пододвигая ему чашку.
– Точно, – кивнул тот, осторожно пробуя кофе. – Тут целая канитель вышла…
Глотнув, он снисходительно скривился, но затем отхлебнул вновь, уже с большим удовольствием.
– Вызывают меня вчера вечером к какому-то полковнику и начинают честить. Мол, такой-сякой, вошь ядрена, пошто в Красную армию записался? И бумажку в зубы: мол, красноармейца Лунина выслать по месту жительства в город Симферополь под гласный надзор. Смекаешь?
– Они забыли, что ты комиссар полка, – усмехнулся Келюс, – и родом из-под Костромы…
– Да какая там Кострома? Из Столицы я, понятное дело. Но ведь даже не проверили! И про веревку, что мне давно обещали напрочь забыли. Ты хоть понимаешь, в чем дело?
– Кажется, да. Я им нужен, Николай. Ты будешь в Симферополе заложником.
– Вот контра! Ну, чего делать будем, родич? А я ведь понял, кто ты, – добавил он не без гордости. – Ты дядьки Матвея сын, стало быть, брат двоюродный.
– У меня отчество – Андреевич, – вздохнул Келюс. – А делать… Слушай!
Он помолчал, собираясь с мыслями. Объяснить происходящее молодому комиссару было не так легко.
– Месяцев девять назад белые и красные начали получать новое оружие. Вместе с оружием стали прибывать добровольцы. У белых они считаются представители Антанты, у вас, наверное, друзьями из Коминтерна. В народе их зовут марсианами…
Взгляд деда стал внимательным, глаза прищурились, рука, державшая недопитую чашку, застыла.
– Месяца два назад помощь красным перестала поступать, и белые уже подходят к Туле…
– Ниче, мы готовы, – усмехнулся дед. – Получат раза!
– Это оружие поступает не обычным путем. Не морем и не по железной дороге…
– Знаю, – вновь перебил его Лунин-старший, – на съезде выступал товарищ Троцкий. Главная тайна пролетариата – Канал. Его уничтожили агенты мирового империализма.
– Остался один Канал – у белых. Если его перекрыть, война кончится.
– Не-а, – уверенно заявил комиссар, – не кончится. Мы – за Мировую, чтобы во всем мире, значит! Но насчет Канала ты прав. Только кто его перекроет?
– Я…
Келюс помолчал и добавил:
– И ты мне должен помочь.
– Слушаю тебя, товарищ Лунин, – чуть помедлив, кивнул дед.
– Ты заложник, белые хотят, чтоб я им помогал…
– Это ты брось! – дед нахмурился. – Это буржуазная мораль. Пусть со мной чего угодно делают!
Келюс вздохнул, развел руками.
– Так я ведь буржуй, сам же говорил! Пока ты будешь у них, я ничего не смогу придумать.
– Понял, – шепнул комиссар. – Приеду в Симферополь – и дам деру. Ищи ветра!
– Нет! – Николай быстро оглянулся, – ты должен бежать послезавтра утром – не раньше и не позже. Иначе они могут меня не отпустить.
– Так точно! – в глазах деда загорелись веселые огоньки. – Послезавтра утром. Эх, оружие бы!.. Слушай, – внезапно встрепенулся он, – а ты сам, родич, никак на смерть идешь?
– Не знаю, – честно ответил Келюс. – Подожди-ка…
Он прошел в комнату и, вытащив из-под кровати рюкзак, достал старый дедов браунинг. Потом, подумав секунду, нерешительно взял со стола листок с фессалийским заклинанием.
– Ух ты, именной! – только и вздохнул дед, увидев пистолет. – Твой? Да ты, родич, герой!
– Твой, – усмехнулся Келюс, передавая оружие. – Береги, потом внуку отдашь.
– Внуку он без надобности будет, – уверенно заявил комиссар, осторожно рассматривая браунинг. – По причине победы полного коммунизма во всем мире. Но беречь обещаю.
Келюс покачал головой, глядя на повеселевшего молодого комиссара, достал листок с фессалийским заклинанием и вновь осторожно посмотрел на деда. Тот, забыв обо всем, ловко разбирал пистолет. Николай закусил губу и, решившись, тихо, одними губами, прочел несколько непонятных фраз.
Дед замер, его лицо застыло, затем по лбу зазмеились морщины, кончики губ чуть приподнялись в грустной улыбке, а взгляд стал совсем другим – тихим и каким-то беззащитным.
– По-моему, это называется некромантия, – иным, до боли знакомым голосом произнес молодой комиссар и медленно положил пистолет на стол. – А ты ведь всегда был атеистом, Келюс!..
– Дед…
Николай, почувствовав, как на глаза навернулись слезы.
– Дед, – бессильно повторил он и замолчал.
– Здравствуй, – кивнул Лунин-старший. – Ну что, врангелевец, доволен? Вот тебе и белый рай!
– Ты видел красный рай. Он лучше?
– У всех были хорошие лозунги поначалу. Но мы не жгли города «Катюшами»…
– «Градами», – автоматически поправил Келюс. – Дед, я уничтожу Канал.
Лунин-старший замолчал и принялся постукивать костяшками пальцев по столу. Келюс вспомнил, что дед поступал так, когда приходилось о чем-то серьезно подумать.
– Дед! – повторил он. Молодой комиссар поднял на Лунина знакомые глаза и медленно покачал головой:
– Я бы не посылал тебя на такое задание, мальчик. Твои друзья уже погибли. Каждый должен умирать в своем времени, Келюс…
– Но ведь кто-то должен это остановить!.. А ты никогда не говорил, что был в плену…
– Я и не был в плену, – удивился старший Лунин, – и не жег под Орлом из гранатомета белые танки. Это чужое время, мальчик!.. И не верь Плотникову, он честен, но слаб. Мне пора, прощай…
– Постой! – заторопился Келюс. – Наше ли время, бином, чужое – это сейчас без разницы. Если я уничтожу Канал, они… они помирятся, война кончится?
Дед неожиданно засмеялся. Смех был таким же, как когда-то, – отрывистым, сухим:
– Ах вот ты о чем? Ты стал пацифистом, а это еще бессмысленнее, чем белогвардейцем… В Столицу белых не пустят, там у Троцкого сильный стратегический резерв. Если у белых кончатся боеприпасы, и фронт стабилизируется, умеренные в Столице могут попытаться договориться с либералами на Юге. Такие контакты уже были. Но…
Дед опустил глаза, рука чуть заметно дернулась, и Келюс, вздохнув, быстро спрятал бумагу с заклинанием.
– …Сомлел вроде, – неуверенно произнес комиссар Лунин, беря со стола пистолет и быстро загоняя на место обойму.
– Это от голода, – не думая, вздохнул Келюс и отвернулся.
– Не-а, кормили чуть ли не из ресторации. Видать, ты им вправду нужен! Ну, пойду!..
Лунин-старший встал и ловко спрятал браунинг под гимнастерку.
– Сделаю, как говоришь, – улыбнулся он, пожимая Келюсу руку. – Ты-то без оружия как?
– Там пистолет не поможет… Ты что, потом снова на фронт?
– Ну ясно! Если тебя наши схватят, сошлись на меня. Мол, брат двоюродный… Только отчество не подходит. Не Матвеевич!..
Он вновь усмехнулся и открыл дверь. К крыльцу подскочил Рябко и залился лаем. Прапорщик встал, с сожалением спрятав недочитанную книжку.
– До свидания…
Келюс старался не глядеть на деда, сразу же принявшего равнодушный и недовольный вид.
– Ну, бывай, – буркнул комиссар и вновь незаметно подмигнул.
Прапорщик козырнул, попрощался, автомобиль взревел мотором, а Николай все еще стоял на крыльце, не в силах сдвинуться с места. Он понимал, что уже никогда не увидит молодого комиссара Лунина. Дед уходил, и теперь уже навсегда…

Келюс допил холодный кофе, тщательно оделся, повязал старомодный, черный в горошинку, галстук и направился в центр. Побродив по оживленной Сумской, он свернул в Университетский сад и некоторое время сидел на скамейке, обдумывая предстоящее, а затем решительно встал и подозвал ближайшего извозчика. Услыхав адрес, бородатый татарин взглянул на седока с крайней почтительностью, ибо тот ехал в особняк командующего.
Проникнуть туда оказалось нетрудно. Здесь еще царили патриархальные нравы, и караул у дверей стоял исключительно для престижа. Вскоре Николай был уже в знакомой приемной, в этот день отчего-то совершенно пустой. Впрочем, толстый генерал с глазами-щелочками был ему не нужен. А вот кое-кто другой…
Келюс огляделся – Макаров, адъютант его превосходительства, сидел за столом, делая вид, что откровенно скучает.
– Господин Лунин! – радостно воскликнул он, заметив гостя. – Счастлив вас видеть! Только если вы к командующему, вам не повезло, у его превосходительства совещание. Что-то по тылу…
– Я к вам, – Николай постарался улыбнуться столь же радостно, – хотелось бы поговорить.
– Отчего же, – улыбка Макарова стала поистине ослепительной, – с удовольствием! Обожаю болтать о пустяках на службе. Садитесь, Николай Андреевич!..
Макаров заботливо усадил гостя в кресло, предложил дорогие французские папиросы и сам поудобнее откинулся на спинку стула. Вид у него стал совершенно беззаботный, но в глазах то и дело мелькали странные искорки.
Николай оглянулся – в огромной приемной кроме них никого не было.
– Господин Макаров, – начал он, стирая с лица бесполезную улыбку, – прежде всего, у меня к вам большая просьба.
– Конечно, конечно, Николай Андреевич, – заспешил тот. – Все, что только пожелаете!..
– Прошу не стрелять, пока мы не закончим разговор.
Адъютант командующего расхохотался:
– Обещаю! И на время разговора и впредь. Не знал, что вы такой шутник, господин Лунин…
– Господин Макаров, вы знаете, кто я и откуда. А я знаю, что вы агент ВЧК. Выдавать вас я не собираюсь, но мне нужна помощь. Я хочу уничтожить Канал. Надеюсь, объяснять, что это такое, мне не придется.
– О чем это вы, Николай Андреевич?
Макаров удивился настолько искренне, что Лунину на миг стало страшно.
– Я читал ваши мемуары. Там, у себя дома. Вы были направлены для подпольной работы в Крым, но по дороге вас перехватил отряд Дроздовского. Вы набавили себе один чин, назвались дворянином и стали шифровальщиком в штабе. Вам помог Тургул, тогда он был еще, кажется, штабс-капитаном… Дальше рассказывать?
– Не пройдет, – невозмутимо заметил адъютант. – Меня уже несколько раз проверяло здешнее богоугодное ведомство. Или вы из этого нового – Российского Политического Управления?
– А вы ничего не теряете. Если я провокатор, то вам все равно крышка. Или, бином, ожидаете суда с присяжными? Между прочим, я знаю даже, как вы связаны с красными. Ваш брат, он сейчас в Севастополе, руководит подпольным комитетом РКП(б)…
Макаров внезапно дернулся, рука скользнула к кобуре.
– Совсем забыл, господин Лунин… Вы просили не стрелять. Ну, что там у вас еще?
– Нет времени, – поморщился Келюс. – Больше у вас такого шанса не будет. Без меня вам Канал не уничтожить. Рискните, бином!
– Ладно, – подумав секунду, ответил Макаров, – рискну. Что вам нужно?
– Адская машина. Часовой механизм, завод на пятнадцать минут.
– Не пронесете. Я уже думал…
– Пронесу, – перебил Лунин. – Машина мне нужна завтра вечером. Лучше всего замаскировать ее под какой-то прибор.
Макаров кивнул. Было видно, что он лихорадочно о чем-то размышляет.
– Завтра в девять вечера у памятника Каразину, – решил он. – Проверьте слежку. Меня не будет, к вам обратятся… Только хочу предупредить – господин Лунин, вы наверняка погибнете.
– Не ваша забота, – Келюс встал. – До свидания, господин Макаров. Предупредите брата, у них в севастопольском комитете провокатор.
– Погодите! – Макаров вскочил, перешел на шепот. – Если вы от товарища Лациса, почему не назвали пароль? А если вы действительно оттуда, из наших…
– Я не из ваших, – отрезал Николай. – Кончайте войну, господа психи!
Он кивнул и, не оборачиваясь, вышел из приемной. За его спиной зашумели голоса – участники совещания выходили из кабинета. Лунин заспешил, чуть ли не бегом спустился по лестнице и замер: в двери особняка входил Мик. На полковнике Плотникове была новенькая форма, в руках стек, а под мышкой – большая, коричневой кожи папка.
– А, Николай! Здравствуйте, – озабоченно бросил он. – Жаловались командующему?
– Пытался, бином, – подхватил Лунин. – Но там, само собой, совещание. Господин Макаров цербера изображает.
– Красный шпион Макаров… Знаете, Келюс, так и не смог его заложить. Таскаю секретные документы, так сказать, в обход…
– Почему заложить? Разоблачить врага!
– Николай, да за кого вы меня принимаете! – искренне возмутился Мик. – Я что, стукач?
Келюс вспомнил слова Генерала, и ему стало жаль погоревшего на аморалке студента Бауманки. Полковник Плотников не выдал красного шпиона Макарова. Честный, но слабый Мик…
– Шучу, бином. У тебя что, неприятности?..
– Неприятности? Пожалуй… Николай, недалеко от входа – сквер, подождите там минут десять. Нужно кое-что обсудить…
Лунин не возражал. Найдя свободную скамейку, он присел и закурил, наблюдая за входом в особняк. Участники совещания расходились и разъезжались, бурно переговариваясь. Внезапно он замер – из подъезда выходил знакомый полковник, предпочитавший всем другим сигаретам «Ронхил». Келюс хотел встать и отойти в сторону, но обитатель уютной виллы, не заметив его, сел в огромную черную машину и уехал.
Мик вернулся ровно через десять минут. Плюхнувшись на скамейку он, закурил и стал молча пускать в небеса трепещущие кольца дыма.
– Сначала – ваши дела, – наконец заговорил он. – Я наорал на нашего борова по поводу всей этой лажи с контрразведкой…
Келюс не сразу сообразил, что «боровом» Плотников величает доблестного командующего Добровольческой армии.
– И о вашем деде поговорил. Его в Крым вышлют, большего пока не сделать… Черт, я уже думаю, не зря ли вмешался? Но ведь иначе его просто прикончили бы на месте. Когда Николая Андреевича ко мне привели…
Келюс стал понимать, как началась вся эта история.
– Спасибо, Михаил! Спасибо…
– Да, бросьте, Келюс! – отчего-то обиделся Плотников. – Вы что, поступили бы иначе? Или вы думаете, что, если я полковник…
Кажется, золотые погоны, начали тяготить Генерального Инспектора.
– Еще и Стася… Вчера ночью проснулся, а она роется в моих бумагах. Стерва! А я ей, гадине, верил!.. Ладно, набью морду и выгоню, не в этом дело… Николай, я получил задание уничтожить Крымский Филиал. Вы, как я понимаю, в курсе. Участвуете?
– Но ведь ты же в курсе, – пожал плечами Келюс. – Куда мне деваться?
– Да я-то в курсе, – Мик дернул щекой. – Я что, не понимаю, что они вас шантажировали? Я бы на все согласился, чтобы дядю Майкла спасти… Только это все лабудень, дома, у нас, они ничего вам не сделают, а ваш дед веревки ждать не станет.
– Само собой, бином, – спокойно согласился Лунин. – А насчет Крыма… У меня должок остался, так что я с тобой. Только… Скантр кому достанется? Знаете лысого полковника?
– Который «Ронхил» курит? Знаю.
– Он мне целую сагу поведал про доброго Агасфера-Вечного, который решил историю исправить. Наверное, это лысый считает, что раз я против коммунистов, то растаю, бином, от восторга. Так вот, Мик, я не хочу, чтобы нами управлял товарищ Вечный!
Плотников задумался, бросил папиросу, растоптал сапогом.
– Николай, если мы с вами дернемся, нам всем кранты. Да и поздно мне в кусты прыгать. Кто я дома? У бати моего здесь контракты на сотни миллионов! А вот скантр… Даже не знаю… Наверное вы правы, уж больно мягко этот полковник стелет. Как вы сказали, Николай? Товарищ Вечный? Ладно, достанем скантр, а там, как скажете, так и будет. Лады?
– Лады, – Келюс встал, – решили.
– Пойдемте ко мне. Тошно как-то! Со Стаськой мы почти не разговариваем, а тут еще Ухтомский приехал, словно с похорон…
– Виктор? – обрадовался Лунин. – Ну пойдемте.

В квартире на Рымарской и в самом деле было невесело. Бледная Стася молча разливала чай, стараясь не смотреть ни на Мика, ни на Келюса. Хмурый Ухтомский, отказавшись даже от чаю, забился в угол, листая взятую наугад из шкафа французскую книжку. Еле досидев до конца чаепития, Лунин предложил Ухтомскому выйти покурить на балконе. Мик тоже достал папиросы, но Николай выразительно на него поглядел, и тот, понимающе кивнув, отправился помогать мадемуазель Чаровой мыть посуду.
– Виктор, хорошо, что вы здесь! – воскликнул Келюс, когда они остались одни. – Я черт знает как волновался. С этими вашими, бином, сроками!..
– Сентябрь только начинается, – спокойно заметил штабс-капитан.
– Вы что, Вертером себя вообразили? Между прочим, доброволец не значит, бином, самоубийца!
Ухтомский покачал головой.
– Николай, я не самоубийца. Просто считаю бесчестным покидать свою часть во время боя. Да и кроме того… В последнее время я вдруг понял, что совсем не жажду увидеть трехцветный флаг над Столицей. Лучше уж, как и обещано…
– Вам не нравится эта война, – кивнул Келюс.
– Перестала нравиться. Михаил… То есть господин полковник говорит, что вы были в Мценске. Я тоже там был. Читали «Войну миров» господина Уэллса?
– Ну и плюньте на все это! – махнул рукой Лунин. – Уезжайте за границу, в конце концов. Свое вы и так отвоевали!
– Я давал присягу, – дернул щекой Ухтомский. – Я дворянин, Николай! Я…
Он не стал договаривать. Папироса давно потухла, но Виктор даже не заметил. Келюс покосился на него, внезапно хмыкнул.
– Значит, вы понимаете, что ваши белые становятся пострашнее красных и предпочитаете получить пулю в лоб, но не изменить присяге? Конечно, бином, вы же дворянин! А я вот, князь, не дворянин. Я, извините, плебей, у меня не осталось даже страны, которой я когда-то присягал! И если вы не хотите остановить эту мясорубку, то ее попытаюсь остановить я. Вы поможете?
– Нет… Келюс, вы правы, но вы смотрите со стороны… Я лучше…
– Веревка и мыло, джентльменский набор, бином, – вздохнул Лунин. – Виктор, у меня есть два варианта. Или мы погибаем все вместе – или у нас появится шанс уцелеть. А Канал я все равно уничтожу, ясно?
– Это я понял, – Ухтомский нервно щелкнул зажигалкой. – У меня и у самого в голове бродит…
– Если вы мне поможете, пройдет второй вариант. Мне лично, помирать, бином, не с руки. Да и вам тоже! Представьте, Виктор, вас тут под Шопена землицей засыпают, а Лиде как раз помощь будет нужна. Она ведь, бином, чуть что за пистолет хватается!
Про курносую художницу Лунин вспомнил в последний момент и теперь не без удовольствия стал наблюдать за штабс-капитаном.
– Это… Это жестоко! – прошептал тот.
– А у меня нет выбора. Если Канал уничтожить, то пройдет время, пока Тернем создаст новый скантр…
– Не создаст, – прервал его князь. – Тернем бежал за границу. Я дал слово молчать, но, как видите, уже нарушил… Что я должен делать?
Келюс ответил не сразу. Новость ошеломила – второго Тернема найти не удастся, а значит, если скантр уничтожить…
– Тогда все просто, Виктор. Когда мы попадем в лабораторию, я дам сигнал, скажем, начну насвистывать, а вы отвлечете внимание того, кто будет управлять переброской.
Ухтомский задумался, сжал губы.
– Хорошо. Но у меня условие. Никто не должен погибнуть. Иначе…
– Не надо «иначе», – улыбнулся Лунин.
Он облегченно вздохнул – и вдруг понял, что будет дальше. Канал перестанет работать, Тернем не создаст новый скантр, он, Лунин, вернется домой, а Виктор Ухтомский… Судьбу не изменить – князь Ухтомский исчезнет из этого мира 3 сентября 1920 года. И не он один! Сотни добровольцев – и белых, и красных… Но ведь они сами выбрали войну, сами захотели стать «марсианами»! И все-таки…
– Николай!
Келюс вздрогнул. Ладонь Ухтомского легко коснулась его плеча.
– Смею напомнить о своем военном опыте. Насколько я понимаю, вы хотите пронести какой-то заряд в лабораторию. Но там посты, каждый раз вещи проверяют!
Лунин кивнул. Все верно, красный шпион Макаров наверняка уже пробовал. Но…
– Виктор, тогда у кладбища… Помните, как вы тех яртов шуганули?
– Помню, – удивился князь. – И что же?
Что именно, Лунин и сам до конца не понимал. Несмотря на патриархальные нравы предков, пронести мину в лабораторию было практически невозможно. Три поста: караул у ворот Технологички, затем уставший от жизни офицер Костя у дверей и солдат в коридоре. Его рюкзак, конечно же, осмотрят… Келюсу приходилось читать немало повестей об отважных подпольщиках, разносивших динамитом вражеские штабы и склады, но там всегда оказывался сочувствующий охранник, мина спускалась на веревке в окно туалета…
…Но он не зря напомнил Ухтомскому о том, что случилось у бетонной стены Головинского кладбища. Слово разит… Бегущее Солнце на груди – знак Власти. Николаю не нужна была власть, требовалось только, чтобы охрана оказалась не слишком внимательной…

Ближе к вечеру Лунин взял извозчика, велев ехать к Южному вокзалу. На полдороге он отпустил экипаж и осмотрелся. Улица, на которой он оказался, была застроена убогими домишками, так непохожими на роскошные особняки центра. В этот час людей было немного, что Николая вполне устраивало, и он не спеша двинулся к высившейся вдали громаде Благовещенского собора.
Патруль возник неожиданно, из-за угла. Четверо – немолодой поручик, явно из мобилизованных, и трое совсем юных юнкеров. На лице поручика было написано равнодушие, юнкера же, напротив, пылали служебным рвением. Последовало неизбежное «Стой!», юнкера сняли винтовки с плеч, а поручик, бросив беглый взгляд на приличный костюм и модный галстук Лунина, потребовал документы. Было заметно, что делает он это даже не ради порядка, а просто не желая охлаждать юнкерского энтузиазма.
Николай не спеша вынул корреспондентскую карточку и прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Руки потеплели, налились кровью, зашумело в висках. Знак начал пульсировать.
– Вы репортер, господин Лунин? – удивился офицер, вертя в руках документ. Появление корреспондента в вечерние часы в этом гиблом месте заинтересовало даже его.
– Я корреспондент, – медленно выговорил Николай, стараясь чтобы слова шли в такт с ритмом Бегущего Солнца, – я имею право ходить здесь…
Офицер замер, а затем столь же медленно произнес:
– Вы… корреспондент. Вы имеете право… ходить здесь…
Николай улыбнулся.
– Отдайте пропуск!
Офицер протянул карточку и застыл.
– Руки вверх! Все! – неожиданно для себя приказал Келюс и через секунду мог полюбоваться зрелищем, которое наверняка порадовало бы его деда.
– С поднятыми руками… Сто шагов вперед… Затем забыть обо всем, что здесь было… Марш!
Патрульные, неуклюже пошатываясь, сделали первый шаг. Зрелище было жутковатым, словно офицер и ретивые юнкера разом лишились воли, превратившись в безвольных кукол. Келюс вдруг понял, что так оно, собственно, и случилось.
Он заставил себя досмотреть все до конца. Патруль дошагал почти до перекрестка, затем все разом опустили руки, офицер удивленно обернулся, что-то сказал юнкерам, затем как-то неуверенно пожал плечами… Николаю стало страшно. Во время болезни ему казалось, что бояться нечего и некого. Но тогда в нем говорила болезнь, теперь же… Кем он стал? Хозяином древней силы, подвластной Бегущему Солнцу – или слугой?

Вещи едва заполнили половину рюкзака – за эти месяцы имущество Келюса пополнилось, кроме немецкой бритвы, подаренной Макаровым, только несколькими книгами, купленными на букинистическом развале. Лунин забежал в университетскую библиотеку, надеясь застать там Кагарова, но Евгения Георгиевича не было. Николай вспомнил, что начался учебный год и профессор наверняка читает лекцию в одном из университетских корпусов. Он решил оставить Кагарову записку, но затем спохватился. Завтра, чем бы не закончился его замысел, все его знакомые немедленно попадут под подозрение.
К полковнику Колтышеву он все же зашел. Было бы странно, если Лунин не нанес прощальный визит начальнику объекта. Впрочем, тот спешил на службу, и прощание оказалось коротким.
Больше видеться было не с кем. К Плотникову Николай решил не заходить, опасаясь, что выдаст себя в разговоре. Он готовился уничтожить то, что Мик создавал в эти сумасшедшие месяцы. После, когда все кончится, Плотников поймет все сам. Может быть, поймет…
Весь день Николай маялся, а к вечеру его начало томить беспокойство. Вдруг подумалось, что Макаров может обмануть. Даже не обмануть, просто не успеть достать обещанное. Адские машины не входили в снаряжение красных шпионов. Николай помнил из читанных в детстве мемуаров, что Макаров почти не имел связей в Харькове, действуя на свой страх и риск. Келюс чуть было не решил пойти прямо на квартиру, где жил капитан, но вовремя спохватился, сел за стол во дворе и, положив перед собой часы, принялся ждать. Наконец, в половине девятого он встал и не спеша направился к Университетской горке, где стоял бронзовый Каразин.
У памятника основателю Харьковского университета стояло несколько лавочек. На одной из них уютно устроились две старушки, о чем-то оживленно переговариваясь. Николай тут же прикинул, похожи ли эти бабушки на агентов контрразведки, но решил, что выдавать его Макаров не станет. В крайнем случае Николай мог ожидать пулю в спину, но едва ли красный шпион не воспользуется шансом уничтожить Канал. Нет, Макаров не должен обмануть! Оставалось одно – ждать.
По сторонам Лунин решил не оглядываться, тем более вокруг было безлюдно, если не считать говорливых старушек и прихожанок, возвращавшихся с вечерни из Успенского собора. Бояться нечего, он ни в чем не виноват, просто сидит и отдыхает рядом с памятником столь популярному в Харькове Василию Назаровичу Каразину. Николай закрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Вечер был еще по-летнему теплым, вдали, со стороны вокзала, слышались паровозные гудки, где-то неподалеку стучали колеса пролеток…
– Николай Андреевич! Господин Лунин…
Келюс открыл глаза, оглянулся. Он мог ожидать кого угодно – рабочего паренька с адской машиной в мешке, интеллигентного старичка с бомбой в потертом кожаном портфеле…
Перед ним стояла Станислава Чарова. В первую секунду Николай подумал о диком совпадении, но затем заметил в руках у поэтессы большой черный саквояж. Вот, значит, по чьему приказу эта девица рылась в бумагах Мика!
– Гуляете, Стася?
– Я… Я не гуляю… – Чарова с трудом сглотнула. – Я должна… ровно в девять передать вам…
И она протянула Николаю тяжелый саквояж. Келюс усадил Стасю на скамейку и открыл замок. В саквояже лежало нечто, напоминающее измеритель напряжения. Имелась даже шкала с бессильно повисшей стрелкой. Сбоку находился небольшая тугая рукоятка.
– Вам… просили передать, – Чарова перешла на шепот. – Все, как вы велели, пятнадцать минут. Вам желали успеха… Николай Андреевич, я все правильно сделала? Я… я ведь не умею!..
Николай поглядел на сжавшуюся от страха девушку, в эту минуту ничем не напоминавшую прежнюю жеманную и томную поэтессу, и ему стало жалко бедную Стасю.
– Вы все сделали правильно, мадемуазель. Да что с вами? Вы же поэт, а шпионить так романтично! Секретное свидание с таинственным молодым человеком недалеко от старинного собора, в мягких вечерних сумерках…
– Я… боюсь! – зашептала она, нервно ломая пальцы. – Он… Макаров… Он – страшный человек!
Келюс не стал спорить. Красный шпион тоже воевал, как умел.
– Когда я приехала в Харьков, меня хотели арестовать. Кто-то донес, что я помогала большевикам. Я им не помогала, Николай! Однажды выступила в Кронштадте перед матросами… Макаров меня спас, но потом велел познакомиться с Михаилом. Сказал, что работает на контрразведку…
Все стало ясно, но Келюс внезапно понял, что если его замысел удастся, Стася сразу же станет опасной свидетельницей. Если девушку не пристрелит Макаров, то от контрразведки ей точно не уйти. Значит он, Лунин, готов пожертвовать и Стасей?
– Вы знаете генерала Тургула?
– Антона Васильевича? – Чарова всхлипнула. – Михаил нас знакомил. Сегодня он сказал, что господин Тургул должен на днях приехать в Харьков. Там что-то случилось на фронте… Ой, я, наверно, не должна была этого говорить, да?
Николай облегченно вздохнул. Приезд командующего Ударной группой облегчал дело.
– Вам будет опасно здесь оставаться. Найдите Тургула, Стася, и попросите его помочь вам уехать. Скажите, что я его очень прошу. А если он вдруг откажется, передайте, что я прошу об этом в память о Михаиле Корфе. Запомнили?
Чарова молча кивнула.
– Ну, Стася! – подбодрил ее Лунин. – Вы же романтик, бином! Как это будет по-вашему? Тайные силы Добра находят брешь в бастионе Сил Вечной Злобы. Таинственный Принц из страны Грааля…
– Какой вы все-таки злой, господин Лунин! – поэтесса невольно улыбнулась. – Спасибо вам, Николай. Храни вас Господь!
Николай подождал, пока она исчезнет в наступающих сумерках, а затем, еще раз заглянув в саквояж, щелкнул замком.

Неожиданно для себя в эту последнюю ночь Лунин заснул сразу и спал крепко, без сновидений. Проснулся он, когда солнечные лучи уже добрались сквозь немытые стекла до самых дальних уголков комнаты. Мик должен был подъехать с минуты на минуту. Рюкзак был собран еще вечером, оставалось одеться. Келюс натянул свои старые джинсы и штормовку. Костюм, подаренный Макаровым, аккуратно повесил в платяной шкаф. Маскарад кончился…
За забором прогудел клаксон автомобиля, и на крыльце появился Мик. Вместо мундира с золотыми погонами на Генеральном Инспекторе была модная куртка с тремя полосами на рукавах и почему-то свитер.
– Надевайте, Николай, – Плотников извлек из сумки другой свитер и кинул Келюсу. – Там ведь уже ноябрь. Забыли?
Лунин действительно забыл. Он натянул свитер, осторожно взял рюкзак и оглянулся. На миг стало жаль покидать свое спокойное убежище, куда ему уже никогда не вернуться…
Лунин спрятал ключ под половичок, подмигнул Рябку, с любопытством выглядывавшему из-за угла и, не оглядываясь, пошел к калитке.
В машине, кроме молчаливого шофера, был лишь Ухтомский, который казался совершенно спокойным и даже слегка улыбался. Мик поторопил водителя и через минуту автомобиль сворачивал на Епархиальную, откуда уже рукой подать до чугунной ограды Технологического.
Николай сидел молча, чуть прикрыв глаза, стараясь ни о чем не думать. Все и так ясно. Три поста, первый – у самых ворот…
У ворот стоял усиленный караул – поручик и четверо солдат. Впрочем, доставать документы не пришлось, откуда-то появился Колтышев и, поздоровавшись, махнул рукой поручику, а затем пожелал всем счастливого пути и откланялся. Келюс облегченно вздохнул: первый пост позади. У двери в кирпичный корпус Николай вспомнил скучающего офицера Костю, мысленно загадав, чтобы этот симпатичный парень оказался на месте. Мик первым перешагнул через порог, Келюс вошел вслед за ним и тут же увидел Костю. Но не одного – рядом стояли трое солдат вместе с мордатым унтером.
– Бумаги, господа!
Костя старался говорить как можно более сурово, но получалось у него не очень удачно. Мик сунул ему какой-то документ, офицер вздохнул и достал записную книжку в черной обложке.
– Все правильно. Полковник Плотников, штабс-капитан Ухтомский и господин Лунин. 3-го сентября, в особую лабораторию… Оружие имеется?
Келюс понял, что здешние порядки и в самом деле ужесточились. Впрочем, Мик тут же вмешался, ткнув пальцем в документ.
– Мы спешим, Костя. Там же все написано!
– Да-да, как это я не заметил? Тэк-с… У вас, господин полковник, револьвер и нож, у господина штабс-капитана револьвер, а у вас, господин Лунин…
– Ядерный фугас, – вырвалось у Келюса. Он чувствовал, что процедура проверки уже успела безмерно утомить Костю.
– Какой? Ядерный? – зевнул тот. – Видно, забыли вписать… Господин полковник, вы не говорили обо мне?
– Говорил, – кивнул Плотников, – но ведь вам нельзя на фронт, вас же комиссовали!
– Я же не в санаторий прошусь! – офицер нервно взмахнул рукой, и Николай заметил, что на правой ладони у Кости не хватает трех пальцев.
– Извините, господа! Тошно здесь… Я ведь боевой офицер, а меня превратили в тыловую крысу. Нет, хуже! В цепного пса, в барбоса! В бобика!.. Да чего уж там… Привет праправнукам!
Костя обреченно покачал головой и вновь махнул искалеченной кистью. Лунин поспешил перешагнуть порог. И на этот раз обошлось… Он глубоко вздохнул и чуть заметно напряг кисти рук. Толчки крови усилились, в ушах привычно зазвенело, знак на груди потяжелел, налился теплом…
– Документы, господа!
Третий пост возник неожиданно. Там, где прежде стоял часовой, их встречали два офицеров и шестеро солдат.
– Что случилось? – шедший впереди Плотников явно удивился.
– Извините, господин полковник. Приказ! – начальник патруля, пожилой подполковник, приложил руку к фуражке. – В связи с последними событиями.
Мик нетерпеливо протянул документ. Тот долго изучал его, сверял с какими-то списками, затем, к удивлению Келюса, извлек из нагрудного кармана несколько фотографий, став сличать их с оригиналами.
– Все в порядке, – наконец заявил он. – Прошу ваши вещи…
– Кретинизм, – буркнул Мик, но спорить не стал и первым раскрыл свою сумку. Ухтомский обернулся к Келюсу, но тот лишь улыбнулся.
Чемоданчик Виктора был осмотрен быстро. Офицер вопросительно взглянул на Лунина. Тот уже успел развязать тесемки рюкзака и теперь спокойно пододвинул его к проверяющему. Подполковник наклонился, взялся за лежавшую сверху книгу. Николай незаметно дотронулся до Бегущего Солнца.
– Там только книги… Только книги…
– Только книги… книги…
Офицер застыл, недвижно уставившись на рюкзак. Келюс вздохнул.
– Мне надо идти.
Он старался говорить спокойно, самым естественным тоном, только немного медленнее, чем обычно. Никто не обратил внимания, лишь Ухтомский чуть прищурился, и по его тонким губам тенью мелькнула улыбка.
– Вам надо идти, – чуть подумав, согласился офицер. – Идите…
Лунин поднял рюкзак, шагнул в коридор и только тут вспомнил, кого сам себе напоминает. Любимая сказка детства – отважные рыцари джедай, Оби Ван Кенноби с лазерным мечом. Но в кино убивали понарошку, и в конце концов Добро с фатальной неизбежностью побеждало Зло. Впрочем, и в реальной жизни Вольфанг Мессинг проделал нечто подобное, когда вышел из резиденции Вождя Всех Народов без пропуска… Николай помотал головой. О джедаях – потом. Лаборатория!
Мик, шедший первым, постучал. За дверью что-то грюкнуло, заскрипело, и в проем просунулась растерянная физиономия в очках.
– Открывайте!
– Да-да…
Дверь отворилась, и Келюс вновь оказался в знакомой комнате. Здесь ничего не изменилось, только вместо чернявого коротышки Тернема их встречал высокий рыжий парень в нелепо сидящей солдатской форме.
– Все готово, господа, – сообщил он, – прошу!..

…Пульт сверкал огнями, дверь в окованную светлым металлом комнату была уже открыта. Мик нетерпеливо взглянул на часы, парень заторопился, щелкнул каким-то переключателем и, пробормотав «Сию минуту!», стал нажимать одну за другой разноцветные кнопки.
«Сейчас, – подумал Келюс, – еще секунда…»
Место для адской машины он уже присмотрел – небольшой зазор между громоздким кубом скантра и стеной. Лунин развязал тесемки рюкзака и принялся насвистывать…
…Ухтомский хлопнул себя ладонью по лбу и принялся рыться сначала в карманах, а затем в чемоданчике.
– Что случилось? – удивился Мик. Князь, не ответив, начал внимательно осматривать пол.
– Магнитная карточка, – наконец произнес он, – ключ к второй линии Канала…
– Виктор! Не шутите, она же была у вас в кармане!
Плотников не на шутку встревожился, а Лунин подумал, что из князя мог бы получиться неплохой актер. Теперь на пол глядели все трое. Николай понял, что можно действовать. Черная коробка лежала сразу под книгой…
Рукоятка проворачивалась туго, Келюс нажал посильнее и услышал еле заметное тиканье.
– Вот она, слава Богу! – Ухтомский торжественно поднял с пола небольшой пластмассовый четырехугольник. – Извините, господин полковник. Нервы…
В ту же секунду Келюс аккуратно поставил адскую машину в промежуток между стеной и скантром.
– У меня тоже нервы, – Мик облегченно вздохнул. – Главное, что нашлась. Возьмите…
Плотников передал Ухтомскому тяжелый черный кружок. Тот рассеянно кивнул, искоса взглянул на Келюса и сунул скантр в карман рубашки.
– Вы что, новенький? – поинтересовался между тем Лунин, подойдя к рыжему.
– Да-да, – закивал тот, – я тут совсем недавно. Честно говоря, еще не освоился, очень волнуюсь…
– Все будет в порядке, – медленно проговорил Келюс, глядя парню в глаза. – Отправите нас, немедленно заприте лабораторию и доложите господину Колтышеву. И передайте ему привет от Лунина…
– Правильно, не забудьте доложить, – отозвался Мик. – Все, пошли!..
…Из пятнадцати минут прошло не больше трех, значит в любом случае рыжий успеет закрыть лабораторию и выбраться на улицу. А если механизм сработает, возвращаться ему не придется…
Мик, Ухтомский и Келюс зашли в комнатку, стены которой сверкали полированным металлом. Плотников взялся за рукоятку двери, но штабс-капитан внезапно поднял руку.
– Погодите!
– Что с вами, Виктор? – удивился Мик.
– Ничего… Закрывайте, Михаил. Vale!
Только когда вспыхнул невыносимой яркости свет, Келюс вспомнил, что «vale» по латыни означает «прощай»…

Глава 9. Перед броском

Мик открыл дверь. За нею была теперь не маленькая лаборатория Технологического, а почти забытый Келюсом полутемный зал.
– Дома! – удовлетворенно заметил Плотников. – Атас!
– Дома…
Лунин перешагнул через порог. В зале по-прежнему горела большая лампа над пультом, свет ее смешивался с разноцветными огоньками, мерцавшими на полированных панелях. Подойдя к пульту, Мик нажал какую-то кнопку; лампа мигнула, в ответ на пульте вспыхнуло еще несколько огоньков.
– Пашет! Ну, ажур!..
Ухтомский поглядел на Лунина, тот бросил взгляд на часы. Время Николай не засек, поэтому оставалось лишь гадать, сколько минут прошло. Семь? восемь?
– Так, так… – Мик удовлетворенно потер руки. – Все дела – завтра, а сейчас – ко мне! Ну, отвяжемся!..
Ухтомский покачал головой.
– Я останусь здесь, господин полковник. Хочется побыть одному. Что-то я и вправду расклеился.
– Николай, вам тоже лучше переночевать у меня, – Плотников озабоченно поглядел на Лунина. – Утром узнаем, что к чему…
Келюс промолчал и, не выдержав, вновь взглянул на часы. Лампочки на пульте по-прежнему горели, и он вновь подумал, что Макаров мог обмануть. Или рыжий парень, перед тем как идти докладывать, проявил бдительность…
– Да, поздно, – по-своему понял его Мик. – Здесь уже часов девять вечера. Привыкайте!..
И в ту же секунду пульт погас, словно невидимая рука стерла разноцветные огоньки. Сразу же стало темнее, свет единственной лампы над экраном показался зловещим.
– Что?! – Плотников бросился к пульту. – Виктор!
Ухтомский только грустно улыбнулся и не спеша подошел ближе.
– Скантр! Скантр! – кричал Плотников, стуча кулаком по мертвой пластмассе. – Контрольная лампа погасла!..
…Лунин глубоко вздохнул. Где-то там, в неизъяснимой дали, адская машина разнесла в пыль гениальное изобретение Тернема. В лаборатории Технологического бушевало пламя, корежа, уничтожая все вокруг… Келюс почувствовал страшную усталость. Он все-таки сделал это – жестоко, по-варварски, но иначе никак не получалось.
Мик долго возился у пульта, наконец, махнул в отчаянье рукой.
– Амбец… И чего я бате скажу?
Николай пожал плечами. Интересы оружейного магната оставляли его совершенно равнодушным.
– Помилуйте, Михаил, вы-то в чем виноваты? – удивился Ухтомский. – Вы и так…
– Боже мой! – сообразил тот. – Виктор! Как же вы теперь? А я тут всякую лажу порю…
– Судьба! – штабс-капитан резким движением одернул пиджак. – Последний князь Ухтомский сгинул в сентябре 1920-го. А под Каховкой или где-либо еще – это уж как писарь сообразит.
Плотников поморщился.
– Ерунда, через денек-другой наладим. Вы еще, Виктор, генералом станете… Ну ладно, мотаем отсюда!
Они вышли во двор. Дохнуло холодом, и Келюс впервые поверил, что на улице все-таки ноябрь.
– Здесь есть телефон? – поинтересовался он.
– А? – откликнулся Мик. – По коридору, первая дверь. Я звонить не буду, лучше бате лично… Ну облом!
Келюс не без интереса заметил, что у полковника Плотникова внезапно проклюнулись манеры и выражения беспутного Мика.
В маленькой комнатке, где на пустом столе замер пыльный аппарат, было пусто. Лунин оглянулся на темные окна и набрал телефон Лиды.
– Келюс? – ахнула девушка, узнав его голос. – Николай! Как хорошо! У тебя все в порядке? Ты…
Николай понял, что девушка хотела спросить, где он, но не решилась.
– Я в Столице, сейчас домой еду. Что нового?
– Полно всего. Эти козлы тебя всюду искали, даже за моим домом следили. А потом перестали. Представляешь?
– Представляю.
– Приехали друзья Фрола. Он, оказывается, нашел своих дхаров. Сейчас они в Столице…
– А… про Фрола…
Лунин не договорил, но художница его поняла.
– Ничего…
– Из Крыма новости есть? – имя Ольги Николай не решился упомянуть.
– Валерий звонил, сказал, что планы изменились.
Это было не очень понятно, но Келюс решил позвонить бородачу сам. Он попрощался с Лидой и вышел на улицу. Бетонный плац тонул в темноте, и огоньки сигарет, которые курили Мик и Ухтомский, странно смотрелись среди черного мрака…
– Я домой, – сообщил Николай. – Розыск вроде бы прекратили, так что поеду, бином, на Набережную… Мик, тут чего ходит?
– А ничего. Я же на тачке – подкину.

…Знакомый сумрак подъезда, серые, уходящие вверх лестничные пролеты… Николай опять вернулся, и все случившееся уже начинало казаться далеким, уходящим сном. Келюс сорвал с двери уже успевшие пожелтеть бумажки с синюшными казенными печатями. Из пустой квартиры несло сыростью и пылью, Николай запер дверь и щелкнул выключателем. Дома!
В квартире явно кто-то успел побывать, но обыск, если он и проводился, не оставил заметных следов. На кухонном столе Келюс обнаружил три пустых стакана в подстаканниках и тут же вспомнил свой сон. Он включил пустой холодильник, поставил на стол захваченную с собой банку контрабандного бразильского кофе и поставил чайник. Междугородка долго не соединяла, но Николай все-таки дозвонился до Самары. Его ждало разочарование: бородатый доцент укатил в командировку. Оставалось ждать…
Утром Николай заставил себя сходить к соседям за газетами и принялся просматривать накопившуюся за эти месяцы прессу. Зарево сражений, с каждой неделей все больше расползавшееся по стране, тут же напомнило сгоревший Мценск. Марсиане и у себя на родине не миндальничали. Много писали о Генерале: он, как всегда, был тверд и непримирим, именно на него возлагали надежды патриоты всех мастей. Неубиенный либерализм Лунина-младшего заставил его морщиться, но Николай понимал, что Генералу обязательно позвонит. Выбора у него не было.
За этим занятием его застал Ухтомский. Николай обрадовался, напоил гостя привезенным с Окраинной кофе и попытался расспросить о последних событиях. Ухтомский лишь махнул рукой – батальон специалистов, присланных Плотниковым-старшим, колдовал у погасшего пульта всю ночь, но без всякого успеха. Лунин, все еще чувствуя угрызения совести, коротко рассказал об адской машине.
– Ловко, Николай! – кивнул штабс-капитан. – Диверсия высшего класса. А Макаров-то, оказывается, сволочь! Вот не думал…
Келюс из библиотеки мемуары отважного красного разведчика. Виктор полистал книжку и положил на стол.
– Провел всех нас, бестия, даже Антона Васильевича!.. Впрочем, Николай, это уже древняя история. Господин Лунин, забудьте, кем я был. Штабс-капитан Ухтомский погиб в 20-м. Для меня кончилась не только война…
Он замолчал, но Келюс понял, что имеет в виду бывший гимназист.
– Если вы намекаете, что попали на тот свет, то это несколько, бином, преждевременно…
Виктор пожал плечами и внезапно прислушался.
– На лестнице. По меньшей мере двое… Вы кого-нибудь ждете?
– Нет… К Лидке я думал заехать сам…
Теперь уже и Лунин слышал шаги. За дверью глухо прозвучали чьи-то голоса, прозвенел звонок… Ухтомский прищурился, и разом забыв, что война для него кончилась, полез в карман пиджака.
– Не надо, – остановил его Келюс и пошел к двери.
На вопрос «кто?» последовало секундное молчание, а затем высокий, незнакомый голос сообщил о желании видеть «товарища Лунина». Николай не стал вдаваться в расспросы и открыл дверь. Перед ним стояли двое плечистых здоровяков. Один, лысоватый, с короткой бородкой, был лет на десять старше Николая. Возраст второго определить оказалось труднее: лицо гостя, и без того мрачное и даже суровое, заросло густой бородищей. Оба они были одеты в дорогие, новые только что купленные куртки.
– Здравствуйте, товарищ Лунин, – вежливо поклонился носитель бородки, – мне ваш адрес дала Лидия. Я – Асх Шендер.
– Простите? – поразился Келюс. Стоявший сзади Ухтомский не удержался и удивленно хмыкнул.
– Ну, – несколько смутился гость, – это, конечно, псевдоним. – Я Александр Шендерович, глава Всероссийского Дхарского Объединения. Если по-дхарски – кна-гэгхэн. А это – Анх, он троюродный брат Фрола Афанасьевича…
Николай наконец-то понял, кем были его странные гости.
– Проходите, – посторонился он. – Я… я очень рад.
Бородачи, не торопясь, вошли в переднюю и принялись с интересом осматриваться.
– Здесь бывал гэгхэн Урхотаг… – негромко, с заметным волнением произнес сумрачный Анх. Это были первые слова, которые услыхал от него Лунин.
– Я вам все объясню, Николай Андреевич, – пообещал Шендерович, уловив недоумение Келюса. – Представляете, мы потеряли ваш адрес. Фрол Афанасьевич специально продиктовал его, а тут такая оказия! Если бы не Лидия…
– Виктор Ухтомский, – представил Лунин штабс-капитана, удивленно поглядывавшего на гостей.
– Вы князь Ухтомский! – обрадовался Асх. – Вот удача! Нам Фрол Афанасьевич про вас рассказывал. Вы ведь потомок Ранхая?
– Имею честь, – согласился Ухтомский, здороваясь с гостями. – Господа, вы, похоже, хорошо знакомы с господином Соломатиным?
– Да, – гордо кивнул Анх. – Мы знаем эннор-гэгхэна!
– Я все вам объясню, – вновь заспешил Шендерович. – Мы ведь для этого и пришли…
Келюс секунду раздумывал, куда ему вести гостей. В конце концов он решил пригласить их на кухню, где было уютнее, да и с Фролом они чаще всего беседовали именно там.

…Рассказ длился долго. Келюс два раза ставил чайник, пачка сигарет почти опустела, а за окнами начали сгущаться ранние сумерки. Говорил, в основном, Александр, Анх лишь изредка вставлял слово-другое. Лунин заметил, что троюродный брат ни разу не назвал Фроата по имени – для него тот навсегда стал гэгхэном Урхотагом, Вечноживущим Владыкой народа дхарского.
– Энор-гэгхэн вернется, – убежденно заметил он, когда Асх закончил свое повествование. – Если не сейчас, то после. Мы будем всю жизнь ждать Вечноживущего…
Келюс был сражен услышанным. Скромняга Фрол – легендарный спаситель дхаров? Эннор-гэгхэн, гэгхэн Урхотаг?.. Зато теперь он точно знал, что случилось с Главным Скантром, и ощутил гордость от мысли, что сумел уничтожить последний Канал. Дело, за которое его друг заплатил жизнью, доведено до конца. Но Лунин тут же одернул себя: оставался Крымский Филиал, жив Нарак-цэмпо, где-то продолжал эксперименты Агасфер-Вечный, и за всем этим следит таинственное Око Силы. Нет, ничего еще не кончено…
– Ну, а сейчас чем вы занимаетесь? – поинтересовался Ухтомский, слушавший гостей с необыкновенным вниманием. Глаза Шендеровича блеснули, он вдохнул воздух и вновь принялся рассказывать.
…Александр приехал в Столицу полтора месяца назад. С ним было несколько дхаров, в том числе Анх и младший сын старого Вара – Лхаст, Хранитель Меча. Поначалу казалось, что гигантский город не обратит особого внимания на приезд нескольких странных бородачей, но Шендрович быстро доказал, что его не зря избрали кна-гэгхэном. Александр посетил своих старых знакомых, многие из которых успели уже занять депутатские кресла, а то и министерские кабинеты. На него глядели, как на выходца с того света, Калерия Стародомская полчаса билась в истерике, а затем, нюхнув нашатыря, потащила Александра к западным корреспондентам.
Колесо закрутилось. Асх давал интервью, заключил договор на книгу мемуаров о своей дхарской эпопее, умудрился встретиться с Президентом и выбить пол-особняка в центре Столицы под дхарский культурный центр. И почти сразу после первых публикаций в прессе – изголодавшиеся на сенсации журналисты поспешили известить весь мир о таинственном народе – в особняке зазвонил телефон. Дхары со всех концов земли спешили рассказать о себе. Шендерович, ставший за эти месяцы просто Шендером (смущавшее многих «ич» пришлось отбросить), мотался по стране, готовя первый съезд Всероссийского Дхарского Объединения.
На далекой Пех-ре дхары под руководством старого Вара и его сына Роха строили свой город у Дхори Арха. Местные власти поначалу глядели них косо, но после нескольких телеграмм из Столицы, организованных Асхом, предпочли оставить выходцев из Заповедного Леса в покое. Асх нанял сотрудников кооперативного сыскного агентства, чтобы те помогли узнать что-либо новое о Фроле, но, увы, поиски были безуспешны…
– Приходите к нам, товарищи… То есть, господа, – заключил Шендерович. – Вас будут очень рады видеть, и, вообще, есть о чем поговорить. Мы ведь помним о Крымском Филиале…
Келюс молча кивнул. Между тем, Асх, немного подумал, как-то странно поглядел на Ухтомского.
– Ваше сиятельство! Вы… Вы сейчас очень заняты? То есть, я хотел спросить, где вы работаете?
Виктор недоуменно моргнул.
– Здесь? Нигде, пожалуй. Только, Александр, не надо титулов! Это звучит так же нелепо, как «товарищ князь»…
– Хотелось, как лучше, – наивно улыбнулся Шендерович. – Дело в том, что вы нам очень нужны.
– Я? Охотно, господа. Только я даже и гимназию-то по-настоящему окончить не успел. Могу ротой командовать, ну, батальоном…
– Нашим народом должен править гэгхэн, – подхватил суровый Анх, – гэгхэн из рода Фроата Мхага.
– Помилуйте! – поразился Ухтомский. – Если я правильно понял ваш намек, то… Я ведь даже не дхар. Кроме того, дхарами сейчас правите вы, Александр!
– Я не гэгхэн, – развел руками Асх, – и мне никогда не стать гэгхэном. Я ведь метис, товарищи. Нелепо, консервативно, но что поделаешь…
– Метис? – поразился Келюс, с недоумением выискивая в облике Шендеровича негроидные черты.
– Среди моих предков есть белые дхары. К сожалению, в последнее время потомки серых опять требуют первенства. Эннор-гэгхэн Фроат повелел быть всем равными, но многие толкуют это лишь как равенство среди обитателей Заповедного леса.
– Признаться, Александр, я немного запутался, – неуверенно заметил Ухтомский, – серые, белые… Но в любом случае, я-то не серый, не черный и уж тем более не красный!
– Отец эннор-гэгхэна, старый Астфан, болен, – покачал головой Анх, – у Гхела Храброго больше не осталось прямых наследников. Вы, Виктор, потомок Ранхая. Младшая ветвь должна сменить старшую.
– А то, что вы не дхар, то есть, не совсем дхар, это, может, и лучше, – подхватил Шендерович. – Вы будете одинаково справедливы и к серым, и к остальным.
– Вот видите, Виктор, – удовлетворенно заметил Келюс, – а вы боялись, что вам не найдется занятия! Вы только сюда, а вам уже, бином, корону…
– Господа! – в отчаянии воскликнул Ухтомский. – Я же обыкновенный офицер, все, что я умею, – воевать! Здесь я вообще чужак!
– Идеальное сочетание для правителя, – констатировал Лунин, заставив бедного князя окончательно смутиться.
На прощанье Александр оставил свою визитную карточку с адресом дхарского культурного центра на трех языках, включая и дхарский – две строчки сплетенных в странную вязь значков. Прочитать его, однако, он так и не смог.

Через пару дней Николай вполне освоился в подзабытой за эти месяцы Столице. Его уже не удивляли грязные улицы, полные наглых спекулянтов и небритых «лиц кавказской национальности», грозные сообщения корреспондентов с пылающих окраин и дикие, словно предсмертные, оргии вынырнувших неизвестно откуда скоробогачей. Ничто уже не напоминало радостной атмосферы прошлогоднего августа. Пир победителей закончился…
Лида очень изменилась за это время. Теперь она ничем не походила на наивную длинноволосую художницу, горевавшую в пустом зале своей первой выставки. Девушка коротко постриглась, всерьез занялась айкидо и даже превратила свою небольшую комнатку в спортивный зал. На стене висели мишени – курносая художница регулярно тренировалась в стрельбе из пневмопистолета. Лида продолжала рисовать, но абстракционистские изыски и наивные пейзажи были забыты – на иссиня-черном фоне холста проступали страшные, искривленные злобой, лики, когтистые лапы тянулись терзать беззащитную плоть, а где-то на заднем фоне сквозь тьму и мрак проступали контуры прекрасного, но безжалостного лица – Лик неведомого Властелина. Впрочем, для души курносая художница рисовала редко, устроившись оформителем в дхарский культурный центр. Теперь она собиралась съездить к Дхори-Арху, надеясь постичь там нечто, недоступное в обычном мире…
Лида выслушала долгий рассказ Келюса спокойно, почти без эмоций, а затем, продемонстрировав Келюсу стрельбу по мишени с двух рук по-македонски, поинтересовалась, когда они отправятся искать Крымский Филиал. Николай затруднился с ответом, тогда художница предложила продемонстрировать ему приемы айкидо. Но Лунин и сам не знал, что сказать. Требовалось помощь человека, которому он очень не хотел звонить.
Только через неделю Келюс сел за старый дедов стол в кабинете и набрал памятный номер. К телефону подошли, но Лунин сразу понял, что это не Генерал. Николай осторожно положил трубку, ощутив нечто, похожее на облегчение. Он сделал все, что мог, и не его вина, если…
Внезапно аппарат зазвонил. Голос, назвавший Лунина по имени, был тот же, что только что отвечал по номеру Генерала.
– Не узнал, Николай? Ну, как бы тебе намекнуть? Прошлый раз на встречу отвозил тебя я…
Келюс наконец вспомнил. С ним говорил Алексей – сын Генерала.
– Ты, как я понял, жив, здоров и в Столице. Уже отдохнул?
– Словно из санатория, бином, – вздохнул Николай, несколько насторожившись. Насколько он помнил, старший лейтенант приезжал в отпуск, и теперь давно уже должен находиться в части.
– Я сейчас заеду.
Алексей повесил трубку. Оставалось ждать.
Генеральский сын приехал через полчаса. Он был в штатском и даже успел отпустить маленькие усики. Николай накинул куртку, понимая, что разговора в квартире не будет. Так и вышло. Алексей предложил прокатиться, они сели в знакомую белую «волгу» и не торопясь поехали через весь город.
– Что-то тревожит? – поинтересовался Алексей, поглядывая то на дорогу, то на сидящего рядом Келюса.
– Да. Ты не в отпуске, ты подошел к телефону, узнал, что звонил я, и назвал меня по имени.
– Ну, совсем законспирировался! – покачал головой старший лейтенант. – Докладываю по порядку. Отец временно перевел меня в Столицу, я работаю в его аппарате, среди прочего, занимаюсь твоим делом, потому и оказался у телефона. Номер мне высветило довольно простое устройство, которое продается на улице Горького, то есть, извиняюсь, Тверской. А назвал по имени потому, что рад был слышать. Объяснил?
– Объяснил, – согласился Лунин. – А что значит, «моим делом»?
– Для начала – Институтом Тернема. Пришлось его брать.
– Штурмом?
– Почти, – невозмутимо кивнул Алексей. – Обошлось без крови, но заваруха была отменная. Кое-кто, увы, сумел смыться, в том числе гражданин Гонжабов, которого ты называешь Нарак-цэмпо. Теперь Институт – под нашей охраной, мы отключили установку… Николай, там такая установка, нам бы такую в ПВО! Они излучали, наверное, на пол-Европы…
– Излучали? – Келюс резко повернулся. – Что излучали?
– Знать бы! Вся документация, к сожалению, уничтожена, да и наиболее важные детали сумели вывезти. Сейчас там колдуют эксперты. Само излучение хорошо известно, но его принимали за естественное, в крайнем случае за результат деятельности наших космических войск. Но как только мы взяли Институт, излучение вновь появилось. Только теперь оно идет из другой точки. Угадаешь?
– Из Крыма?
– Из Крыма…
Они выехали за город, и Николай сообразил, что узнает дорогу. Алексей вез его на правительственную дачу, где Лунину уже приходилось бывать.
– Милиция интересовалась? – как бы между прочим поинтересовался старший лейтенант.
– Нет, – насторожился Келюс, – а что, должна?
– Не должна. Тут дело, Николай, было интересное. Очень! Когда Цэбэкова прикончили, отцу сразу указали на тебя – позвонили и назвали фамилию. Да ты и сам, кажется, это не очень отрицал…
– Не отрицал, – Келюс тут же подумал о Лиде.
– Тебя объявили в розыск. Отец ничего не мог поделать, все-таки Цэбэков – капитан милиции! Кто был с тобой в парке, мы с отцом знали, но решили помалкивать. И вдруг в розыске оказывается особа дамского пола, но не та, о которой я только что говорил, а какая-то Ольга Славина из Тирасполя! Которую в Тирасполе, между прочим, никто знать не знает, зато, оказывается, ищет какая-то третья держава… Ну, как?
– Это я, бином, и так знаю, – хмыкнул Лунин. – И чем все это кончилось?
– Еще забавнее. Дней этак десять назад кто-то узнал, что капитан Цэбэков жив-здоров и служит в Улан-Удэ. А убитый – никакой не милиционер, а уголовник по кличке Шинджа, которого ищут чуть ли не десять лет. Причем – самое удивительное! – Шинджа уже один раз судился за убийство и был приговорен к расстрелу. Думаешь, его помиловали или он бежал?
– Его расстреляли, – уверенно заявил Келюс, – но акта о захоронении тела не оказалось.
– Как же! – зло скривился старший лейтенант. – Акт на месте, все чин-чином! Да что там акт, мы допросили даже того офицера, который его шлепнул! А потом этот Шинджа вновь всплывает… Это тоже понятно?
– Да…
– А вот мне – нет! Чертовщина какая-то! Вдобавок, его труп пропадает из морга. Бред!..
Между тем, они уже подъезжали. Ворота по чьему-то невидимому сигналу бесшумно отъехали в сторону.
– Прибыли, – доложил старший лейтенант. – Ну и, чтоб совсем некисло было, гражданку Славину, оказывается, искали по ошибке. ЭВМ, видите ли, засбоила! Вот так.
– Красиво, – согласился Келюс, открывая дверцу. – Амнистия по всем правилам. Как и обещали, бином…
Последнюю фразу он произнес про себя.
В дом заходить не стали, устроившись на застекленной веранде. Келюс огляделся – в саду было пусто, кусты роз присыпаны толстым слоем опилок, листья, опавшие с молодых деревьев, дымились на тлеющем костре. А еще несколько дней назад Николай ел свежий «розовый налив» на улице Окраинной…
– Отец скоро придет, – сообщил Алексей, пододвигая пачку «Кэмела», – у него мало времени, так что он просил ввести в курс дела.
– Он… – задумался Лунин, – читал те бумаги…
– Не только читал! Затребовал из госбезопасности подлинники. Наверное, помнишь – серые такие папочки. Нам их чуть ли не в танке привезли. Я тоже некоторые прочел, отец разрешил. Потом навел кое-какие справки…
Алексей взял сигарету, щелкнул дорогой зажигалкой.
– Знаешь, я с большим удовольствием разряжал бы неразорвавшиеся мины. Письмо про марсиан помнишь?
Келюс кивнул. Странное письмо из клиники для душевнобольных с аккуратно вырезанной подписью…
– Этот человек работал в одном закрытом НИИ, который имел какое-то отношение к Институту Тернема. Что и как бедняга узнал, установить уже нельзя. Однажды на его квартиру напали. Он попал в больницу, там ему сделали укол. И вот – марсиане. Он умер года три назад.
…Лунин представил себе иглу, вонзающуюся в предплечье…
– Отец как-то сказал, что удивляется только одному: почему ты, Николай, до сих пор жив. Недавно нам сообщили, что в Киеве погиб один очень популярный тележурналист – Максим Кравец. Знал такого?
Келюс покачал головой. Телевизор в последние месяцы он смотрел крайне редко.
– Его сожгли в собственной квартире. Следствие установило какую-то чушь, вроде бы взорвалась канистра с бензином. У него и машины-то не было! Но какие-то бумаги Кравец сумел переслать сюда. Он занимался Чернобылем и установил, что там создавался блок питания для какого-то передающего устройства. Кравец думал, что это космическая оборона – мощные лазеры или что-то в этом роде, но мы узнали, что там собирались установить новый скантр. В Киеве у Тернема, точнее у его учеников, была лаборатория. Сейчас она эвакуирована, а вот куда?
Николай молча слушал, начиная понимать, что дело, за которое он взялся, оказалось еще неподъемнее и страшнее, чем представлялось вначале. Что строилось в проклятом Чернобыле? Очередной излучатель – или что-то похуже?
– В Гималаях гарнизона уже нет, – внезапно заметил Алексей, и Келюс тут же вспомнил одну из серых папок. – Его вывели двадцать лет назад, когда кончился срок Договора о дружбе с Китаем. Но что-то там все-таки есть…
– Да, есть, – кивнул Келюс. – Объект № 1…
– В Столице еще с конца двадцатых годов действовал Революционный Бхотский Комитет. Помогали тибетскому пролетариату. Между прочим, именно на Тибете зафиксирован источник того самого излучения, что и в Институте. Только мощнее – раз в сто. Его, само собой, принимали за естественное…
– Крым, Тибет… – Николай вздохнул. – Как ты говоришь, некисло. А Утопийская республика?
– Не имею права, Николай, – Алексей развел руками, – подписка и все прочее. Я и так, если не дома ночую, под голову «макаров» кладу. Полный психоз, к тому же неудобно… Но могу сказать, что мы их боимся. А они – нас.
Внезапно коротко прогудел автомобильный гудок, ворота отъехали в сторону, и во двор не спеша вкатило черное чудовище с зеркальными стеклами и усами антенн. Дверца долго не открывалась, затем из машины выскочили двое в штатском, и вот наконец отворилась задняя дверь, выпуская высокого плечистого мужчину в дорогом сером пальто, так непохожем на военную форму без погон, в которой Келюс видел его в далеком августе 91-го.

Генерал взбежал по ступенькам, хлопнул Алексея по плечу, хмыкнул и, чуть подумав, подал Лунину руку. Генеральское рукопожатие оказалось неожиданно вялым, и Николай решил, что позади у человека в сером пальто очень тяжелый день.
– Я – на полчаса, – Генерал поморщился. – Надо ехать к Президенту. В стране черт знает что творится!.. Слушай, Лунин, я посылаю группу в Крым, ее возглавит Алексей, а ты ему расскажешь все, что узнал. Сам останешься в Столице. Понял?
– Не понял, – спокойно ответил тот. – Алексей один не справится. Тем более если там Нарак-цэмпо и Сиплый.
– Тоже мне военспец! Я бы и Алексея не посылал, дело простое, но есть одна загвоздка… Впрочем, это не твое дело, Лунин!
– Мое…
– Я есть хочу! – с тоской в голосе проговорил Генерал. – Дел еще сегодня, а тут с тобой возись! Лунин, повторяю, это – нетрудное дело, справимся и без тебя…
– Если б это было нетрудным, вы бы не посылали Алексея.
– Тебя не спросил! – Генерал недобро нахмурился. – Смотри, а то придется спросить! Где ты, например, был все эти месяцы, а? И где у твоих дружков Плотниковых перевалочная станция, куда они спускают тьму оружия?
Николай пожал плечами.
– Можете не спрашивать. Этот Канал уничтожен.
– Канал?! – голос Генерала дрогнул. – У этих ширмачей был Канал? И кто же его…
– Я…
Генерал еще больше нахмурился и сделал несколько шагов взад-вперед по веранде.
– А ты, Лунин, смотрю, стал опасен. Очень опасен!
– Похоже…
– Ты еще скажи: похоже, бином! – зло бросил Генерал, хватаясь за пачку «Кэмела» и нервно щелкая зажигалкой.
– Похоже, бином. Если скантр еще в Крыму, его вам не отдадут. И сила тут не поможет. Они справятся с вами даже без оружия – умеют.
– То есть?
Николай осторожно сжал кисти, секунду подождал, а затем резко махнул правой рукой. Стул, стоявший в углу веранды, с грохотом перевернулся.
– Ого! – подал голос молчавший все это время Алексей. Генерал потрогал стул ногой, скривился.
– Фокус! Кио нашелся… Это все, что ты можешь?
Лунин ничего не ответил, а затем медленно поднял глаза на Генерала.
– У вас есть… с собою… оружие?..
Алексей удивленно взглянул сначала на Келюса, а потом на отца. Генерал замер.
– Пистолет… Разрешение имеется… Две обоймы…
– Отдайте!
Генерал неловко задвигался, несколько раз дернул рукой, нащупывая карман, и наконец передал Келюсу большой черный пистолет и две запасные обоймы.
– Все, – выдохнул Николай. Генерал дернулся, хлопнул себя по карману, и брови его полезли на лоб.
– Держите, – Келюс передал ему пистолет и попытался улыбнуться, чтобы окончательно не разозлить высокое начальство. – Извините, но вы сами хотели убедиться.
Генерал растерянно вертел пистолет в руке, словно не зная, куда его девать.
– Ай, – послышался внезапно чей-то голос, – папка, ты что?!
В дверях стояла Стелла, генеральская дочка, с ужасом глядя то на Келюса, то на пистолет.
– Папка!.. Ты… не надо!..
Генерал удивленно поглядел на дочь, на Лунина, а затем на пистолет. Наконец до него дошло.
– Дура! – проговорил он с чувством и сунул оружие в карман. – А идите вы все!..
Он встал и, ни на кого не глядя, зашел в дом, Алексей покрутил головой и последовал за ним. Келюс остался на веранде, совершенно не представляя, что делать дальше.
– Николай, – Стелла подбежала, присела рядом. – Он вас хотел убить, да? Николай, вы не бойтесь…
– Я не боюсь, – честно ответил Келюс, отодвигаясь от экзальтированной девицы.
– Брысь! – послышался голос отца, и Стеллу словно ветром сдуло. Генерал стоял в дверях, держа в руке огромный бутерброд.
– Пошли обедать, Лунин. Скоро мы тут все спятим!..
Обед прошел в полном молчании. Даже Стелла, пытавшаяся вначале о чем-то заговаривать, быстро сникла, придавленная мрачным взором отца. После обеда мужчины вернулись на веранду и, по-прежнему не говоря ни слова, закурили.
– Ладно, – нарушил молчание Генерал, – пойдешь с Алексеем. У тебя есть еще такие… фокусники?
– Скажем, еще… пятеро, – решил Лунин, вспомнив об Ухтомском и дхарах.
– Хорошо, – неожиданно быстро согласился Генерал, – подробности обсудишь с Алексеем. А мне пора, тут, кроме твоей хреновины, дел – выше головы. Братья эсэнгэшные, мать их… Давно не учили!
– Кого? – вырвалось у Николая.
– А это не твое дело! Как объявят мобилизацию – иди на призывной пункт. Еще что?
Спрошено это было далеко не любезным тоном, но Келюс все-таки рискнул:
– Когда-то я упомянул одного товарища… товарища Вечного… Вы спросили, кто это, но вы ведь о нем уже слыхали, правда?
– Перед Президентом отчитывайся, перед парламентом… – с тоской в голосе проговорил Генерал, – перед прессой нашей родной… К стенке бы их всех! И еще перед тобой, Лунин, отчитываться?
Николай молчал. Генерал взглянул на невозмутимого Алексея, затем на Келюса.
– Я тебя все-таки посажу, Лунин! Лет на десять, чтобы остыл… Ты что, решил частный сыск устроить? Или собрать собственную армию? Ты что, думаешь их победить?
– Я не смогу их победить. Но, пока я не сдался, не смогут победить и они… Так кто такой товарищ Вечный?
– Когда я еще якшался со всякими демократами, – тихо, почти шепотом заговорил Генерал, – у нас много было всяких… энтузиастов. Рыли под Систему… Один такой ретивый занимался Центральным Комитетом, так, он всерьез утверждал, что все наши… вожди, так сказать, были лишь ширмой, а всеми делами наверху заправляет какой-то старик-пенсионер. Он-то на самом деле и создал якобы всю эту Систему. Ему чуть ли не сто лет, а то и больше, в партии у него была кличка Агасфер, потом его стали называть Вечный… Все, Лунин? Или дать адрес этого красного следопыта, покуда его машина не переехала?
– Дайте, – согласился Келюс, но Генерал не ответил и, даже не кивнув, ушел в дом.
– Пойдемте, Николай, – вздохнул Алексей, вставая. – Я вам должен многое рассказать…

Через несколько дней Келюс позвонил Лиде и попросил передать Шендеровичу, что хотел бы организовать встречу. Вскоре Асх сам перезвонил Николаю, предложив собраться в дхарском культурном центре. Лунин тут же согласился – в его квартире заботливые руки наверняка уже успели наставить «жучков».
В небольшом зале, за длинным, украшенным старинной резьбой столом, который служил тайной гордостью Шендеровича, собрались шестеро. Кроме Асха, Келюса и Лиды, там были еще один незнакомый дхар, Ухтомский и Плотников. Седьмой, крепкий рыжий парень, не стал садиться за стол, заняв позицию у двери.
Келюс не думал, что увидит здесь Мика. Он просил пригласить только Ухтомского, но, очевидно, Плотников сам напросился на это совещание. Все держались спокойно, только Мик то и дело оглядывался, словно ждал с минуты на минуту какой-то неприятности. Лида положила перед собой блокнот и авторучку.
– Я вам представлю моих друзей, Николай Андреевич, – начал Асх, когда гости расселись. – Это Лхаст, сын Вара, Хранитель Меча.
Сидевший рядом с Лидой бородач поклонился. С остальными он был уже, похоже, знаком.
– А это – Сергей, – кивнул Асх на рыжего. – Он предпочитает называть себя Сержем. Серж, садитесь!
– Я лучше постою, – улыбнулся тот. – Дверь тонкая, мало ли что?
– Лхаст и Серж были первыми, кого встретил Фрол Афанасьевич… Николай, думаю, речи произносить не будем, да это и не в дхарских традициях. Вчера Совет Дхаров решил вам помочь. Мы все в вашем распоряжении…
– Спасибо, – кивнул Келюс. – Я бы и не обращался к вам…
– И этим бы нас смертельно обидели, – прервал его Асх. Лхаст молча кивнул, а рыжий Серж укоризненно покачал головой.
– Но это моя война!
– Почему только ваша? – возмутился Мик. – Николай, вы меня даже не пригласили, а ведь я был с вами в подземелье! Разве это честно? Ведь вы взяли бы дядю Майкла! А я, значит, хуже?
– Не будем об этом, – заметил Шендерович, – выбор все равно за товарищем Луниным.
– Давайте по порядку, господа, – вмешался Ухтомский. – А то это уже не военный совет, а какие-то, прошу прощения, посиделки!
К удивлению Николая, после этих слов все дхары послушно склонили головы. Ухтомский это тоже заметил и явно смутился.
– Вы знаете, что нам предстоит, – заговорил, наконец, Лунин. – В Крыму остался еще один скантр, такой же, как тот, что уничтожил Фрол. Сейчас его хотят вывезти, причем не правительство, и не армия. Наши боссы думают скантр, бином, перехватить, но если его охраняют так же, как и тот, из Института…
Дхары переглянулись, и Лхаст, Хранитель Меча, впервые подал голос:
– Вчера Совет Дхаров решил, что с Николаем пойдут Анх и я. Гэгхэн Виктор тоже согласился отправиться с нами.
– Извините, Лхаст, – вмешался Ухтомский. – Я не гэгхэн.
Тот покачал головой, и Келюс понял, что вопрос о потомке Ранхая дхары считают решенным.
– Сержу Совет поручил охранять вас, Николай, – закончил дхар.
Келюс удивленно поглядел на рыжего, тот осклабился и подмигнул.
– Хорошо, – согласился Лунин. – Я сказал, что возьму с собой пятерых. Значит, решено, со мной поедут Лхаст, Анх, Серж, Виктор и Мик…
– И ничего не решено! – вскочила Лида. – Я тоже должна быть там! Меня не было, когда погиб Михаил Модестович, меня не было с Фролом, и на Чабан-Кермен меня тоже не взяли! Это… Это нечестно, Николай! Это жестоко…
– Может быть, – кивнул Лунин. – Но тебя будет особое задание.
– Сидеть у окна и ждать? – резко бросила девушка. – И думать, кто из вас вернется живым?
– Да. А если не вернется никто, то дело продолжишь ты. Я передам тебе все материалы, назову один телефон… В общем, ты возглавишь наш штаб. Если не вернемся – действуй сама…
– Не сама, – возразил Шендерович. – Николай, если такое случится, то меня не удержит никакой Совет. Но лучше возвращайтесь…
Когда все расходились, Келюс отозвал в сторону Ухтомского.
– Виктор, – неуверенно начал он, – вы решили идти с нами…
– А кому же еще идти? – удивился тот. – Мы с господином Плотниковым получили ясный и недвусмысленный приказ командования, который и выполняем. Кроме того, если бы я остался, так сказать, на печи, кем бы я себя считал?
– Так вот, – перебил его Келюс, – меня могут убить…
– Меня тоже.
Лунин поморщился.
– Само собой, бином. Я о другом. За скантром идет охота. Он нужен всем…
– Кроме меня, – усмехнулся бывший штабс-капитан.
– Так вот, если меня убьют или ранят… Генерал хочет получить скантр. Не отдавайте! Спрячьте, уничтожьте…
– Так точно! – кивнул Ухтомский. – Но… Господин полковник… То есть, Михаил тоже имеет на него виды. Правда, мне не приказывали отдавать скантр именно ему… В общем, будьте покойны, Николай!
– Что, мужики, думаете, как от меня избавиться?
В голосе только что помянутого Плотникова звенела обида. Лунин и Виктор переглянулись.
– Не думаем, – поспешил заверить Николай.
– Все меня за маленького держите, да? Дядю Майкла вы бы так не отфутболили…
Келюс и Ухтомский вновь переглянулись.
– Это ведь и мое дело, Николай! Я ведь за Канал отвечал, а теперь… Батя в трансе, в первый день чуть «Скорую» не вызвали. Правда, потом он подсчитал, что успел зашибить… По-моему, он не в накладе. Да Аллах с ним!
– А полковничьих погон не жалко? – ненароком поинтересовался Николай.
– Жалко, – честно признался Мик. – Там меня за мальчонку не держали… Мы ведь договаривались, что вместе за скантром пойдем!
Келюс не стал спорить. Кажется, Плотников отнесся к этой истории далеко не так легко, как хотел показать…

Мик подбросил Келюса к Дому на Набережной. Спешить Лунин не стал – в большой квартире на четвертом этаже его не ждали. Он закурил и, не торопясь, пошел к своему подъезду. Ранние осенние сумерки загнали жильцов Дома в тепло квартир, и Келюс оказался почти один в огромном неуютном дворе. Почти – потому что напротив своего подъезда он сразу же заметил одинокую фигуру. Некто в серой куртке и странной старомодной кепке посвечивал огоньком сигареты, время от времени поглядывая по сторонам. Келюс мельком подумал, не Генерал ли распорядился выставить у его квартиры пост, и пожалел мерзнувшего филера.
Человек в серой куртке вновь обернулся и вдруг замер, явно заметив Николая. Тот мысленно упрекнул непрофессионально работающего контрразведчика, но уже через секунду понял, что зря грешил на спецслужбы. Человек в кепке погрозил кулаком, и Николай расхохотался. Бородатый самарский доцент, очевидно, здорово успел намерзнуться.
– …Идол! – воззвал он, тыкая Николая крепким кулаком в плечо. – Глумитель! То я тебе, крокодилу, нужен, то тебя дома нет!
– Чего ж ты Лидке не позвонил? – поинтересовался тот, отдавая пинок обратно.
– А ее дома тоже нет, – вздохнул археолог. – Попрятались, а я мерзни!
– Ну, рассказывай!
– О чем? – удивился Валерий. – Раскопать ничего не раскопали, Дурилка до сих пор в больнице, Семин, бедняга, скучает, Бизон тебе привет передает…
– А что с Дурилкой? – заинтересовался Келюс.
– Ну, то, что он себе отбил, у нас не пришивают. Ладно, нужен тебе этот мерин!..
Валерий расстегнул пальто, достал из-под мышки японский «уоки-токи» и щелкнул переключателем. Внутри что-то пискнуло, бородач произнес: «Давай», и выключил аппарат.
– А вот так! – не без гордости заявил он. – Ну что, прокатимся в Крым?
– Обязательно. Следующим летом, бином…
– Ага, – кивнул Валерий, – значит, мы с Серегой зря целый месяц по Яйле лазили? Зря я отпуск за свой счет брал, изувер?
– Нашли? – понял Николай.
Валерий не ответил и обиженно отвернулся.
– Да ты пойми, это же не я затеял! Я их еле уговорил, бином, чтоб меня самого взяли…
– Так и знал, – равнодушным голосом констатировал археолог. – Ты всегда был эгоистом, даже на пиво с нами не ходил… Ладно, орел, иди встречай!
Сзади послышался шум мотора. Келюс обернулся – во двор въезжал роскошный белый автомобиль. Машина, не торопясь, выруливала по неширокому проходу, словно брезгуя лишний раз проехать колесами по столичной грязи. Двойные подфарники подмигнули, и автомобиль затормозил в нескольких шагах от подъезда. Из распахнувшейся передней дверцы выскочил молодой человек в дорогой светлой куртке, махнул рукой и поспешил открыть заднюю дверь. Келюс успел подумать, что уже где-то встречал этого парня – и увидел Ольгу.
…На фоне роскошного автомобиля странно смотрелись ее старая куртка и потертые джинсы – девушка была одета так же, как в день их последней встречи.
– Коля!..
Она рванулась вперед, но в последнюю секунду сдержалась. Молодой человек взял ее под локоть и повел к подъезду. Келюс медленно шагнул навстречу.
– Ну вот, все живы… – вздохнул он.
Девушка, не отводя глаз от его лица, подала руку, как-то странно вздохнула.
– Да что вы, Ольга! – бодро начал Николай и умолк.
– Привет, привет! – заулыбался бородач. – Добрый вечер, сеньоры!
Келюс оглянулся и замер. Рядом с машиной стояли двое – тот, кого он принял за шофера, и другой, в темном пальто, широкополой шляпе, со знакомой черной бородкой.
– Добрый вечер, сеньор Никола! – усмехнулся Чезаре ди Гуаско. – Я же говорил вам, что мы еще увидимся!
– Рад вас видеть, сеньор, – нерешительно прибавил Гонзальво.
– Мы иногда путешествуем, – Чезаре кивнул на автомобиль. – Забавно наблюдать, как меняются люди и страны!.. Нам пора, сеньор Никола, возьмите на память.
Он протянул Николаю большой тяжелый перстень с печаткой в форме пентаграммы.
– Не отказывайтесь. Дело не в золоте, сеньор Никола. Золото – прах! Но с этим перстнем вы всегда желанный гость в замке Гуаско. Прощайте!
– Спасибо! – крикнул Лунин, но братья лишь молча поклонились в ответ. Автомобиль развернулся и покатил прочь.
– Ну вот, – повторил Келюс, – все живы…
В этот миг ему впервые за много месяцев не захотелось никуда уезжать.

Глава 10. Объект «Пещера»

В полупустом салоне военного аэробуса, где мог свободно разместиться целый батальон, горели лишь небольшие лампочки, скудно освещавшие несколько десятков пассажиров, дремлющих или негромко беседующих под шум моторов. За большими круглыми иллюминаторами клубилась ночная тьма.
Летели уже не первый час. Келюс сидел на широкой металлической лавке, напрасно пытаясь уснуть. Его не смущал шум моторов и тихие голоса в салоне, просто за все эти сумасшедшие месяцы он так и не научился засыпать по желанию. Давала знать о себе давняя, еще детская привычка к распорядку дня, казавшаяся теперь чем-то смешным и нелепым. Мик был счастливее – сразу уснул, пристроив автомат между колен. Чуть дальше сидел молчаливый Ухтомский. Виктор не спал, но время от времени закрывал глаза, о чем-то глубоко задумавшись. Справа от Николая клевал носом рыжий Серж. Дхар держал автомат на коленях, то и дело посматривая по сторонам, словно доверенному его заботам Лунину опасность могла угрожать даже здесь. Все это – и вооруженные люди вокруг, и жесткие скамейки, и полная неизвестность впереди – казалось Келюсу хорошо знакомым. Белый Дом, далекий, наивный август 91-го…
…Николаю позвонили в тот же вечер, когда вернулась Ольга. Они только проводили Валерия, и удобно устроившись на старой лунинской кухне, слушали шипенье закипающего чайника. Лунин не успел ничего рассказать, ни о чем спросить. В кабинете зазвонил телефон, и Келюс все понял.
Ольга тоже догадалась сразу, поскольку, не дожидаясь объяснений, спросила, что из вещей положить Николаю в старый рюкзак. Но даже этого делать не пришлось, там, куда направлялся Лунин, не требовалось туристского снаряжения. Машина должна была прибыть через четверть часа. Келюс накинул куртку, сунул в карман две последние пачки «Примы» и отдал Ольге остаток своих денег. Внезапно подумалось, что, если не суждено будет вернуться, он так и не узнает, как провела эти месяцы девушка, что видела она за призрачными стенами Чабан-Кермена…
Они расстались в коридоре, волосы Ольги были влажными после душа, и Лунин боялся, что она простудится.
– Буду через несколько дней, – бодро пообещал он, уже держась за дверную ручку. – Ну, в крайнем случае, через неделю. В общем, ничего опасного, бином… Но если чего, Ольга, звоните Лидке.
– Коля, вы так и будете звать меня полным именем? – внезапно спросила девушка, и голос ее чуть заметно дрогнул.
– Вопрос сложный, – Николай изобразил на лице тяжелую думу. – Вот если бы вы согласились…
– Стать вашей вдовой? Я не хочу быть вашей вдовой, Николай.
Голос ее прозвучал неожиданно сухо. Келюс сообразил, что спорол очередную глупость, коротко кивнул и открыл дверь.
Его привезли на какой-то объект, куда пришлось проникать через три кордона охраны. Лунин спустился по длинной винтовой лестнице и очутился в подземном бункере, сразу же напомнившем ему помещение под костелом Святого Варфоломея. Его встретили Алексей и еще несколько офицеров. Полковника Глебова он узнал сразу – их пути в очередной раз пересеклись.
Николай думал, что они отправятся в путь немедля, но вскоре понял, что придется ждать. Крым был уже за границей. Этим летом Келюс ощутил «заграницу», только разменивая свои «деревянные» на украинские, столь же деревянные, купоны. Но теперь даже для того, чтобы перебросить военный аэробус на один из крымских аэродромов, требовалось разрешение Киева, а такие разрешения после очередного вывиха «патриотов», требовавших «исконных земель», давались все реже и неохотнее.
Куда именно они летят, уже не было тайной. Бородатый доцент рассказал, что Филиал находится на территории станции космической связи рядом с древним таврским святилищем. Валерий даже презентовал выполненную от руки схему. Станция размещалась у подножия горы, а само святилище – в огромной пещере, уходящей вглубь каменной толщи. Теперь довелось узнать подробности. Еще недавно станция подчинялась Президенту, но с недавнего времени там находился представитель Киева, и каждый визит из центра вызывал новые подозрения украинского командования, требовавшего немедленной передачи объекта. На третий день удалось договориться, но расстроенный Алексей сообщил, что на станции они теперь не хозяева. Всякое применение силы на ее территории исключалось.
Келюса мало волновали амбиции генералов по обе стороны границы, да и сама станция. Иное дело – таинственный Филиал, носивший, как выяснилось, официальное название «Пещера». Он не считался военным объектом, будучи подотчетен Отделу науки ЦК, а теперь, после прошлогоднего августа, оставшись как бы бесхозным. В конце концов удалось уладить и этот вопрос. Украинские представители, ничего толком не знавшие о пещере на склоне горы, согласились на вывоз части «научного оборудования» в обмен на немедленную передачу станции Киеву.

Пока шли переговоры, Келюс с Алексеем изучали карту объекта, однако на ней был обозначен лишь вход в пещеру, защищенный, как сообщил старший лейтенант, особым защитным экраном и хорошо охраняемый. Наконец из Столицы была послана в Крым телеграмма, что на станцию отправляется специальный представитель Президента с группой технических специалистов. Тех, кто находился на объекте «Пещера», было приказано в известность об этом не ставить.
Это случилось на четвертый день пребывания в бетонном подземелье. Наверх не пускали, запрещалось даже звонить по телефону, и Келюс начал волноваться, что Генерал не выполнит обещания послать с ним его товарищей. Впрочем, Алексей успокоил: всех, кого нужно, известят вовремя.
Ночью их посадили в машину и повезли на один из военных аэродромов, числившихся за ПВО Столицы. Николая провели в небольшой домик возле летного поля, и тут он впервые за эти дни почувствовал облегчение – все пятеро его товарищей были здесь, уже переодетые в темно-зеленые комбинезоны. Бородатые дхары сразу же стали похожими на кубинских «барбудос», Мик, которому попался комбинезон не по росту, казался совсем юным, чуть ли не десятиклассником, и только Ухтомский, как настоящий офицер, был, как всегда, подтянут и собран.
Плотников был невесел. Его вызвали прямо из-за стола – в маленькой комнатке на седьмом этаже старого серого дома справляли сороковины по Ростиславу Вадимовичу Говорухе. Старик умер тихо, на исходе августа, и Мику даже не пришлось побывать на похоронах. Эта смерть неожиданно расстроила. Может быть, из-за сказанных стариком прощальных слов, а может, потому, что ушел последний сверстник Михаила Модестовича Корфа.
Дхары держались совершенно невозмутимо, лишь рыжий Серж, то и дело весело скалясь, поглаживал обнову – комбинезон пришелся ему по вкусу. Келюс заметил, что на коленях у Лхаста лежит какой-то длинный, замотанный в полотно предмет. Николай вспомнил, что сын Вара – Хранитель Меча, но тут же усомнился. На военном аэродроме старинный дхарский меч казался вещью исключительно музейной. Ухтомский тоже держался спокойно, но Николай видел, что тот чем-то явно озабочен.
Лунину достался такой же комбинезон и офицерская фуражка. Он не стал возражать, решив, однако, что тонкая ткань, не толще спортивного костюма, наверняка обречет его на простуду, но костюм оказался с электроподогревом от миниатюрной, величиной с горошину, батарейки, укрепленной на поясе. Затем ему и остальным, выдали «уоки-токи», и наконец перед самой посадкой в самолет вручили оружие. К удивлению Николая, Лхаст и Анх не взяли автоматы. Только Серж охотно схватил «калаш» и уже не расставался с ним. Мик и Ухтомский тоже вооружились. Келюс собрался было взять предложенный ему пистолет, но, подумав, отказался.
Огромный транспортный самолет уже стоял у взлетной полосы, возле которой выстроился готовый к погрузке взвод спецназа под командой Глебова. Келюс и его товарищи пристроились сбоку. Из темноты ударил свет мощных фар, и на бетонке показалась знакомая черная машина…
…Генерал выслушал рапорт Глебова, бросил беглый взгляд на собравшихся и подозвал Лунина. Николай думал, что тот собирается что-то сказать, но Генерал сунул ему какую-то бумагу и молча пожал руку. Черная машина взревела мотором, и тут же последовала команда «На посадку». Лишь в воздухе Николай развернул документ. Первое, что бросилось в глаза, была размашистая подпись Президента. Бумага оказалась удостоверением его Специального Представителя Лунина Николая Андреевича. Келюс решил, что произошла ошибка, но Алексей пояснил, что иного выхода не было. Глебов служил в спецотряде при Белом Доме, а фамилия Алексея слишком известна. Лунин, пожав плечами, спрятал бумагу в нагрудный карман рубашки, где лежал скантр – черный тяжелый кружок, полученный о лаборатории Харьковского Технологического.
Они должны были сесть на один из крымских аэродромов, где группу ждали вертолеты. Оставалось прибыть на станцию и предъявить тем, кто находился на объекте «Пещера», письменный приказ Президента. Этот приказ, который Лунину показали только издали, находился у Алексея. На всякий случай у него же была бумага от Главнокомандующего Объединенными стратегическими силами. Скантр требовалось взять без боя. В крайнем случае открывать огонь можно только внутри пещеры, чтобы не было слышно на станции.
…Келюс оглядел салон и, заметив, что Ухтомский по-прежнему не спит, подсел ближе.
– Не спится, Виктор?
– Николай, – шепнул тот, наклонившись к самому уху, – что такое система «Ураган»?
– Понятия не имею, – честно ответил Лунин. – Я ведь, дорогой князь, штафирка. Интеллигент в шляпе.
– А я, увы, военный, но здесь мне не доверят даже взвод. Да какой там взвод! Я и танк-то водить толком не научился!..
– А зачем вам танк? – поразился Келюс. – Не навоевались?
– Но я ведь больше ничего не умею! – сокрушенно вздохнул Ухтомский. – Что ж мне, вечно у господина Плотникова на шее сидеть?
– А мы вас редактором устроим. В отдел патриотической литературы, бином. Будете книжки про Дмитрия Донского править.
– Лучше в Исторический музей, – грустно улыбнулся Виктор. – Экспонатом. Чучело белого офицера в полный рост… Эти дхары – чудные ребята, но чем я им помогу? Как Симеон Бекбулатович, на троне сидеть стану? Конференции, пресса! Господи помилуй…
– Научитесь, бином!
– А-а! – безнадежно вздохнул Ухтомский. – Вы знаете, Николай, два дня назад я… я сделал предложение Лидии. Она… Она сказала, что не может дать сейчас ответ, но я все понял…
Лунин не без труда сглотнул, а затем с не меньшим усилием удержался от комментариев. Против курносой художницы он ничего не имел, но рассудил, что Виктору изрядно повезет, ежели ответ так и не последует. В последнее время Николай сам начал несколько побаиваться экзальтированной девицы, палящей из пневмопистолета по-македонски.
– А между прочим, кто-то говорил, что раскисать перед боем не рекомендуется, – ввернул он, напоминая Ухтомскому его собственные слова.
– Это верно, – безнадежно вздохнув, согласился тот. – Кстати, наш аэроплан, по-моему, снижается.
Келюс прислушался и понял, что Виктор прав. Гул моторов стал сильнее, свет в салоне замигал, пассажиры начали просыпаться. Лунин нащупал бумагу в нагрудном кармане, решив, что бланк скоро понадобится.
Самолет коснулся колесами влажной бетонки, долго катил по летному полю и наконец остановился. Из открытого люка пахнуло ночной сыростью. В темноте вспыхнули огни фар, и к аэробусу подкатил автомобиль.
– Николай, это вас, – кивнул Алексей. Лунин вздохнул и спустился по трапу. Из машины уже выходили военные. Тускло сверкнуло золотое шитье: к Николаю шагнул молодой генерал с незнакомой эмблемой на фуражке – золотым трезубцем на синем фоне.
– Товарищ Лунин? – генерал приложил руку к козырьку.
– Да… так точно, – растерялся Келюс, неловко козыряя в ответ. – Вот, прошу, товарищ… извините, пан генерал.
Он достал удостоверение. «Пан генерал» внимательно изучил его и вернул Николаю.
– Я генерал-майор Нестеренко, прилетел из Киева… Товарищ Лунин, мы так и не поняли, что случилось?
…Кажется, с обращением «пан» Лунин несколько поторопился.
– Нам нужно снять со станции некоторые приборы. Я думал, вы в курсе…
– Я-то в курсе, – вздохнул Нестеренко. – У вас в самолете офицерский взвод и сын… Впрочем, вы тоже в курсе. А если об этом визите узнают в Верховной Раде? Как прикажете объясняться?
Николай лишь развел руками. Нестеренко взглянул на него укоризненно и махнул рукой, разрешая высадку. Группа тут же стала спускаться вниз. Глебов строил людей, чтобы вести их к стоящим неподалеку вертолетам.
– Мы сделали все, о чем договаривались, но поймите и нас, товарищ… пан Лунин, – добавил Нестеренко, неожиданно улыбнувшись.
– Хорошо, бином, – решился Келюс. – Слушайте! Возле станции космической связи находится секретный подземный объект. Там размещено оружие большой разрушительной силы. К счастью, не ядерное. Сейчас его захватила какая-то банда, и мы попытаемся их обезвредить. Вы нам помочь не можете, поскольку с этим оружием не знакомы. Не мешайте нам!..
– Так-так… Значит из-за этого вас объявляли в розыск, Николай Андреевич?
Келюс тут же вспомнил свою фотографию на милицейском стенде.
– Из-за этого.
Нестеренко кивнул, пожал Николаю руку и отошел в сторону. Лунин не спеша направился к вертолету. Моторы гудели, и потоки воздуха, казалось, вот-вот оторвут человека от земли и покатят по бетонному полю…

Рейс длился не более получаса, но Николай успел намучиться вволю. Болтанка была чудовищной, и полет стал сплошной пыткой. Впрочем, все, если не считать изрядно позеленевшего Мика, держались бодро. Рыжий Серж даже улыбался и, стараясь перекричать несшийся со всех сторон грохот, рассказывал невозмутимому Ухтомскому про высадку под Гератом.
…И снова под ногами была бетонка, но на этот раз летное поле оказалось совсем маленьким, очевидно предназначенным лишь для вертолетов. Прожектора заливали бетон яростным белым светом, а вокруг клубилась холодная ночная тьма, сквозь которую едва проступали иссиня-черные громады гор. И на этот раз их встречал генерал, но уже определенно свой, с красной пентаграммой на лбу. Если Нестеренко был встревожен, то начальник станции, фамилию которого Келюс так и не расслышал, определенно испуган. Очевидно, Представители Президента на этот объект еще ни разу не наведывались. Келюс принял сбивчивый рапорт и переадресовал генерала Глебову, который тут же завел с ним какой-то серьезный разговор. Николай между тем осмотрел свою маленькую армию, разминавшую ноги на бетонке. Мик, уже успевший отдышаться после болтанки, пытался весело улыбаться. Все остальные держались внешне невозмутимо. Рыжий Серж уже приступил к исполнению своих обязанностей, стоя с автоматом неподалеку от Лунина и внимательно поглядывая по сторонам. На миг Келюс почувствовал себя как-то неуютно.
Через несколько минут его подозвал Глебов. Рядом с полковником уже стоял Алексей. Вид у всех троих, включая генерала, был весьма озабоченный.
– Расскажите товарищу Лунину, – велел Глебов.
– Товарищ Представитель Президента, – изрядно волнуясь, заговорил начальник станции, – объект «Пещера» не входит в мое подчинение. У них свой источник питания, своя вертолетная площадка. Вход только один. Наверху, на скале, есть передающая станция, но туда не добраться. Кроме того…
– Нас раскрыли, – буркнул Глебов. – Сегодня утром возле станции задержали двоих. Они говорят, что им нужен Николай Лунин.
Келюс, почему-то не очень удивившись, велел привести задержанных.
– Надо позвонить на объект и сообщить о вашем прибытии, – продолжал генерал.
– Давайте, – согласился Николай. – Все равно, они слышали, как мы приземлились. А просто войти… нельзя?
– Там защитный экран. Скоро сами увидите, товарищ Лунин.
Между тем конвой привел задержанных. Келюс с любопытством взглянул на двух бородатых парней в туристическом снаряжении и лишь головой покачал. Один весело ухмылялся, второй был внешне невозмутим и лишь изредка иронически посмеивался, блестя металлическими коронками.
– Товарищ Верховный Главнокомандующий! – отрапортовал Валерий. – Авангард группы прибыл в ваше распоряжение!
– Так это ваши? – поразился генерал. Глебов удивленно взглянул на Алексея, тот развел руками.
– Мои, – вздохнул Лунин. – Товарищи выполняли особое задание и… В общем, отпустите…
– И оружие верните, – сурово заметил самарский доцент, не успокоившись до тех пор, пока не получил обратно свою «Астру». Генерал отошел к машине, где был радиотелефон, и у Николая появилось время, чтобы разобраться с пополнением. Валерий покорно выдержал несколько внушительных пинков в живот и лишь потом выдал Николаю ответный хук. Келюс обреченно покрутил пальцем у виска, на что бородач радостно ухмыльнулся.
– Можете не волноваться, гражданин начальник, мы даже не замерзли. Нас сразу взяли, так что мы выспались… Там есть второй вход… – добавил он еле слышным шепотом. Лунин бросил взгляд на темнеющий неподалеку горный склон и все понял.
Между тем генерал уже возвращался. Вид у него был почти веселый.
– Все в порядке, товарищи! – удовлетворенно заявил он. – На объекте «Пещера» вас ждут. Сейчас отключат экран.
Прибывшие удивленно переглянулись.
– Поглядим, – предложил генерал, – пока не отключили экран. Вы, товарищи, еще такого не видели!
Они прошли подножию горы и остановились у высокой бетонную стены. Большие чугунные ворота оказались заперты, но по кивку генерала охранники отворили боковую калитку. Келюс вошел вторым, сразу же за начальником станции, но, не пройдя и двух шагов, замер.
…На фоне темного, укутанного предутренним туманом горного склона ярко горел ослепительно-белый четырехугольник. Словно живое пламя, экран то вспыхивал, то темнел, будто какой-то шутник-великан наложил на гору горящую заплату…
– Вот, – удовлетворенно начальник станции генерал. – Пройти или пробить совершенно невозможно.
– Да… – Глебов озабоченно покачал головой, Алексей шумно вздохнул, Лунин же не удивился. Такая же завеса, только более тусклая, молочного оттенка, закрывала входы в «Карман». Скантр в нагрудном кармане сразу стал тяжелее, по телу заструилось приятное тепло. Николай обернулся, кивнул Плотникову.
– Мик! Наши скантры!..
– Мой у Виктора, – шепнул тот. – Только нам такой экран не пройти. Я говорил с Тернемом, тут нужен ваш скантр, с портретом. А с этими – сгорим.
Внезапно экран, исчез. Там, где только что горел огненный четырехугольник, остался лишь еле различимый в полутьме проход, внутри которого бледно светили небольшие лампы.
– Можно идти? – Глебов повернулся к Келюсу, но голос его звучал неуверенно.
– Они просят, чтобы вначале к ним зашли вы, товарищ Лунин, – подсказал генерал. Николай задумался, но тут к нему не спеша подошел Лхаст. Келюс не без удивления заметил, что длинный сверток по-прежнему находится в руке сына Вара. «Неужели действительно меч?» – поразился Келюс.
– Николай, – негромко, но уверенно проговорил дхар, глядя в сторону склона. – Туда нельзя. Там ярты.
– Точно, – шумно выдохнул Серж. – Холодом несет…
Келюс протянул вперед руку и тут же отдернул. Ладонь словно коснулась льда. Генерал удивленно посмотрел на Лунина, но Глебов насторожился:
– Значит, группа «Бета», программа «СИБ»… Алексей, прикажите зарядить разрывными!
Спецназовцы поспешили зарядить автоматы. Глебов повернулся к Келюсу.
– Нас предупреждали. Вы говорили, что знаете, как действовать в этом случае…
– Я только что опять звонил, – сообщил вынырнувший из темноты генерал. – Они ждут и не понимают почему вы остановились.
– Я тоже, – пробормотал полковник. – Мы тут в ловушке… Всем за стену!
Отряд быстро отошел через калитку и укрылся за стеной. Лунин, удивляясь собственной решительности, велел начальнику станции с его офицерами отойти еще дальше и не приближаться без команды. Тот замешкался, но Келюс повысил голос, и через минуту у ворот остались только спецназовцы. Николая оглянулся и подозвал самарского доцента. Тот выслушал, откозырял растопыренной ладонью, затем подозвал невозмутимого Семина и направился вместе с ним куда-то к дальнему склону горы.
– Так что будем делать? – нетерпеливо поинтересовался Глебов, неодобрительно наблюдавший за всеми этими перемещениями.
– Пойду, – решил Лунин.
– Вы представитель Президента, – возразил Алексей.
– Вот именно. Значит, мне и идти.
– Нет, – внезапно вмешался подошедший Плотников, – пойду я. Вы же знаете, Николай, для них я… Ну, вроде свой. Меня там ждут. А если что, сообщу по «уоки-токи». Там ведь отоморзки, увидят кого другого – враз положат!
– Пусть идет, – подумав, согласился Глебов, – только надо договориться о сигнале.
Лунину очень не хотелось отпускать беспутного Мика, но он понял, что тот прав. Там, в глубине горы, ждут не его, там ждут полковника Плотникова.
– Хорошо, – сдался он. – Только, Михаил, ради бога…
– Да что я, маленький? – Мик заметно приободрился, даже постарался расправить пошире плечи. – Все будет в порядке! Если что, успею просигналить…
– Не успеешь. Сделаем так. Если там все чисто, скажи: «Все в порядке, Келюс». Если засада, говори что угодно, но называй меня иначе. Понял?
– Неплохо, – одобрил Мик и, достав «уоки-токи», проверил аппарат.
– Оставьте автомат, – посоветовал Глебов. – Возьмите лучше это. Здесь разрывные.
И он протянул Плотникову большой черный пистолет. Мик, довольно улыбнувшись, сунул оружие за ремень.
– Ни пуха, ни пера! – Келюс попытался улыбнуться.
– Возьмите меня с собой, Михаил, – внезапно заявил Ухтомский, с тревогой взглянув сначала на темный склон, а затем на нетерпеливо топчущегося Плотникова.
– Да что вы все! – возмутился тот. – Что я, без няньки не обойдусь? В общем, к черту!
Он весело махнул рукой и бодро зашагал вверх по склону. Вскоре его силуэт пропал в темноте. Глебов достал большой, необычной формы бинокль и направил его на черный провал входа.
– В проходе – никого, – сообщил он. – В скале ничего похожего на бойницы не вижу, но ручаться не могу, сплошные камни…
Пискнул сигнал вызова, в радиотелефоне послышался голос Мика. Плотников сообщал, что подходит к подножию склона. Ничего подозрительного по пути не встретилось.
– Докладывай почаще, – попросил Келюс и взял у полковника бинокль. В окулярах склон предстал совсем другим – не темным, а серебристым, словно залитым лунным светом. Фигурка Мика неторопливо приближалась к черной пасти входа.
– Я на месте, – сообщил радиотелефон через несколько минут. – Внутри вижу силуэты. Связь через пять минут…
– Понял, – откликнулся Лунин. – Счастливо…
Телефон пискнул и замолчал. В бинокль было хорошо видно, как Плотников постоял мгновение у входа, словно прислушиваясь, а затем решительно шагнул в темноту.

Мику было страшно. Всю дорогу хотелось повернуть назад, но каждый раз он представлял, что в разведку идет не Мик, студент Бауманки, не самозванный полковник Плотников, а барон Михаил Модестович Корф. Дядя Майкл никогда бы не повернул, ему просто и в голову не пришла бы такая дикая мысль…
…Проход был рядом. Мик со страхом и нетерпением заглянул внутрь и облегченно вздохнул. Лампы хоть скудно, но все же освещали длинный тоннель с ровными, словно полированными стенами. Плотников, вспомнив, что раньше здесь было таврское святилище, рассудил, что от старины теперь не осталось и следа.
В проходе темнели чьи-то фигуры. Мик, стараясь казаться бодрым, расправил пошире плечи, поправил тяжелый пистолет, оттягивавший ремень, и решительно шагнул вперед. Неяркий свет ободрил, все-таки это была не кромешная мгла столичных катакомб. Фигуры стояли неподвижно. Мик уже видел, что это обыкновенные парни в пятнистой десантной униформе. Внезапно кольнуло в сердце – лица парней отливали знакомой краснотой. Впрочем, в слабом свете редких светильников вполне можно было ошибиться… Один из парней, очевидно старший, небрежно подбросил руку к фуражке и кивнул в глубину тоннеля. Мик козырнул в ответ и прошел вперед. Остальные, постояв несколько секунд, неторопливо двинулись следом.
Тоннель кончился внезапно. Тускло сверкнули стальные створки огромных ворот, Михаил удивленно оглянулся, но тут же послышался скрежет – ворота стали неторопливо открываться. Теперь перед ним был небольшой зал, справа и слева виднелись высокие стальные двери, еще одна вела куда-то вглубь, в центре же неподвижно стояли несколько странных фигур.
То, что эти фигуры странные, Мик понял, когда переступил порог, и сзади стали неторопливо сходиться стальные створки. Четверо краснолицых здоровяков с короткими автоматами наперевес, чуть сзади – кто-то в пальто с поднятым воротником, в глубоко надвинутой на глаза шляпе. Но первым делом Плотников заметил того, кто стоял в центре. Невысокий человек в черном халате и такой же черной шапочке. Невозмутимое скуластое лицо, желтоватое, покрытое сеткой морщин…
Мик словно окаменел. Он не отреагировал даже, когда один из пятнистых, подойдя сзади, вырвал у него из-за пояса пистолет. Оружие здесь не поможет…
– Здравствуйте, полковник Плотников, – послышался сухой невыразительный голос. – Мня зовут Гонжабов, а ваши друзья знают меня, как Нарак-цэмпо…
Мик сообразил, что губы старика не двигаются, слова сами собой возникают в сознании.
– Вы пришли за скантром? Вы его получите. Хотя вы и не Специальный Представитель Президента…
Нарак-цэмпо коротко и сухо засмеялся. Мик облегченно вздохнул, попытался шагнуть вперед, но ботинки словно прилипли к холодному каменному полу. 
– Я пришел за скантром. Вы знаете, Нарак-цэмпо, по чьему приказу я здесь.
– Знаю, – кивнул тот. – Но у меня тоже приказ. Сейчас нам нужен ваш дружок Лунин. Позовите его. У вас ведь имеется на этот случай пароль, не так ли?
Во рту у Мика пересохло. Они все знают! Они хотят, чтобы он предал Келюса!
– Я пришел за скантром, – повторил он. – Остальное меня не интересует, занимайтесь Луниным сами.
– Занимаемся. Хотя он вас тоже должен интересовать, полковник. Именно он уничтожил харьковский Канал. Именно ваш друг сорвал все, чем вы занимались целый год.
Плотникову стало не по себе. Значит, это все из-за Келюса! Из-за него он вновь стал просто школяром, мальчиком Миком – он, тот, кого называли Генеральным Инспектором Вооруженных Сил Юга России!..
– Если скантр достанется Лунину, можете забыть о своих погонах!
Мик невольно кивнул и вдруг с ужасом понял, что Нарак-цэмпо почти добился своего. Он уже готов возненавидеть Николая! Возненавидеть – и выдать. Лунин погибнет, как погибли Фрол Афанасьевич и барон Михаил Корф… Как дядя Майкл…
– Скорее, – торопил Нарак-цэмпо, в его голосе уже слышалось беспокойство. – Вызывайте его, Плотников, иначе они что-то заподозрят…
Михаил молчал. Единственный выход – тянуть время, Келюс поймет…
Нарак-цэмпо покачал головой.
– Мне очень жаль, Плотников, но вы не оставляете мне выбора.
Он кивнул, и в ту же секунду двое красномордых схватили Мика. Плотников дернулся, но тут же затих, почувствовав ледяной холод сжимавших его рук. Ждать пощады не приходилось. Один из яртов ухмыльнулся, показав острые желтые клыки.
– Вызывайте Лунина, – тихо повторил Нарак-цэмпо. – Иначе я сейчас уйду, и вас разорвут на части. Надеюсь, вы понимаете, что это не шутка.
Ярты усмехнулись, на этот раз уже оба, пустые нечеловеческие глаза глядели на Мика.
– Программа «СИБ» иногда дает сбои. – Нарак-цэмпо еле заметно усмехнулся. – Те, что вас держат, не сохранили разум. Хуже того, их приучили к крови. Еще минута, и даже я не смогу их остановить. Это же нелюди, Плотников, варда!..
Мик читал «Книгу Мертвых» и знал, кто такие «барда» – или «варда», как произнес старик. Он попытался дернуться, но ярты усилили хватку, послышалось тихое горловое рычание…
– Поторопитесь!
Мик встретился взглядом с одним из краснорожих и понял, что приговор подписан. Ему придется умереть. И не от пули – его просто разорвут на части, как бродячие псы раздирают цыпленка. И не будет больше ничего. Ничего!.. Зубы ярта слегка коснулись шеи, Плотников рванулся, ощутил тошнотворный запах гниющей плоти…
– Пустите! Я согласен! Согласен! Пустите!..
Нарак-цэмпо махнул рукой, и Плотников бессильно опустился на пол. Чья-то рука выхватила у него из-за пазухи радиотелефон, поднесла к лицу. Мик механически взял аппаратик в руки и тут же вспомнил. Он не должен называть Николая его прозвищем. Как угодно, но не Келюсом…
– Учтите, Плотников, если через четверть часа его здесь не будет, они разорвут вам горло!
Надежда, едва мелькнув, исчезла. Мик щелкнул включателем.
– Это я, – произнес он, удивившись, насколько спокойно звучит его голос. – Все в порядке, Келюс. Можно заходить…
И в ту же секунду он понял, что совершил. Оставалось крикнуть в еще работающий передатчик об опасности, но холодные руки уже вырвали «уоки-токи». Плотников в отчаянье закрыл лицо ладонями. Вот и все… Внук барона Корфа предал друга…
– Вы устали, – услыхал он голос старика. – Сейчас вас отведут туда, где вы сможете отдохнуть.
Мика приподняли и поволокли по длинному коридору.

– …Порядок! – удовлетворенно заметил Келюс, выключая «уоки-токи». – Можно идти.
– Там ярты, – напомнил Лхаст. Лунин пожал плечами. В конце концов, у них приказ Президента. Группа «Бета», кто бы ею не командовал, должна подчиниться. А главное, Мик сообщил, что все в порядке.
– Мы настроились на их волну, – заметил Глебов. – Если что, сразу же сможем связаться.
– Да, – кивнул Николай. – Пошли!
Полковник дал команду, и отряд быстро прошел через ворота. Келюс шагнул первым, рядом с ним, не отставая ни на шаг, шел нахмуренный и сосредоточенный Серж, чуть сзади держались Глебов, Алексей и Ухтомский. Черное отверстие приближалось, и уже можно было разглядеть смутно освещенный лампами тоннель. Внезапно Николай начал волноваться. Голос Мика по рации прозвучал как-то странно, слишком равнодушно. К тому же он чувствовал холод, знакомый, пугающий. Дхары стали переглядываться, рыжий Серж недовольно крутил головой, поглаживая ствол «калаша». Внезапно Николай понял, что легкой прогулки не будет. А значит, скантр…
– Виктор, – обернулся он к идущему сзади Ухтомскому, – вы помните?
– Будьте покойны, Николай, – спокойно ответил штабс-капитан. Они поняли друг друга.
Вблизи арка входа показалась неожиданно большой. Вдоль каменного порога шла неширокая полоса металла с тонкой щелью посредине. Но сейчас экран был выключен, и казалось, ничто не может помешать перешагнуть порог. Николай уже был готов сделать это, но внезапно вмешался Серж.
– Я первый, – бросил он, становясь между Луниным и полосой белого металла. Келюс хотел возразить, но дхар был тверд. Он осторожно заглянул в тоннель, хмыкнул: «Пусто», – и легко перепрыгнул через порог. Ничего не случилось. Дхар провел по воздуху стволом автомата, недовольно покачал головой и наконец кивнул. Николай вздохнул и шагнул вперед…
…И в то же мгновение вспыхнуло бесшумное пламя. Между ушедшими в тоннель и остальными выросла сверкающая холодная стена защитного экрана. Глебов тихо выматерился, Ухтомский отскочил назад, сбивая пламя с загоревшегося комбинезона.
– Идиоты! – заорал полковник в микрофон. – Вы что, с ума посходили?
В ответ в рации что-то пискнуло, Глебов долго слушал и наконец повернулся к остальным.
– Эти кретины говорят, что таковы правила. Хотят вначале ознакомиться с его полномочиями. Требуют, чтобы мы не входили с оружием.
– Что же они раньше думали? – возмутился Алексей. – Об оружии они ничего не говорили…
– Потому что это – засада, – негромко ответил Ухтомский. – Все-таки попались! За такие вещи с меня погоны сорвать нужно!
– Да, влипли, – буркнул Глебов. Он осмотрелся и, опустив бинокль, вздохнул. – Глухо!.. Стоит им поставить наверху пулемет…
– Здесь какие-то камни, – кивнул Ухтомский. – Можно далеко не уходить.
– Да, отойдем.
Глебов отдал команду. Отряд, настороженно озираясь на переливающийся живым огнем экран, начал отступать.

…Келюс не сразу заметил, что путь назад отрезан. Он лишь удивился, отчего вдруг стало светлее и почему он не слышит шагов своих товарищей. Но тут Серж, шедший первым, оглянулся и закричал, показывая рукой на вход, и Лунин все понял…
Фонари мигнули и погасли. В тоннеле потемнело, только горящий экран отбрасывал на стены неяркий отсвет. Серж, негромко ругаясь, отступал назад, пытаясь прикрыть Келюса. Впереди послышался топот множества ног.
«Знак… – подумал Лунин. – Сейчас должен помочь Знак…»
Он попытался сосредоточиться, но страшный холод, внезапно охвативший все тело, подавлял волю, наполняя сердце ужасом. Из тоннеля надвигалась смерть, сзади горело непроходимое пламя… Келюс выхватил из нагрудного кармана черный диск скантра, ощутил его трепещущее тепло, и ему стало немного легче. Грохот ног был теперь совсем близко, из черноты тоннеля ударил свет фонарей. Серж дернул стволом, но сильные лучи били прямо в глаза, слепя и не давая целиться.
– Бросай оружие! – прозвучало из темноты. Дхар медленно поднял руки и вдруг бросился прямо на каменный пол, вырвавшись на мгновенье из потоков света. Очередь отозвалась дальним эхом где-то в глубине горы, один из фонарей погас, а рыжий дхар, уклоняясь от мечущихся по полу лучей, стрелял еще и еще, стараясь попасть в тех, кто загородили проход.
– Падай! Николай, падай! – орал он, но Келюс не двигался. Он сразу понял, что шансов у них нет. Лучи фонарей нащупали Сержа, Лунин хотел крикнуть, чтобы тот бросил оружие, но не успел. Ударила очередь, затем другая, тело дхара несколько раз дернулось и замерло. Келюс бросился к упавшему, но чьи-то холодные, как лед, руки уже схватили его, мешая двигаться, кто-то рванул ворот комбинезона…
…Фонарь высветил страшное красное лицо, посиневшие, в запекшейся крови губы, пустые бездумные глаза. Холодная, неживая рука ощупала шею, послышалось шипение, словно ярт наткнулся на что-то раскаленное, и Лунин почувствовал, как с него срывают цепочку с крестиком, подаренную Корой. Ярт швырнул цепочку на пол, чьи-то другие, такие же холодные, руки разомкнули сжатый кулак и вырвали скантр. Николая потащили вперед, поддерживая за локти. Он еле успевал за конвоирами, и временами его попросту волокли, легко приподнимая над полом. Только сейчас Келюс понял, какой силой обладают краснорожие бандиты. Сзади, у входа, продолжалась какая-то возня, и у него мелькнула надежда, что рыжий Серж еще жив.
Лампы вновь загорелись. Тоннель был идеально ровен, по стенам змеились кабели, и Келюс с запоздалым сожалением подумал, что Сержу следовало стрелять именно по ним, что помогло бы отключить экран. Впрочем, думать об этом было поздно. Впереди мелькнул яркий свет. Николая втащили в зал, абсолютно пустой, с голыми каменными стенами, в каждой из которых темнела дверь. Та, что была слева от входа, оказалась открытой. Келюс успел заметить огоньки пульта и большой светящийся экран.
Конвоиры остановились в центре зала. Те, что следовали сзади, приволокли и бросили на пол неподвижное тело Сержа. Кровь залила лицо и рыжие волосы. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – дхару ничем не помочь. Но бывший сержант погиб не напрасно; ярты уложили рядом два тела в пятнистой форме. Разрывные пули разнесли одному из бандитов череп, второму перебили ноги и разворотили грудь. Оба тела подергивались в конвульсиях, и Николай невольно отвернулся.
Он почему-то ждал Нарак-цэмпо, но страшного старика не было. Ярты шумно, с присвистом дышали, топчась на месте. Но вот дальняя дверь в конце зала медленно отворилась, и Лунин увидел знакомый силуэт в нелепом пальто и низко надвинутой шляпе.
Сиплый молча указал рукой на правую от входа дверь. Ярты подтащили Николая ко входу и перебросили через порог.

Комната была обшита большими прямоугольными листами светлого металла. Под потолком ярко горели лампы дневного света, в углу стояло кресло, у стены – кушетка, похожая на те, что можно встретить в провинциальной больнице. Келюс, по привычке пожав плечами, присел на кушетку. Итак, он попался. Оставалось подумать, что еще можно успеть.
Знак на груди еле заметно пульсировал. Здесь, в этих стенах, его сила почти не ощущалась. Все было пронизано холодом, и Лунин понимал, что это не просто холод остывших камней. Внезапно он почувствовал что-то похожее на толчок. Келюс встал, оглянулся. В висках застучала кровь, послышались еле различимые слова…
– Николай! Николай! Вы слышите?
Келюс вспомнил – этот голос уже звал его августовской ночью на Чабан-Кермене.
– Михаил Модестович? Михаил, это вы?
– К сожалению, уже нет. Я ничего не могу поделать с этим монстром. Тогда, на вершине, вроде получалось.
Корф – его голос – говорил о Сиплом. Но почему? И вдруг Николай с горькой ясностью понял, что Говоруха оказался прав. Заклинание святого Иринея, ловушка для тех, кто пытается прийти на помощь…
– Николай, за дверью напротив – центр управления. Выключатель защитного экрана – красный. Красный!.. А здесь, в стене есть проход, как раз напротив двери, за листом металла…
Келюс вспомнил, что с самого начала Сиплый, и даже его нечеловеческий голос, казался знакомым. Выходит, он не ошибался! Фрол действительно узнал своего убийцу…
Голос оборвался, в затылок ударила волна холода. Келюс поймал ртом воздух и, обессиленный, присел на кушетку. Дверь заскрипела, и на пороге возникла невысокая фигура в черном балахоне. На Николая глянули узкие пронзительные глаза.
– Вам не помогут призраки, Лунин, – губы Нарак-цэмпо, как и прежде, не двигались, голос был тих, равнодушен. – Сейчас с вами поговорят. Советую быть благоразумным. Ваш друг Плотников поступил именно так.
Нарак-цэмпо исчез за дверью, и Келюс впервые вспомнил о Мике. Честный, но слабый Мик… Этот мерзавец намекает, что Плотников – предатель? Нет, его просто хотят напугать, хотят, чтобы он перестал верить всем, даже Мику!..
Дверь вновь отворилась, и Николай с неубиенным любопытством приготовился взглянуть на того, кто главнее Сиплого, главнее Нарак-цэмпо. Он все-таки увидит здешнего фюрера!..
На пороге возникла невысокая фигура в таком же, как у Лунина, комбинезоне. Лицо тоже показалось знакомым. Келюс всмотрелся и покачал головой – в комнату входил он сам, Николай Лунин, такой точно, каким он видел себя в зеркале. Только военная форма поначалу сбила с толку.
– Привет, Келюс!
Двойник улыбнулся, и собственная улыбка почему-то сразу не понравилась Николаю.
– Я с тобой буду на «ты», смешно, бином, говорить «вы» самому себе.
– Только не «Келюс» и не «бином», – поморщился Лунин.
– Я просто вошел в образ, – пожал плечами двойник, присаживаясь в кресло. – Извини, если не понравилось. Курить будешь?
И он достал из кармана брюк пачку «Ронхила».
– Ах вот оно что! – понял Лунин. – Господин полковник? Со свиданьицем! Или, может, не полковник, а просто Агасфер? Или товарищ Вечный?
– Или просто Иванов, – охотно согласился любитель «Ронхила». – Клички совершенно дурацкие, зато свидетельствуют о менталитете нашего богоспасаемого народа. Полковник мне и самому не нравится. Скопировал одного болвана из интендантства… А сегодняшняя шутка вполне извинительна, ибо моя здешняя внешность достаточно известна. Хотя ты, я уверен, еще не догадался.
– А что, – заставил себя усмехнуться Келюс, – для самодеятельности, бином, неплохо. К Вождю небось первый раз явился с большой бородой и томом «Капитала»?
– И все тебе скажи, Лунин! И все-то ты хочешь узнать! И про ваших тьмутараканских болванов, и про Тускулу… Почему ты ее называешь Утопийской республикой? Тебе что, этот старый черт рассказывал? Допрыгается… А главная твоя беда, Лунин, что ты мечтаешь спасти человечество. Хочешь, чтобы люди сами творили свою историю, как учил тот, у кого была большая борода. Сами – а не с помощью чего-то. Чего именно, ты, я вижу, так и не понял. Не принимаешь же ты меня за марсианина? Или, по-твоему, Око Силы – рериховская Шамбала с полным комплектом белых и черных ламп? Господи, как мы, люди, примитивно мыслим!
– Мы – люди?
– А-а, – понял двойник, – человек ли я? Рад, что любопытство тебе не изменяет, Лунин. Знаешь, когда-нибудь я смогу его удовлетворить. Пока же скажу так: и человек тоже. Это очень долгая история… Я ведь не зря берег тебя, кстати, и твоих друзей тоже. Ведь я не виноват, что этот Кащей Бессмертный из Полоцка убил твоего деда. Я бы и эннор-гэгхэна Фроата не трогал. И не его Синего Камня я испугался. Дхары – честные ребята, но одичали. Вот лет тысяч этак двадцать тому… И здесь я не виноват, это бывший комсомолец Нарак-цэмпо проявил собственную инициативу. Так что…
– А если тебе поддых врезать? – поинтересовался Лунин.
– Не рассыплюсь! Но, если хочешь, могу и рассыпаться… А теперь слушай, и на этот раз я не шучу. Я очень хотел с тобой договориться, но пока как-то не получалось. Попробуем еще раз. Суть вот в чем: те самые старые структуры, о которых я уже упоминал, оказались на диво упорными. Я не успел организовать эвакуацию «Пещеры» – из-за тебя, между прочим! А теперь Нарак-цэмпо и его банда заартачились. Мне требовалась еще пара дней, а тут ты вместе с Генеральским чадом! Мне нужен этот скантр. Не для меня самого, а для вас же, сапиенсов.
– А остальные скантры? Они годятся для Канала и для излучателей?
Двойник погрозил пальцем:
– Нечестно! Секретная информация! Но ты уже понял, что не годятся, и новые сделать пока нельзя. Тернем бастует, пацифист… А я не хочу оставлять страну на паршивых демократов и твоего Генерала. Да и в году 20-м дел невпроворот. Жалко бросать! Представляешь, Келюс, Деникин на белом танке въезжает в Главную Крепость! Почти по Кабакову…
– Значит, экспериментируешь? – усмехнулся Николай, пытаясь вывести двойника из равновесия, но тот лишь укоризненно покачал головой.
– Ни в коем случае. Если бы ты знал, насколько вы… мы, люди слабы! Если бы не я, и не такие, как я… Неужели ты думаешь, Лунин, что злые бесхвостые обезьяны сами научились разжигать огонь? А когда их научили, они первым делом стали поджигать соседский дом. Платон с ума сошел, когда понял, во что эти люди могут превратить самое идеальное общество! Ладно, об этом позже… А теперь слушай. Я тебя заманил, чтобы без помех побеседовать. Наружу мы сообщили, что таковы правила. Сейчас ты выйдешь и позовешь своих, но первым пусть войдет Алексей…
– Нужен заложник?
– Нужен, – согласился двойник, – но не заложник, я тебе уже говорил, что практика заложничества мне отвратительна. Я с ним просто поговорю… Поможешь, Лунин? Все кончится хорошо, а мы с тобой еще поработаем. Ну как?
– А никак, – улыбнулся Николай. – Ответить не могу по причине того, что ненормативная лексика… мне отвратительна. Но может, сам, бином, поймешь?
– Ты не умрешь героем, Лунин, – покачал головой Агасфер. – Тебе сделают укол, через полчаса ты станешь холодным и мертвым, но сможешь выполнять мои приказы. Твой дружок Соломатин называл этих големов яртами, но это не мистика, это наука, хотя и очень паршивая. Ты будешь страшнее, чем бедняга Корф! Твой мозг сможет работать и без твоего согласия…
Николай понял – так и случится. Он – не-живой – выйдет наружу и чуть хрипловатым голосом позовет Алексея… Но Келюс вспомнил о дхарах. Они поймут! Он не зря взял с собой друзей Фрола. Даже мертвый, он, Лунин, не станет предателем!
– Надумал? – поинтересовался Вечный, уже без всякой улыбки. Келюс кивнул – и бросился на двойника. Руки ухватились за ворот комбинезона, что-то блеснуло, горячий воздух плеснул в лицо, и он понял, что держит в руках только прорезиненную материю.
Лунин бросил на пол пустой комбинезон и стал напротив двери. У него не было оружия, и никто уже не сможет ему помочь. Николай вспомнил Варфоломея Кирилловича. Тот бы наверняка выручил, но старика рядом нет, да и нельзя всю жизнь уповать на других. Значит, настал его час. Келюс распрямил плечи, постарался усмехнуться как можно веселее…
…Ему скрутили руки, кинжал взрезал рукав комбинезона, и Николай понял, как бывает больно, когда тупая игла вонзается в предплечье…

Глава 11. Голубое пламя

Мик пришел в себя неожиданно быстро. Он был заперт в маленькой, абсолютно пустой камере, под потолком горела белым огнем мощная лампа, было очень холодно и абсолютно тихо – каменные стены и толстая стальная дверь гасили любой звук.
Отчаянье быстро проходило. Вскоре Плотников даже удивился недавней слабости. Итак, его сломали, из Мика Плотникова не получился второй Михаил Корф. Когда-то его заставляли писать докладные в первый отдел, угрожая «аморалкой» и исключением из института. Теперь пригрозили смертью – и он снова не выдержал.
Плотников понимал, что его уже никогда не простят, да и сам не пытался искать оправданий. Что ж, он трус и сволочь. Но эти, с красными рожами, тоже в этом уверены, а значит перестали его опасаться… Мик пожалел, что остался без оружия. За этим неизбежно придут, и придут скоро, пистолет с разрывными пулями был бы в этом случае очень кстати… Внезапно локоть привычно задел за твердый узкий предмет, спрятанный под левой подмышкой. Плотников невольно усмехнулся и обозвал себя болваном – егерский нож, давний прадедов трофей, был при нем. Когда-то Корф учил его надежно прятать оружие. Теперь умение пригодилось: нож с освященным лезвием не нашли, даже сам Мик забыл о нем.
Мик вынул оружие, осторожно погладил серую стальную поверхность клинка. Итак, они его уже не боятся, а значит все становится достаточно простым. Первого, кто войдет… Плотников остановил себя. Нет, пусть входят! Пусть ведут к самому Нарак-цэмпо!..
…Когда в дверь ввалились двое в камуфляже и, схватив Михаила за плечи, поволокли по узкому каменному коридору, он был уже совершенно, каменно спокоен…
Нарак-цэмпо стоял неподалеку от входа, в руках его был «уоки-токи» Мика. В рации что-то пищало и шипело. Бхот слушал внимательно, поначалу даже не обратив внимания на Плотникова. Наконец он сделал знак рукой, и один из «пятнистых», щелкнув каблуками, удалился. Второй остался стоять рядом.
– Плотников, – в голосе Нарак-цэмпо слышалась беспокойство, – ты должен сказать им, что у вас все в порядке. Они уже несколько раз пытались с вами связаться.
– Хорошо, – легко согласился Мик, не двинувшись с места, – но сначала я хочу увидеть Лунина. Иначе ничего не будет.
– Зачем тебе Лунин? Ты что-то осмелел, Плотников!
– Полковник Плотников, – сухо поправил Мик. – Убьете меня – ни черта у вас не выйдет. Ведь с Луниным сорвалось, правда? А не убьете – я вас заложу Вечному. Поглядим, чего он скажет!
– Вы неблагодарны… господин полковник, – Нарак-цэмпо перешел на «вы». – Я, может быть, излишне старался… убедить вас, но ведь я действовал по приказу того, кого вы так странно назвали. Для вас могло все кончиться значительно хуже. Ладно, поглядите на своего Лунина!
Он кивнул «пятнистому», и тот, взяв Михаила за плечо, провел его в комнату за стальной дверью. Мик вошел и замер. Келюс лежал на полу, глаза закрыты, лицо бело, как мел…
– Николай! Келюс! – Плотников присел, осторожно дотронулся до холодной безжизненной руки. Глаза Лунина медленно открылись, еле заметно шевельнулись губы.
– Не разговаривать! – прохрипел ярт, но Мик все же успел услышать: «Красный выключатель… экран… красный…»
Плотников медленно встал и внезапно для самого себя перекрестился.
– Прости, Николай!
«Пятнистый» уже тащил Плотникова из комнаты. Тот не сопротивлялся. Красный выключатель защитного экрана… Если бы еще знать, где он, этот выключатель!
– Убедились? – поинтересовался Нарак-цэмпо, когда Мика вновь поставили перед ним. – Ваш друг был неблагоразумен. Ладно, господин Плотников, я включаю радио. Скажете, что Лунин сейчас присутствует при демонтаже главной установки. И не вздумайте шутить, иначе будете лежать рядом с ним! С Агасфером я как-нибудь объяснюсь…
Он включил рацию и поднес ее к лицу Мика. Ярт по-прежнему держал его за плечо, Михаил скосил глаза и вдруг увидел за поясом у бандита большой черный пистолет, тот самый, что Глебов вручил ему. Мик закусил губу, собираясь с силами, затем вздохнул и проговорил в мембрану передатчика:
– Я Плотников. Слышите меня? Прием…
– Плотников? – послышался голос Глебова. – Наконец-то! Что там у вас происходит?
– Здесь все в порядке, – как можно спокойнее ответил Мик, почувствовав, как разжались пальцы, сжимавшие плечо. Нарак-цэмпо одобрительно кивнул.
– Что значит, в порядке? – возмутился передатчик. – Объясните немедленно!
– Повторяю, все в полном порядке, – Мик медленно поднес правую руку к расстегнутому вороту комбинезона. – Мы оба в плену. Прощайте!..
«Пятнистый» вновь схватил его за плечо, Нарак-цэмпо щелкнул выключателем, прерывая связь, но в руке Михаила уже блеснула сталь. За долю секунды он понял, что не достанет до старика. Мик подался вперед и резким выпадом вонзил нож в грудь ярту. Тот удивленно открыл рот, захрипел, Мик вырвал нож и ударил вторично – туда, где у людей бьется сердце…
…Нож он теперь держал в левой руке, правая сжимала вырванный из-за ремня упавшего бандита пистолет. Нарак-цэмпо медленно пятился назад, лицо его оставалось бесстрастным, но Мик вдруг понял, что старик боится. Плотников усмехнулся и не спеша прицелился прямо в переносицу бхота, но выстрелить не успел. Нарак-цэмпо резко взмахнул рукой – и внезапно исчез.
Мик резко обернулся. Сзади лежало неподвижное тело в пятнистом комбинезоне. Больше в зале никого не было. Плотников понимал, что наружу его не пустит защитный экран, дверь напротив входа ведет вглубь объекта, где полно «пятнистых». За дверью справа лежал Келюс. Оставалась дверь слева…
Там было заперто, и Михаил что есть силы ударил тяжелым ботинком по металлу. Дверь тут же открылась, и в проеме показалась красная рожа с мертвыми застывшими глазами. Мик выстрелил сразу – разрывная пуля снесла череп, забрызгав Плотникова сгустками холодной крови. Он спокойно вытер лицо рукавом, перешагнул через корчившегося на полу ярта и вошел в помещение. Мик не ошибся – почти всю противоположную стену занимал огромный пульт, над ним светился экран, и все это было очень похоже на пункт управления Каналом, с которым Плотников был хорошо знаком.
«Пятинистых» было трое. Один сидел за пультом, другие уже вскакивали с мест, направляя на Мика короткоствольные автоматы. Михаил выстрелил – пуля, попав, одному из краснорожих в плечо, напрочь оторвала руку. Плотников снова нажал на спуск, и второй ярт рухнул с простреленной головой. Мик усмехнулся, вновь поднял пистолет и спокойно, словно все происходило в тире, снес череп ярту с оторванной рукой и всадил две пули в затылок сидевшему за пультом.

В комнате стоял мерзкий запах неживой крови, ботинки хлюпали в черно-красной луже, и Мик подумал, что пару часов назад его бы наверняка стошнило. Но теперь его интересовал пульт. Плотников, пожалев, что не успеет разобраться в мудреной технике, стал искать глазами красный выключатель. Внезапно совсем рядом послышался хриплый звук. Кто-то, кого он в горячке не заметил, стоял в углу комнаты и смеялся. Мик резко повернулся и увидел знакомую фигуру в пальто и глубоко надвинутой на глаза шляпе.
«Сиплый, – промелькнуло в голове, – тот, что убил Фрола!..»
Рука с пистолетом была уже на уровне глаз, палец лег на спуск, но Сиплый небрежно дернул кистью, и оружие упало на пол. Мик отскочил в сторону, массируя мгновенно заледеневшую руку, тип в шляпе вновь засмеялся и не спеша шагнул вперед. Плотников рванулся к выходу, но опоздал – Сиплый уже перегородил путь.
– Хорошо стреляешь! – проскрипел жуткий нечеловеческий голос. – Соломатин был не так проворен.
Михаил понимал, что шансов у него нет. Он еще раз взглянул на пульт и увидел наконец-таки красный выключатель. До него было несколько шагов, но Плотников знал, что не успеет.
– Надо было сразу выключать экран, – понял его Сиплый, – а не дергаться, мальчишка!
– Ну ты, козел! – процедил Мик, доставая нож. – Сними шляпу, а то рогов не видно!
Сиплый вновь захрипел – в этот день его тянуло на смех – и не спеша сдвинул шляпу на затылок. Мертвое страшное лицо смотрело на Плотникова. Мик отшатнулся. Не соображая, что делает, он уткнулся затылком в стену, выронил нож и вдруг почувствовал, как по щекам текут слезы. В этот день ему довелось выпить чашу до дна…
– Дядя Майкл, – жалобно произнес он. – Ну почему так, а? Почему именно ты?
– Ты меня знаешь? – в страшном голосе Сиплого послышалось удивление. Он даже остановился, и мертвое лицо Михаила Корфа смотрело прямо на белого, как мел, правнука. – Ты назвал меня дядей? Забавно… Не знал, что у меня был племянник!
– Я не племянник. Ты был моим прадедом. Ты Михаил Корф… Неужели даже этого не помнишь?
– Михаил Корф, – равнодушно повторил Сиплый. – Не помню. Впрочем, это все равно…
– Значит, ты прочел заклинание! – прошептал Мик и вдруг понял, что другого пути остановить Сиплого у него нет. Вечный круг зла – ловушка для святого Иринея… Он оглянулся в последней надежде на спасение, но выхода не было. Сиплый, постояв несколько секунд, начал медленно доставать из висевшей на поясе кобуры пистолет.
– Стой!
Голос Мика прозвучал холодно и властно. Сиплый на мгновение замер, и Михаил медленно начал читать переписанное из старинной книги и сразу же врезавшееся в память заклинание. Выговорив последнее слово, он глубоко вздохнул, но вдруг почувствовал, что легкие уже не ловят воздух. Сердце замерло, к горлу подступил холод…
Сиплый не двигался, глаза его были закрыты, лишь веки еле заметно подергивались. Вдруг лицо дрогнуло, нервно дернулся рот, исчезла мертвая неподвижность, и на Мика взглянули живые, знакомые глаза.
– Мик, мальчик… Зачем же ты это сделал?
– Дядя Майкл! – прошептал Плотников. – Все-таки узнал…
– Мик… Зачем ты…
Голос оборвался, тело в сером пальто с глухим стуком завалилось набок. Михаил отвернулся, чтобы не видеть то, во что за несколько секунд превратилось тело прадеда…
– …Ты дурак, Плотников! – Нарак-цэмпо уже стоял посреди комнаты. – Чего ты добился? Теперь вместо прадеда мне будет служить правнук.
Мик медленным, вялым движением поднял с пола пистолет и навел на старика. Нарак-цэмпо вздернул узкие тонкие губы в усмешке и, повелительно взмахнув ладонью, пропал.
– Жаль… – проговорил Михаил, чувствуя, что с ним происходит что-то страшное. Разум боролся, но тьма уже заливала сознание. «Красный выключатель, – вспомнил он, – я должен выключить экран…»
Мик спрятал пистолет, поднял с пола холодный тяжелый нож, сунул его за пояс и, шатаясь, добрел до пульта. Рука уже тянулась к красному выключателю, когда он услыхал: «Стой!» – и замер.
– Стой! – повторил голос. – Отойди от пульта. Брось оружие!
Рука потянулась к ножу, Михаил ощутил холод освященной стали, и на мгновение разум прояснился. Плотников помотал головой и, резко бросившись вперед, нажал выключатель. Затем, отблеском сознания сообразив, что экран могут включить снова, схватил автомат убитого ярта и навел на пульт.
– Стой! – вновь зашелестел сухой повелительный голос. – Не смей!..
Но Мик уже нажал на спусковой крючок. Очередь разнесла экран, пули пробили пульт. В комнате запахло озоном и горелой проводкой.
– Все, – вздохнул Мик, – уже не включат…
Он зашатался, схватился за голову и вдруг понял, что забыл свое имя. Значит, сейчас он исчезнет. Он станет нелюдем и будет стрелять по своим товарищам. Яртов не берут даже пули…
Ладонь сжала рукоять егерского ножа, и Плотников вспомнил, что освященная сталь убивает краснорожих. Убивает, если попасть прямо в сердце. Мик выхватил нож, приставил к груди… «Я так ничего и не успел, – вдруг подумал он. – Или все-таки…»
Беспамятство вновь затопило сознание, и Михаил, боясь опоздать, резко надавил на рукоять. Сталь легко вошла в тело, на мгновение стало невыносимо больно, но затем боль исчезла, сгинула охватившая его тьма, и Мик увидел сильный, невыносимо яркий свет…

– …Есть! – крикнул Ухтомский, сдергивая с плеча автомат. На фоне побелевшего предрассветного неба темный провал, на месте которого только что светилось переливающееся пламя, казался особенно зловещим.
– Вперед! – Глебов спрятал бинокль. – Перебежками! Бить по всему, что движется!..
В тоннеле было тихо, только в глубине слышались отдаленные шаги и глухие отзвуки голосов.
– Не бежать! – приказал полковник. – Идти быстрым шагом!
Ухтомский был в первой шеренге, рядом с Алексеем и каким-то незнакомым офицером. Сзади шли дхары, и Виктор, вспомнив, что у Анха и Лхаста нет автоматов, невольно покачал головой. В бою князь верил только оружию.
Минут пять двигались без помех, но внезапно впереди блеснула вспышка, и автоматная очередь прошла прямо над головами. В ответ полыхнуло пламя – разрывные пули веером ушли в темноту. Там что-то упало, вновь ударила очередь, но еще один залп скосил невидимого врага. Свет фонарей упал на корчившиеся на полу окровавленные тела в пятнистой униформе. У кого-то не выдержали нервы, и очередь ударила прямо в грудь одному из недобитых. Во все стороны брызнули сгустки темной крови, разрывные пули разнесли грудную клетку, оторванная верхняя часть тела откатилась в сторону, но разорванный пополам труп продолжал судорожно дергаться…
Впереди уже блеснул свет – зал с тремя дверями был рядом, но тут из каменных стен стали медленно выползать стальные створки ворот. Они ползли неуверенно, рывками и вскоре остановились, так и не сомкнувшись. До ворот оставалось не больше десяти шагов, когда шедший впереди Глебов предостерегающе поднял руку. Отряд остановился, и в ту же секунду из-за полузакрытой стальной створки вылетел ребристый корпус гранаты. Ухтомский за долю секунды успел представить, что может наделать взрыв в узком тоннеле – граната была осколочная, из тех, что рекомендуется использовать только из укрытия. Он упал ничком, прямо перед замершей ребристой смертью, схватил корпус гранаты, показавшийся холодным, словно лед, и швырнул обратно – прямо за одну из стальных створок. По тоннелю прогрохотало, послышался свист осколков, врезавшихся в каменные стены, из-за полузакрытых ворот вылетели окровавленные клочья зеленой ткани… Ухтомский встал, чуть пошатываясь, поднял автомат и глубоко вздохнул.
– Вперед! – услыхал он голос Глебова. Виктор на мгновение замешкался и тронулся с места только тогда, когда первые спецназовцы уже ворвались в зал. Анх осторожно тронул его за плечо, но князь покачал головой и шагнул вслед за остальными.
– …Пусто! – заметил Алексей, с любопытством осматриваясь. Ухтомский тоже огляделся, решив, что летчик не совсем прав. У самых ворот кровавая лужа обозначила того, кто пытался кинуть гранату, еще одно тело в пятнистом комбинезоне лежало посреди зала.
– Ушли, – в голосе Глебова звучала досада. – Проверьте…
Это относилось к стальным дверям. Один из спецназовцев заглянул за одну из них и тут же отпрянул.
– Там… – он не договорил и молча указал на полуоткрытую дверь.

Уже через несколько секунд ботинки вошедших были забрызганы темной, резко пахнущей кровью. Тела лежали всюду, некоторые продолжали конвульсивно содрогаться. Мертвый погасший пульт был наискось прошит автоматной очередью…
– Наш, – негромко сказал кто-то, указывая на застывшее неподалеку от пульта тело в темно-зеленом комбинезоне. Погибший лежал в странной позе, согнувшись и держа сжатые руки у сердца. Ухтомский взглянул на тело и сразу, даже не видя лица, узнал того, кто нашел смерть в этом страшном месте.
…Руки Мика, сжимавшие рукоять ножа, едва удалось оторвать и развести вдоль тела. Стоявшие рядом удивленно переглянулись – в грудь Плотникова был глубоко всажен егерский клинок. Ухтомский, все еще надеясь на чудо, пощупал запястье, но тут же отпустил холодную, уже начавшую коченеть руку. Он заглянул в лицо Мика и невольно вздрогнул – искаженные, неузнаваемые черты говорили о мучительной агонии, и только широко раскрытые глаза были удивительно чисты и спокойны.
Спецназовцы обыскивали соседние помещения, а Виктор все еще стоял у тела Плотникова. Губы беззвучно шевелились – штабс-капитан читал молитву. Внезапно он почувствовал, как кто-то осторожно прикасается к плечу. Виктор обернулся и увидел растерянного Алексея. Летчик пытался что-то сказать, но каждый раз нерешительно замолкал.
– Вы… кажется, капитан Ухтомский? – наконец проговорил он. Виктор молча кивнул, и Алексей указал куда-то в сторону двери.
– Лунин? – понял Ухтомский и, не дожидаясь ответа, бросился из залитой кровью комнаты.
…Келюс лежал на спине, глаза его были закрыты, лицо побледнело, покрылось трупной желтизной. Один из офицеров держал Николая за руку, тщетно пытаясь нащупать пульс.
– Не надо, – негромко произнес полковник Глебов, стоявший рядом. – К сожалению, ясно…
– Он не ранен, товарищ полковник, – растерянно произнес тот, – только на плече какой-то след.
– Пошли, – распорядился Глебов, – там есть третья дверь.
Спецназовцы вышли из комнаты. Возле тела остались четверо – Глебов, Ухтомский и дхары.
– Останетесь здесь, с ними, – полковник кивнул на Анха и Лхаста, – у них нет оружия. Да и хватит с вас…
Ухтомский дисциплинированно смолчал. В другой ситуации он, может быть, и возразил бы старшему по званию, но сейчас штабс-капитан был слишком подавлен.
– Дальше у них энергетическая установка, – продолжал Глебов, – где-то там должен быть и скантр. Эх, послали мальчишку!
Он скривился, покачал головой и вышел.
– Асхары ушли, – негромко проговорил Лхаст. – Поглядим…
Он склонился над Келюсом и осторожно провел рукою над безжизненным лицом. Анх присел рядом.
– Но ведь пульса-то нет, – вздохнул Ухтомский. – Оставьте, господа!..
– Не спешите, гэгхэн, – возразил Лхаст и стал расстегивать пуговицы лунинского комбинезона, – пульс есть, но очень медленный.
– Есть? – обрадовался Виктор, но тут же осекся. – То есть, как это медленный?
– Надо послушать сердце…
Внезапно он замер и быстро указал на что-то Анху.
– Мвэри!.. – прошептал тот. – Эрво-мвэри! Гэгхэн Гхел-та…
– Гэгхэн Гхел-та… – тихо повторил Лхаст.
– Что такое, господа?
Виктор уже успел заметить то, что поразило дхаров, – небольшой кружок-шестеренку на груди у Келюса. Он удивился, что такой интеллигентный человек, как Лунин, ходил с татуировкой, но объяснил это неведомыми ему традициями правнуков.
– Знак Гхела, – повторил Лхаст по-русски.
– То есть? – Виктор внимательно осмотрел четкий рисунок.
– Высокое Небо жестоко карает дхаров, – покачал головой сын Вара. – Мы не уберегли посланного нам эннор-гэгхэна. А теперь теряем того, кого он оставил нам – Носителя Знака…
– Объяснитесь, господин Лхаст! – рассердился князь. – Бог с ним, с этим знаком! Что с Николаем?
Лхаст не ответил и резко провел рукой над самым лицом Лунина. Веки Келюса дрогнули и медленно открылись. Ухтомский взглянул ему в глаза и тут же отпрянул. Он не узнал Николая. Взгляд того, кто лежал перед ним, был незнаком и страшен.
– Можете поговорить с ним, гэгхэн, – Лхаст отошел в сторону. Превозмогая страх, Виктор присел на корточки и, волнуясь, проговорил:
– Николай! Это я, Ухтомский. Вы меня узнаете?
– Да… – голос был тоже незнакомый, хриплый. – Виктор… Узнаю… Глебов ошибся – Нарак-цэмпо ушел другим ходом. В этой комнате… Лист напротив двери…
– Господи! – пробормотал Ухтомский. – Да помогите же кто-нибудь!
– Успокойтесь, гэгхэн, – Лхаст провел рукой над лицом Николая, и оно сразу же стало спокойным и тихим. – Пусть отдохнет. Потом мы постараемся ему помочь.
– Да, конечно, – Ухтомский встал и растерянно огляделся. – Сейчас, господа. Минутку…
Он немного постоял, собираясь с силами, а затем решительно тряхнул головой, в глазах зажглись злые огоньки.
– Ушел, значит? Не уйдет, Николай… Клянусь!
Виктор подошел к закрывающему стену листу и постучал. Ему ответило глухое эхо. Князь хмыкнул, что есть силы дернул за край, но лист даже не шелохнулся.
– Гранату бы, – Ухтомский огляделся, покачал головой, – а лучше бы связку.
– Не надо, гэгхэн, – Анх расстегнул верхние пуговицы комбинезона, легко взмахнул руками, как бы пробуя их гибкость, и ухватился за края металлического листа. Ухтомскому на мгновение почудилось, что дхар стал выше ростом на целую голову, а вместо рук мелькнули страшные когтистые лапы. Послышался треск отдираемого металла. Виктор невольно протер глаза и облегченно вздохнул – Анх снова стал прежним, лишь комбинезон на плечах треснул, а металлическая пластина, каким-то чудом оказалась в его руках. Дхар легким движением отбросил ее в сторону и отступил.
– Однако… – пробормотал Виктор. В стене темнело отверстие, откуда несло холодом и сыростью. Князь поправил автомат, пересчитал запасные рожки и поглядел на безоружных дхаров.
– Не беспокойтесь, гэгхэн, – понял его Лхаст. – У нас свое оружие.
– Хорошо. Пошли! Я – первый.

Проход был узок, своды смыкались над самой головой, и временами дхарам приходилось наклоняться. Виктор быстро шел впереди, держа автомат наготове. К счастью, темнота не была полной – проход освещался небольшими тусклыми лампами. Пару раз все трое останавливались и прислушивались, но даже чуткие дхары поначалу не могли ничего разобрать.
– Ярты далеко, – заметил наконец Лхаст, – след слабый. Они спешат, гэгхэн. Но что-то тут не так…
– Засада? – нахмурился Ухтомский. – Черт, тоннель узкий…
– Это не ярты, – в голосе Анха Виктор уловил растерянность, – здесь есть еще кто-то…
Минут через десять тоннель стал расширяться, лампы попадались теперь чаще, в затхлом сыром воздухе повеяло свежестью. Но дхары совсем не обрадовались тому, что можно выпрямиться в полный рост. Они стали то и дело останавливаться, пока, наконец, удивленный Ухтомский не потребовал объяснений.
– Дальше нельзя, гэгхэн, – вздохнул Лхаст. – Даже дхарам.
Он замолчал и отвернулся. Князь пожал плечами и посмотрел на Анха. Тот отвел взгляд:
– Мы все погибнем, гэгхэн – и погибнем зря. Надо возвращаться.
– Я ходил в штыковую на пулеметы, – сухо ответил Ухтомский. – Там, откуда мы пришли, лежат Михаил и Николай. Можете возвращаться, господа!
– Хорошо, гэгхэн. Мы согласны погибнуть вместе с потомком Ранхая…
Ухтомский не ответил и двинулся дальше. Предохранитель был снят, палец лежал на спусковом крючке, но в тоннеле по-прежнему было тихо. Проход все расширялся, и внезапно впереди блеснул свет.
Они стояли у входа в большой круглый зал. Где-то под высокими сводами было прорублено небольшое окошко, сквозь которое сочилось неяркое утреннее солнце. Ухтомский удивленно осмотрелся – то, что он видел, ничем не походило на помещение современной станции. Зал был украшен грубо вырубленными в сером камне приземистыми колоннами, в стенах зияли ниши, а между ними стояли, словно вырастая из камня, странные скульптуры, не похожие ни на людей, ни на животных. Лица – или морды – имели по три глаза, пасти щерились рядами острых клыков…
– Здорово! – невольно восхитился Виктор. – Экий декаданс!
Дхары молчали. Внезапно Лхаст поднял руку. Анх тоже прислушался, вздрогнул и невольно сделал шаг назад.
– Он здесь – негромко произнес сын Вара. – Нам не уйти…
– Кто? – поразился Ухтомский, сжимая в руках автомат и осторожно водя стволом перед собой. – Господа, что за паника?
– Гургунх-эр… Автомат не поможет, гэгхэн.
Виктор хотел возразить, но вдруг заметил, что одна из странных скульптур дрогнула. Посыпались камни, по стенам зазмеились тонкие трещины, и низкая приземистая фигура начала отрываться от скалы. Еще ничего не понимая, Ухтомский рывком поднял автомат и нажал на спуск. Огоньки разрывов прошлись по скале, но чудовище уже освободилось из каменного плена и медленно двинулось прямо на дхаров. Глаза его были закрыты, страшная пасть скалилась, словно предвкушая близкую добычу. Еще одна очередь взбила каменную пыль, и тут Виктор увидел, что куски камня начинают отваливаться, а из под них тускло блеснуло что-то черное, похожее на застывшую смолу. Ухтомский снова нажал на спуск и опустил бесполезное оружие – пули отскакивали от черной блестящей кожи, не оставляя даже вмятин. Чудище было не выше дхаров, но во много раз крепче, с неправдоподобно широкими плечами, мощными столбами ног и короткими, почти квадратными руками. От гургунх-эра несло холодом и могильной сыростью. Ухтомский всмотрелся и вдруг понял, что черная шкура чудовища вовсе не из камня и не из металла, как ему показалось вначале. Она была живой – то и дело подергивалась, по ней пробегали легкий волны, словно тело наполнили тяжелой ртутью.
– Куда мне стрелять? – выдохнул штабс-капитан, всматриваясь в надвигавшуюся смерть. – Не железный же он!
– В глаза, гэгхэн, – тихо ответил Лхаст. – Но он откроет их только в последний миг.
– Гоголя начитались, господа! – дернул щекой Ухтомский, понимая, что надо уходить. Он обернулся и похолодел – отступать было некуда. Там, где только что темнел проход, темнела ровная поверхность скалы.
– Возьмите меч, гэгхэн, – внезапно сказал Лхаст, протянув Виктору длинный узкий сверток, который все это время держал в руках. – Что бы ни случилось, в руках гэгхэна должен быть меч. Это Бхата Ак…
Ухтомский послушно взял сверток, сбросил плотную ткань и достал из потемневших от времени кожаных ножен легкий клинок из темного неизвестного металла. Костяная рукоять была сделана, казалось, специально для узкой тонкой руки князя.
– Значит, в штыковую? – улыбнулся он. – Это дело!
Дхары молчали. Ухтомский несколько раз махнул мечом в воздухе, пробуя оружие.
Гургунх-эр надвигался, словно гора, его короткие квадратные клешни не спеша поднимались, на бесформенных ладонях медленно вырастали кривые пальцы с черными изогнутыми когтями… Ухтомский оглянулся. Чудовище прижимало их к стене, проход, которым они прошли, исчез, но на другой стороне зала темнело черное отверстие второго выхода.
– Вдоль стены! – крикнул он, не оборачиваясь. – К выходу! Уходить по тоннелю! Анх, возьмите оружие!..
Дхары переглянулись, Анх поднял с пола автомат, но ни он, ни Лхаст не сдвинулись с места.
– Выполнять!
В голосе князя прозвенел металл. Дхары переглянулись и стали медленно пробираться вдоль стены. Ухтомский держал меч двумя руками, медленно вращая лезвием. Гургунх-эр был уже близко, черные когти тянулись к Виктору, но в движениях чудовища чувствовалась неуверенность.
– Так! – стал вслух рассуждать Ухтомский, медленно поводя мечом. – Дотянуться – не дотянешься, лапы коротки, сударь. Значит, главное – не дать прижать себя к стене…
Звук собственного голоса подбодрил. Князь сделал быстрый выпад, ударив клинком по когтистой лапе. Меч отскочил, и Виктор с трудом удержал его в руках. Казалось, он ударил по каменной глыбе. Из пасти гургунх-эра послышался низкий утробный рык, чудовище взмахнуло лапами, пытаясь отбросить противника к стене. Князь отскочил, поднырнул под самыми когтями монстра и, оказавшись сбоку, ударил снова. Клинок скользнул по черной шкуре, высекая искры. Виктор еле успел отскочить, а гургунх-эр с неожиданным проворством развернулся и шагнул вперед. Вновь послышался рык, и два глаза на плоском черном лице начали медленно открываться. Третий, посреди лба, оставался закрытым.
– Ну-с, господин Вий, – пробормотал Виктор, уклоняясь от черных когтей и продолжая вращать мечом, – включаем прожектора?
Гургунх-эр вновь открыл клыкастую пасть. Теперь он не рычал – ревел, сотрясая каменные своды. Звук был физически ощутим, на мгновенье Ухтомского прижало к полу, он резко выпрямился, и взгляд его встретился с горящими белым огнем глазами гургунх-эра.
В первую секунду Виктору показалось, что он ослеп. Не глядя, сделал выпад, стараясь не подпустить врага, меч ударился о что-то твердое, но штабс-капитан ничего не замечал, не в силах оторвать взора от слепящего света. Через мгновение он понял, что видит. Вместо черного чудища перед ним сияла пустота, в центре которой клубилось что-то темное и бесформенное. Но вот из хаоса соткался тугой черный узел. Миг – и он распрямился черной змеей с горящими красными глазами. Маленькая треугольная голова дергалась то вправо, то влево, узкое тело сплеталось кольцами… Князь понял, что аспид сейчас прыгнет, на какой-то мог ощутил ужас, но ужас тут же сменился злостью. Ухтомский прикинул расстояние, чуть подался назад и, закрыв глаза, вслепую, ударил Черным Мечом туда, где была голова аспида.
Клинок уткнулся во что-то твердое, но это была не поверхность камня. Послышался отчаянный, полный боли и тоски, вой. Виктор открыл глаза. Гургунх-эр стоял совсем рядом, страшные лапы с черными когтями тянулись вперед, но чудовище не двигалось – Черный Меч глубоко вошел в грудь монстра, как раз слева, где у людей бьется сердце.
– Попал, – понял Виктор. – А как же змея? Однако…
Удивляться было некогда. Гургунх-эр стал валиться вперед, он был тяжел, словно глыба гранита, но Виктор стоял ровно, держа двумя руками рукоять Черного Меча. Вой стих, и Ухтомский увидел, как гаснет белый огонь в глазах чудища, а веко третьего глаза начинает мелко дрожать. И вот глаза погасли, но тут открылся третий – на лбу. Он горел темно-красным пламенем, словно наполненный кипящей кровью. На мгновенье Виктору показалось, что кто-то, скрывшийся за черной шкурой, шлет ему прощальное проклятье. Но это продолжалось лишь какой-то миг, кровавый глаз закрылся, по коже пробежали глубокие трещины с рваными краями. Секунда – и Черный Меч вырвался из распадавшегося тела. Гургунх-эр исчез – груда камней обрушилась прямо под ноги Ухтомского. Чудовище обратилось в твердь, из которой вышло. Штабс-капитан перевел дух и опустил сразу ставший тяжелым Бхата Ак. Невыносимо хотелось курить…
– Вы убили его, гэгхэн! – Лхаст уже стоял рядом, с ужасом и восторгом глядя на рассыпавшиеся камни. – Вы победили подземную смерть! Вы…
– Полно, – вздохнул Ухтомский, отдавая меч дхару. – Экий, скажу вам, бред!..
Внезапно он замер. В глубине тоннеля, отчетливо прогремела автоматная очередь. Затем автоматы ударили снова, послышался глухой разрыв гранаты. Где-то неподалеку шел бой.
– Вперед, господа! – Ухтомский выхватил у Анха автомат и бросился к проходу. Уже у самого входа в тоннель он оглянулся. Груда камней исчезла, а там, где минуту назад была глухая скала, вновь темнело черное отверстие…
Тоннель становился все шире, вдали уже был виден свет. Поначалу Виктору показалось, что это светит солнце, но вскоре он понял, что ошибся. Свет был ярко-голубой, не походивший ни на что, виденное ранее. Голубое зарево приближалось и одновременно все слышнее становились звуки стрельбы.
– Стой! – скомандовал Виктор, затем подождал, пока восстановится дыхание, и осторожно выглянул из-за угла…
…Еще один зал, но совсем другой. Ни каменных колонн, ни жутковатых статуй – ровные стены возносились на огромную высоту, каменный пол тускло поблескивал полированным серым мрамором. На другой стороне, напротив входа в тоннель, виднелись вырубленные в скале ступени, уходившие высоко вверх… Все это Виктор заметил уже после. В первую секунду он смотрел только на то, что было в центре. Из круглого колодца, обложенного по краям белым металлом, вырывался ровный столб голубого света. Яркий, но не слепящий глаза, он, выйдя из недр земли, поднимался вверх полупрозрачной голубой колонной и терялся где-то под сводами. Свет переливался, голубые отблески падали на стены и казалось, что в зале звучит негромкая светлая мелодия.
Но времени любоваться чудом не было. У колодца стоял Нарак-цэмпо, трое яртов заслоняли его, стреляя из короткоствольных автоматов куда-то вверх, в сторону каменной лестницы. Чуть впереди на мраморном полу корчились двое «пятнистых». Еще один стоял рядом с Нарак-цэмпо, автомат был заброшен за спину, руки сжимали большой черный цилиндр…
«Скантр, – понял Ухтомский. – А кто же там, наверху?»
Ярты стреляли без перерыва, останавливаясь лишь для того, чтобы вставить новые магазины. Огонь со стороны лестницы постепенно стихал. Ярты, продолжая вести огонь, начали медленно передвигаться по каменным ступеням.
Автомат Ухтомского ударил внезапно. Один из «пятнистых» рухнул с простреленным черепом, двое других обернулись. На Виктора смотрели страшные мертвые лица с пустыми, тусклыми глазами. Ярт с черным футляром по-прежнему не двигался. Ухтомский нажал на спуск, автомат дал короткую очередь и замолчал. Ухтомский сплюнул с досады, полез в подсумок за последним магазином…
– Не надо, гэгхэн, – Лхаст расправил широкие плечи и неспешно вышел на середину туннеля. – Теперь очередь наша.
Дхары стали плечом к плечу. Ярты на мгновение замешкались, затем стволы повернули в их сторону. Анх резко махнул рукой – один из автоматов звонко ударился о камень. Ярт отскочил, но под невидимым ударом Лхаста рухнул на пол. Еще один удар заставил попятиться невозмутимого Нарак-цэмпо. «Пятнистый» с трудом приподнялся, поднял с пола оружие, но тут сверху ударила длинная очередь, и чья-то меткая пуля пробила ярту сердце.
Нарак-цэмпо что-то тихо сказал тому, кто держал скантр. «Пятнистый» передал черный цилиндр бхоту, а сам сорвал с плеча автомат. Анх взмахнул рукой – тело ярта, прокатившись по гладкому полу, беззвучно рухнуло в колодец. На мгновенье синяя колонна дрогнула, но тут же вновь заструилась ввысь.
Последний бандит успел поднять автомат. Пули просвистели над головой Лхаста, но в следующую секунду оружие уже лежало на полу, а ярт едва держался на ногах, шатаясь под незримыми ударами. Наконец, он поскользнулся и рухнул. Лхаст недобро усмехнулся, высоко поднял сцепленные руки и резко их опустил. Тело ярта дернулось, по камню потекла густая кровь. Виктор покачал головой: голова бандита была не просто разбита – раздавлена, словно под тяжестью многотонной глыбы.
Ухтомский, не торопясь, вышел из тоннеля, держа автомат наизготовку. Нарак-цэмпо не двигался, лишь слегка повернул голову, его узкие глаза бесстрастно смотрели на штабс-капитана. Сверху, с высоты каменной лестницы, послышался радостный вопль и стук шагов.
– Скантр… – негромко проговорил Виктор, протягивая руку. Нарак-цэмпо не сдвинулся с места.
– Скантр!
Ухтомский не боялся бхота и был почему-то уверен, что тот не посмеет спорить. Нарак-цэмпо зашипел, взгляд блеснул ненавистью, но рука уже протягивала черный футляр. Виктор вырвал тяжелый цилиндр и поспешил отскочить в сторону.
– Я уйду, – тихо проговорил Нарак-цэмпо. – А ты, дхарский бастард, останешься здесь.
Он дернул правой рукой, худые пальцы задвигались, медленно сжимаясь, и Ухтомский почувствовал, как что-то острое врезалось ему прямо в грудь. Невидимые клинья вдавливались между ребер, кожа лопнула, под комбинезоном заструилась кровь. Виктор зашатался, но устоял.
– Я тоже знаю ваши дхарские фокусы! – Нарак-цэмпо скривил губы в злобной усмешке, вновь сжал пальцы. – Умри, последний князь Ухтомский!
Кровь лила потоком, в глазах потемнело, но внезапно Виктор почувствовал, что невидимые клинья исчезли. Нарак-цэмпо, зашатавшись, стал пятиться. Ухтомский оглянулся на дхаров, но те застыли, устремив взгляды к подножию каменной лестницы. Там стоял высокий чернобородый парень в старой штормовке, из-под которой виднелся потертый зеленый свитер. На шее болтался автомат, металлические зубы блестели в мрачной усмешке, правая рука была поднята ладонью к бхоту.
– Ты… Хранитель… – прохрипел Нарак-цэмпо, и в голосе его слышался ужас. – Почему… почему ты вернулся? Кто отпустил тебя?
– А может, еще и анкету заполнить, козел?
Стальные зубы блеснули, парень легко взмахнул рукой. Нарак-цэмпо попятился, оступился и с диким воплем рухнул в колодец. Голубая волна взметнулась ввысь, зал на миг заполнился холодным кипящим пламенем…
– Спасибо, сударь! – задыхаясь, проговорил Ухтомский, без сил опускаясь на холодный камень. Дхары уже были рядом, Анх расстегивал окровавленный комбинезон, а Лхаст медленно водил сжатой ладонью над раной. Боль постепенно стихала.
– Может, перевязать? – парень в штормовке достал из кармана индивидуальный пакет и подошел поближе. – Здорово же этот чурка вас!..
– Кто вы? – выдохнул Ухтомский, все еще не понимая, откуда пришла помощь.
– Семин я. Из Южно-Крымской экспедиции. Да мы виделись…
Сверху загремели шаги, по лестнице сбежал другой бородач, пониже ростом, в такой же штормовке и с большим черным пистолетом в руке. Ухтомский вспомнил – этих двоих привели под конвоем, и Келюс отправил из куда-то в сторону горного склона…
– Живы? – поинтересовался парень с пистолетом. – Ну, коррида!.. Вы князь Ухтомский? Я Валерий, Николай обо мне, наверное, рассказывал. А это Серега Семин. Нас Николай послал к западному выходу. Вы как раз вовремя, у нас патроны кончились.
Лхаст осторожно притронулся к ране, и Виктор почувствовал, что кровотечение прекратилось. Дхар выпрямился и коротко поклонился. Анх последовал его примеру.
– Мы приветствуем Хранителя Племени! Эннах, Сергей!..
– Да чего там, – Семин скривился. – Это вы, мужики, им врезали. Просто с этим гадом у меня свой расчет.
– А ты мне ничего не говорил! – поразился бородатый самарец. – Откуда ты его знаешь?
– Знаю. Деда моего сгубил, сволочь! Они украли Голубое Пламя – так пусть в нем купаются!..
– Еще раз спасибо, господа, – Ухтомский встал, глубоко вздохнул. – Удар с тыла у вас вышел отменный… Значит, это скантр?
Штабс-капитан осторожно потрогал черный цилиндр. Внезапно его охватило странное сухое тепло, по коже заструилась энергия, а по рукавам обгоревшего, покрытого пятнами крови комбинезона поползло холодное невесомое пламя.
– Постойте, – вмешался Валерий. – Мне Келюс что-то рассказывал… Господин Ухтомский, у вас есть свой скантр, правда?
Виктор кивнул и достал из нагрудного кармана маленький тяжелый диск.
– Там, на футляре, замок. Поднесите его ближе!
Ухтомский повиновался. Послышался негромкий щелчок, половинки цилиндра разошлись в стороны…
– Неслабо! – пробормотал Валерий. Семин покачал головой, Ухтомский ахнул, а дхары изумленно переглянулись.
…Неровный белый кристалл горел ярким трепещущими светом. Внутри него что-то переливалось, бурлило, но поверхность оставалась холодной и чистой. Свет был так силен, что смотреть было больно, и даже голубая колонна в центре зала поблекла, став почти прозрачной…
– Как тебе, Сергей? – поинтересовался Валерий, рассматривал скантр. – Такое бы на Чабан-Кермене раскопать!
– Точно, – немногословно согласился тот. – И чего с ним будем делать?
Валерий почесал в затылке.
– Давайте Лунина подождем. Он эту кашу заварил, пусть и командует. Он скоро будет, господин Ухтомский?
Виктор не ответил. Бородач недоуменно поглядел на него, затем недоумение сменилось тревогой.
– Николай… жив? Ну, скажите, он жив?
– Он тяжело ранен. И он велел мне, когда найдем скантр…
Князь не договорил. Где-то далеко в глубине тоннеля послышался еле уловимый шум.
– Кто-то идет! – Виктор встал и спрятал красный диск. Створки цилиндра сомкнулись, и в зале сразу стало темнее. – Валерий, скантр надо спрятать. И сейчас же!
– Сделаем, а? – археолог повернулся к Семину, тот секунду подумал и неторопливо кивнул.
– Уходите, – Ухтомский передал Сергею тяжелый футляр. – Скорее! Надеюсь, увидимся.
– В самом скором, – пообещал Валерий. – За Луниным присмотрите.
Виктор пожал бородачам руки, Семин улыбнулся стальными коронками, и через секунду по лестнице простучали быстрые шаги…
– Господа, – Ухтомский повернулся к дхарам, – мы с вами ничего не видели. Здесь были только краснорожие.
– Мы ничего не видели, гэгхэн, – спокойно согласился Лхаст и начал аккуратно заворачивать Черный Меч в плотную серую ткань. Ухтомский присел прямо на пол и достал раздавленную пачку сигарет. Только сейчас он смог, наконец, заурить.

Из тоннеля выбежали спецназовцы и тут же замерли, в изумлении глядя на голубую светящуюся колонну. Наконец, немного придя в себя, они рассыпались по залу, держа автоматы наизготовку. К сидевшим у самого колодца Виктору и дхарам подошел запыхавшийся от быстрого бега Алексей. Ухтомский неторопливо встал.
– Мы пошли за этими разбойниками, – кивнул он в сторону трупов. – Еще один свалился в колодец.
– А Гонжабов?
– Там, – Виктор указал на светящую колонну. – Скантра, к сожалению, нет.
Алексей покачал головой.
– Мы обыскали все. Там такая установка, целый завод, прямо страшно! Но скантр они где-то спрятали. Жаль! Ну, надо уходить…
– Поищем еще? – предложил Ухтомский и принялся внимательно осматривать своды подземного зала.
– Нет. Мы тут уже не хозяева… Да, там еще одного вашего нашли. Рыжего…
Дхары переглянулись, и Ухтомский медленно перекрестился.

Обратный путь казался невыносимо долгим, может быть потому, что все время приходилось сменять друг друга у носилок, на которых лежали тела Лунина, Мика и Сержа. Двое спецназовцев были ранены, но шли сами.
Келюс был жив. В этом Виктор убедился сам, нащупав-таки медленную неровную ниточку пульса. Он встречался с подобным на фронте и знал, как бывает тонка эта ниточка. Но все же Ухтомский был готов верить в лучшее, если бы не ледяной холод, исходивший от неподвижного тела. Даже трупы не бывали так холодны…
Горный склон был залит утренним светом, сквозь серые облака проглядывало бледное осеннее небо, и люди, вышедшие из темноты тоннеля, наконец-то смогли перевести дух. Ухтомский окинул взглядом близкие горы, ровный квадрат станции, ажурные антенны на высоких решетчатых башнях и понял, что здесь многое изменилось. Это заметил и Глебов. Он забеспокоился, что-то зашептал Алексею, и отряд стал выстраиваться в ровную шеренгу перед усыпанным серыми камнями склоном.
…На вертолетной площадке стояло несколько огромных зеленых машин, рядом застыли три бронетранспортера, а вокруг все было заполнено десятками крепких парней в такой же защитного цвета форме, как у людей Глебова, но с золотыми трезубцами на головных уборах.
– Хозяева! – процедил сквозь зубы полковник. – Ну ничего, ненадолго!..
К ним подошел молодой широкоплечий мужчина с золотыми погонами. Он бросил взгляд на обгорелый комбинезон Ухтомского, на носилки с неподвижными телами и покачал головой.
– Генерал Нестеренко, – рука взлетела к околышу фуражки. – Решили малость вам подсобить.
– Сами справились, – Глебов кивнул в сторону туннеля. – Так что спасибо…
– Не за что! – Нестеренко усмехнулся, но улыбка тут же погасла. – Полковник, мы согласны закрыть глаза на то, что вы учинили на территории суверенной Украины, и отпустить вас, не поднимая скандала. Отдайте «Ядро»! Вы же понимаете, это наша собственность…
– У нас нет скантра, – на губах Глебова мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Ищите! Я не знаю, где «Ядро».
– А кто знает?
– Может быть, он, – невесело заметил полковник, кивая туда, где лежал Лунин. Нестеренко подошел и замер, глядя на застывшее пожелтевшее лицо.

Глава 12. Благословение

…Когда тьма, окружавшая его долго, целую вечность, исчезла, Келюс вдруг почувствовал, что начисто забыл все, происходившее в эти дни и недели. Там, во тьме, с ним о чем-то говорили, он с кем-то спорил, видел незнакомые и давно известные лица. Николаю казалось даже, что с ним пытались о чем-то договориться, но чем это кончилось, да и кончилось ли, уже не помнил. Он открыл глаза, увидел над собой белый потолок, заснеженные ветви высоких деревьев за незнакомым окном и понял, что жив. Рядом с его кроватью сидел тихий и мрачный Виктор Ухтомский в аккуратном белом халате поверх серого костюма. Халат бывшего штабс-капитана безошибочно свидетельствовал, что Николай находится в больнице, а заснеженные деревья за окном – что с той минуты, когда он потерял сознание, прошел не день и не два.
Лунин повернул голову и поглядел на Виктора, но тот не отреагировал, думая о чем-то своем. Келюс вдруг понял, что в его пробуждение уже перестали верить.
– Какое… какое число? – спросил он, пробуя голос. Говорить было трудно, но Ухтомский услышал и радостно встрепенулся.
– Николай! – голос был испуганным, немного растерянным. – Это… вы? Вы меня видите?
– Вот, бином! – попытался улыбнуться Келюс.
Виктор вскочил, обернулся к двери, словно хотел кого-то позвать, но затем вновь опустился на стул.
– Слава Богу! Эти коновалы еле разрешили к вам зайти! Вы были без сознания три недели, вам четыре раза переливали кровь…
– Ого! – Келюс осторожно тронул себя за руку, почувствовав слабое тепло.
– У вас тридцать два градуса, – Ухтомский виновато улыбнулся, словно сам был тому виной. – Но это все-таки лучше, чем…
Он не договорил, но Келюс понял.
– Моя кровь не годилась. Какая-то группа… резус, я в этом ничего не понимаю. Алексей дважды сдавал кровь, у него как раз ваша группа. И его сестра, ее, кажется, Стеллой зовут.
Келюс улыбнулся, вспомнив ушастую дочку Генерала. Ухтомский заметил его улыбку:
– Она тут такой шум устроила, что нас всех чуть не перестали к вам пускать. Доставала какие-то лекарства. Генерал тоже заезжал.
– Генерал… – Лунин попытался привстать. – Виктор… Расскажите!
– Вам нельзя… – Ухтомский неуверенно оглянулся. – Мы их нашли. Нарак-цэмпо убит. Крымского Филиала больше не существует. Это… – князь сделал короткую паузу, – это спрятано, как вы и говорили. Даже я не знаю, где именно…
Он коротким жестом обозначил несуществующую бороду, и Лунин понял.
– Генерал, понятно, вне себя. Его успокаивает лишь то, что эта… вещь не попала к малороссам.
– Надо демонтировать оборудование Института! – Келюс вспомнил свой разговор с Вечным. – Иначе они сумеют восстановить Канал…
– Генерал не хочет. Он сам думает восстановить Канал, чтобы эвакуировать добровольцев – и наших, и красных. И чтобы такие, как я, могли вернуться. Но я, наверное, останусь. Я ведь теперь гэгхэн дхаров, меня выбрало Великое Собрание…
– Поздравляю! Значит, бином, призвали княжить?
– Не надо, – махнул рукой Виктор. – Ну какой из меня правитель? Все делает Асх, а я вроде свадебного генерала. Даже неудобно как-то… Я ведь даже не могу управлять Дхори Архом! Правда, Лхаст и другие уверены, что есть человек, который может оживить Синий Камень – вы…
Николай так удивился, что даже попытался приподняться на кровати.
– Лежите, лежите! – остановил его Ухтомский. – Это как-то связано с вашим Знаком, но об этом после. Я был у Дхори Арха. Там мы похоронили Сержа…
– А Мик?
Ухтомский покачал головой:
– Увы… Отец его сильно сдал, а ведь казался таким здоровым. Я настоял, чтобы Михаила хоронили с воинскими почестями, как офицера.
Келюс закрыл глаза, вспомнив бесшабашного длинноволосого паренька, которого как-то привел в Дом на Набережной покойный Корф. Если бы не это, Миша Плотников до сих пор благополучно прогуливал бы занятия в Бауманке и изучал Папюса. Честный, но слабый Мик… Келюс вдруг вспомнил, что там, где его сознание блуждало в дни беспамятства, он о чем-то говорил с Плотниковым. Но о чем именно, сказать уже не мог…
– У нас много новостей, – Ухтомский неуверенно оглянулся. – Очень много, не знаю, как рассказать… Сейчас всем занимается Лидия, как вы и велели. Но об этом после, я и так вас заговорил. Мне надо идти.
– Постойте, Виктор, – заторопился Келюс. – Только скажите… Что с Олей… Ольгой Константиновной?
– У нее все в порядке! Сидела тут около вас целые дни… Она будет к вечеру, сейчас на службе. Вы даже не представляете, где она работает.
Келюс действительно не мог себе представить. Почему-то сразу подумалось о воскресной школе.
– В администрации Президента, – Виктор вздохнул. – А вот что она там делает, сия тайна, как говорится, велика есть. Все, Николай, удаляюсь, а то мне уже из-за двери дважды намекали. Похоже, эскулапы мечтают вами заняться.
Ухтомский откланялся. Его сменили два молодых энергичных врача, которые вначале заявили, что Николаю категорически запрещается разговаривать, но тут же задали такую массу вопросов, что у Келюса мелькнула мысль, что его собеседники представляют не медицину, а совсем иное ведомство. Врачи то и дело щупали пульс, цокали языками и пытались говорить на плохой латыни, пока Лунин не намекнул, что и сам понимает язык Горация и Цицерона. Лекари переглянулись, и один из них рубанул напрямую, что Николаю чудовищно повезло, поскольку после укола (тут последовало многоэтажное название, из которого Лунин запомнил лишь слова «вирус Воронина») шансов обычно ни у кого не бывает. Лунину пообещали вторую группу инвалидности, ВТЭК и обязательное переливание крови каждые две недели. Келюс понял, что это может значить, но спорить и переспрашивать не решился.
После беседы с медиками он мгновенно уснул. Когда же Николай вновь открыл глаза, рядом сидела Ольга. Вначале Лунин даже не узнал ее. Последний раз, когда они виделись, на девушке была его старая куртка и столь же старые джинсы. Теперь она была одета в темный костюм, волосы аккуратно уложены, что сразу сделало ее старше и неприступнее. Красивое лицо казалось строгим, в нем сразу стала заметна древняя аристократическая кровь.
– Я проснулся, – сообщил Келюс не без робости.
– Коля! – ахнула девушка. – Коля…
На глазах ее показались слезы, но она сдержалась, заставив себя улыбнуться, и легким мгновенным движением прикоснулась к руке Николая.
– Холодная… – понял Лунин. – Извините, Ольга, я теперь вроде, бином, земноводного…

Его выписали через три дня. Николай понял, что врачи ничего больше не смогут сделать. Его будут поддерживать постоянными переливаниями до тех пор, пока чужая кровь не начнет отторгаться организмом. А то, что такой предел может наступить, ему после долгих недомолвок все же сообщили. Правда, было обещано в ближайшее время испробовать новые импортные препараты, но тон врачей не оставлял особой надежды.
Домой Лунина подбросил Асх Шендерович на белой «тойоте» – дела у дхарского центра явно шли в гору. Когда автомобиль уже подъезжал к Набережной, Николай заметил на щите большую афишу. Мелькнуло знакомое раскосое лицо. Он попросил притормозить и понял, что не ошибся – Алия давала очередной концерт в «Олимпийском».
Старая лунинская квартира изменилась. Ольга навела в ней невиданный ранее порядок, исчез весь архив, переданный на хранение Лиде. Николаю сразу стало неуютно, родной дом показался чужим, а сам он – никому не нужным.
О своей новой работе Ольга почти ничего не рассказывала и лишь просила Николая поменьше беспокоиться и вовремя принимать назначенные лекарства. Келюс вяло соглашался, поскольку чувствовал себя и вправду скверно. Его снова раздражал яркий солнечный свет, совершенно не хотелось есть, а в закатные часы Николай не мог даже двигаться и лежал с закрытыми глазами на диване, чувствуя страшную тяжесть во всем теле и еле уловимый привкус крови во рту.
Ольга садилась рядом и начинала рассказывать о днях, проведенных в призрачном замке ди Гуаско, где время шло совсем по-иному и порой девушке казалось, что прошло не больше суток, как она переступила порог донжона. Она говорила о старинной музыке, звучавшей под мрачными каменными сводами, о пергаментных манускриптах, которые ей показывал сеньор ди Гуаско. Порой, увлекшись, Ольга начинала читать врезавшиеся ей в память стихи на странном языке, чем-то похожем на французский. Лишь много позже Николай понял, что это провансальский, язык древней, исчезнувшей навсегда Окситании. Иногда он брал в руки золотой перстень с пентаграммой – подарок бородатого Чезаре, и ему начинало казаться, что он слышит далекие звуки лютни…
Днем Николаю было совершенно нечего делать. Вначале его не тянуло на улицу, вполне хватало газет и теленовостей. Дела в его бывшей стране шли все хуже, тревога слышалась в беспокойных голосах телекомментаторов, и Келюс часто вспоминал слова Генерала, велевшего быть готовым идти в военкомат. Сейчас это Лунину не грозило, но он знал, что в любом случае не станет больше играть в красных и белых. Штурм Зимнего или защита Белого Дома казались теперь страшными инсценировками, нужными лишь неведомому режиссеру. Впрочем, и этот режиссер уже не казался таким загадочным.

Дня через четыре Николай почувствовал себя лучше и, созвонившись, отправился в гости к Лиде. Там он снова нашел перемены. Странные картины потеснились. Почти всю стену заняла огромная, аккуратно вычерченная карта. Келюс пригляделся и сразу узнал таинственный горный район, в центре которого находится Объект № 1. Теперь карта уже не была «слепой». Рука Лиды нанесла на ватман десятки странных, экзотично звучавших названий. На столе лежало несколько потрепанных книг с библиотечными штемпелями. Лунин раскрыл одну из них: там рассказывалось о жизни и обычаях небольшого тибетского племени ботов, иначе называемых «бхотами». Тут же лежал том словаря мифов, заложенный на букве «т». В разделе, посвященном тибетской мифологии, были подчеркнуты имена злых духов Шинджи и Нарак-цэмпо…
Теперь художница носила очки. Перехватив взгляд Келюса, она пожаловалась, что после травмы стало трудно рисовать и читать мелкий шрифт. Впрочем, очки ее не портили, лишь придавали курносому лицу некоторую суровость, Лунин сообразил, что Лида напоминает ему персонаж революционных «вестернов» – подпольщицу-террористку.
Сварив кофе, Лида начала с азартом рассказывать о том, что удалось сделать за эти недели, и Николай понял, что его дело перешло в надежные руки. Художница связалась с Валерием, который сообщил, что тяжелый черный футляр укрыт в горах. Предусмотрительный доцент изготовил подробный план, который также был спрятан у одного из надежных знакомых. Какие-то особые новости были у Семина, но Валерий обещал рассказать о них только при личной встрече.
Неутомимый Асх Шендер начал поиски братьев-дхаров за океаном, но пока безрезультатно. Зато откликнулись специалисты. Профессор из Абердина Рост Арцеулов обещал в ближайшее время посетить Столицу, а молодой французский антрополог Шарль Карно сообщил, что начал опыты по решению дхарской загадки и рассказывал о первых успехах. Лида запомнила его фразу, что дхары – это и есть настоящие люди, а «асхары» не более чем какие-то аксолотли. Келюс не без труда вспомнил, что аксолотли – это остановившиеся в своем развитии головастики, но какое эти головастики имеют отношение к людям, так и не понял.
Девушка минуту помолчала, а затем сообщила, что в лесу, недалеко от поселка имени Шестнадцатого Партсъезда, нашли одежду Фрола. Его самого отыскать не удалось, и среди дхаров все увереннее раздавались голоса, что эннор-гэгхэн скоро должен воскреснуть и вернуться к своему народу. Впрочем, были и другие новости. Виктор Ухтомский встретил Звездилина, и великий бард поспешил сообщить, что несколько раз видел Алию в сопровождении того, кого раньше называли капитаном Цэбэковым. Был ли это действительно Китаец, перепуганный маэстро ручаться не мог…
Николай стал внимательно рассматривать карту на стене, слушая рассказ девушки о загадочной бхотской организации, следы которой обнаружены в недавно рассекреченном архиве Коминтерна. Тот, кого называли Нарак-цэмпо, когда-то учился в Столице, затем на долгие годы пропал, появившись здесь лишь накануне памятной Келюсу августовской ночи 91-го. По просьбе Лиды один журналист начал разбирать документы, посвященные связям бывшего руководства страны с Тибетом, но эта работа была тут же прервана. Бумаги оказались засекреченными, так же, как и все, связанное с «Карманом» и с личностью одного из первых социал-демократов России, носившем странную для революционера кличку «Агасфер».
Рядом с картой на стене Лунин заметил маленькую, неважно выполненную фотографию красивого чернявого парня лет двадцати пяти. Губы незнакомца улыбались, но большие темные глаза, как показалось Николаю, были невеселы и тревожны.
– Это Максим Кравец, – пояснила Лида. – Киевский журналист. Сюда приезжал его брат, он не верит, что Максим погиб из-за несчастного случая. Там, в Киеве, остались его друзья, и они хотят с нами связаться.
Келюс вспомнил рассказ Алексея. Максим Кравец, тележурналист готовивший материалы по Чернобылю, тоже, как когда-то Лунин, преступил невидимую черту…
– Его брат сказал, что Максим оставил копии каких-то очень важных документов, но его друзья пока не решаются достать бумаги из тайника. Недавно один их них был ранен.
Келюс кивнул. Значит, не только он и его друзья решились бросить вызов всемогущей Силе! Их маленькая когорта смыкала ряды…
Провожая Николая, художница вскользь заметила, что в ближайшее время можно ожидать новостей.

Прошло два дня. Над Столицей сгустились ранние зимние сумерки. За окнами лунинской квартиры тусклым бледным светом горели уличные фонари, в самой же квартире было темно. Николай, как почти всегда в это время, неподвижно лежал на диване, чувствуя, как медленно, но неотвратимо надвигается бездонная черная пропасть. Ольга сидела рядом в старом кресле. Внезапно зазвонил телефон, девушка бесшумно встала и вышла из комнаты.
– Это Лида, – сообщила она, вернувшись через минуту, – у нее какие-то гости, и они собирались к нам. Я сказала, что вам плохо.
– Нет-нет! – Келюс чуть привстал с дивана. – Пусть приезжает! Может быть, что-то важное…
Гости приехали минут через сорок. Обычно в это время Николай уже приходил в себя, но в этот вечер приступ затянулся, и Ольга провела гостей в комнату, предупредив, чтобы не зажигали свет. Кроме Лиды и Алексея, который на этот раз был в военной форме, Келюс увидел третьего – высокого крепкого мужчину в штатском костюме. Его лицо, плохо заметное в темноте, показалось знакомым.
– Я не знал, что тебе так худо, Николай, – сочувственно заметил Алексей, – иначе бы не напрашивался.
– Да ну! – слабо запротестовал Келюс. – Это, бином, еще не плохо! К тому же, скоро должно полегчать…
И он с интересом покосился на третьего гостя. Тот осторожно присел на стул, поглядев на Николая с явным сочувствием.
– Добрый вечер, Николай Андреевич, – улыбнулся он, стараясь говорить тише, что плохо удавалось. – В утешение могу сказать, что вид у вас все же лучше, чем тогда, когда мы виделись в последний раз. Признаться, я уже не надеялся когда-либо побеседовать со Специальным Представителем Президента.
– Пан генерал! – удивился Келюс, узнавая Нестеренко. – Какими судьбами! Вы, часом, не военнопленный?
Генерал смеялся долго, Алексей присоединился к нему, правда не без некоторого смущения.
– Почти угадали, – кивнул, отсмеявшись, гость. – Я здесь инкогнито, для чего специально приехал поездом. Конспирация детская, но иногда помогает.
Келюс попросил Ольгу сварить гостям кофе, а для Нестеренко, кофе не пьющего, чаю. Николай настолько ободрился, что встал, перебравшись в одно из кресел. Включили боковой свет, и комната сразу приобрела уютный вид.
– Я хотел вас повидать в любом случае, – начал Нестеренко. – Вы были ранены на нашей территории, так что мы несем за вас ответственность. Поэтому, несмотря на мой штатский вид, вполне официально выражаю вам свое сочувствие.
Келюс кивнул, хотя и понимал, что его желали его видеть не только из-за этого.
– Вы зря не обратились к нам. Дело не только в суверенитете, хотя мы, как молодая держава, очень на этот счет ранимы. Без нас вы же ничего не смогли сделать! Ей-богу, словно Отто Скорцени! Не буду спрашивать, где «Ядро»…
– Уже спросили, – вздохнул Лунин. – Скантр сейчас находится вне досягаемости двух наших правительств. Самое любопытное, что и я не знаю, где именно.
– Не боитесь? – Нестеренко покачал головой. – Демократия, конечно, демократией…
– Не боюсь.
– Я все это к тому, что вместе мы бы взяли эту банду тепленькими. Пещера сейчас набита нашими экспертами. Один Голубой Колодец чего стоит! Правда, об этом мы лучше поговорим послезавтра…
Нестеренко выразительно поглядел на Алексея. Тот кивнул:
– Отец собирает нас всех. Приглашены Шендерович и Ухтомский…
– Я позвонила Валерию, – добавила Лида, – он тоже будет. Может быть, успеет приехать Семин…
– Ну и я напросился, – вновь усмехнулся Нестеренко. – Наше правительство, несмотря на известные трения с вашим, предложило объединить усилия…
– Отец согласен, – вставил Алексей. – Может, будет еще кое-кто из соседей, но об этом еще рано говорить.
– Значит, пан генерал, вы здесь согласно приказа? – поинтересовался Келюс. – А приказали бы другое?
– Приказ – он есть приказ, – Нестеренко развел руками. – Но я здесь не только поэтому. Я хорошо знал Максима Кравца. Мы вместе были в Чернобыле, он делал свои первые репортажи, а мы закидывали с вертолетов свинец в этот адов котел. Мы все любили Максима… Со мной приехали двое его друзей, привезли кое-какие бумаги. И не только бумаги, но об этом, опять же, послезавтра…
– В общем, мы заехали, чтобы пригласить тебя, Николай, – заключил Алексей. – Ты ведь все это начинал. И без тебя, боюсь, дело не пойдет.
– Без меня? – удивился Лунин. – Пойдет, бином! Сейчас от меня толку мало…
– Дхары тебе верят, – вмешалась художница. – Точнее, верят только тебе. Ну, если тебя интересует и мое скромное мнение…
– Отец сказал, чтобы ты был обязательно, – усмехнулся Алексей. – Точнее, он выразился немного иначе. Мол, сам заварил, пусть сам расхлебывает.
– Ну вот, – обреченно вздохнул Келюс. – Нашли вождя!
– Мы не искали, Николай, – спокойно заметила Лида, – это ты нашел всех нас…
– Да ну! – Келюс возмущенно махнул рукой. – Скоро мемориальную доску повесите! Здесь, на Доме, их уже полтыщи, будет еще одна.
– Николай болен, – внезапно заговорил Ольга, до этого не принимавшая участия в разговоре. – Через три дня у него переливание крови.
– Вот как? – растерялся Алексей. – Жаль… Не хотел говорить, но отец получил новые сведения. Очень важные… А, ладно, скажу! Мы нашли человека, который три года проработал в Шекар-Гомпе…
– Где-где? – удивился Николай.
– Вы называете это Оком Силы.
– Я буду, – резко выдохнул Келюс. – Буду обязательно… Алексей, куда мне приехать?
– Машина заедет за тобой в четыре вечера послезавтра. Ну все, теперь Ольга Константиновна сочтет меня провокатором!

Гости ушли, а Николай все не мог успокоиться. Значит, Око Силы – уже не просто точка на «слепой» карте! Шекар-Гомп – странное, непривычное имя… Объект № 1 уже не мог прятаться под псевдонимом, а давнее поверье говорило, что знающий имя врага сумеет его одолеть…
– Вы пойдете туда, Николай? – внезапно спросила Ольга, молча наблюдавшая за взволнованным Келюсом. – Неужели с вас не хватит?
– Может быть, и хватит. Но ведь я действительно все это начал. В конце концов, Ольга, что мне терять-то?
– А мне? – резко спросила девушка. – Мне, выходит, терять тоже нечего? Коля, когда я увидела вас в госпитале… Я верующая, но если бы… Я бы просто сняла скантр.
– Да что вы выдумываете! – возмутился Лунин.
– Я не выдумываю… но даже не это самое страшное. Вы и ваши друзья, Коля… Вы поверили, что власть одумалась, поумнела, что они решаться уничтожить источник своей же силы? Знаете, я вначале считала, что меня взяли на службу… из-за меня самой. А потом поняла – из-за вас. Вы им нужны – пока. Насколько долгим будет это «пока», Коля? Завтра я попрошу об увольнении и постараюсь быстрее уехать. Если бы не вы, я сделала бы это уже давно…
– Да что вы, ей богу! – растерялся Лунин. – Ну, верить им, бином, и вправду не стоит, но у них выхода другого нет. Пока…
– Вот именно – пока, – кивнула девушка. – Я старше вас, Коля. На целую жизнь – и целую смерть. Никого из вас… из нас не пощадят. Мне не страшно, но есть еще ваши друзья. Есть вы…
Она взглянула Николаю прямо в глаза.
– Но если вы останетесь, останусь и я… Впрочем, не смею навязывать вам свое присутствие, Коля. Просто мне казалось…
Девушка замолчала. Келюс щелкнул зажигалкой, но тут же затушил сигарету. Ответить было нечего. Если Ольга уйдет, он останется один в огромной квартире, полной призраков, и это будет его единственная компания на ближайшие месяцы. До той минуты, когда призраком станет он сам…
– Просто мне казалось, – вновь заговорила девушка, – что я вам нужна не только в качестве вашей вдовы…
Ольга медленно встала, шагнула к нему. На миг Лунину ощутил радость – невозможную, невероятную… Но тут же все стало на свои места.
– Вы правы, Оля, – улыбнулся он. – Вам стоит уехать.
Лицо девушки как-то странно дрогнуло.
– А насчет вдовы я шутил. Извините, если шутка вышла дурацкой!

Келюс проснулся среди ночи, поглядел на циферблат настенных часов. Полчетвертого… Комнату заливал слабый желтоватый свет уличных фонарей. За окном шел снег, огромный двор Дома на Набережной был бел и девственно чист.
Еще секунду назад Николай помнил, почему ему надо проснуться. С ним кто-то говорил во сне, говорил о чем-то настолько важном, что Келюс приказал себе немедленно пробудиться. Но, открыв глаза, он мгновенно все забыл – в последнее время Николай не помнил свои сны.
Он нерешительно постоял у окна, пытаясь вспомнить, но понял: бесполезно. Спать не хотелось, и Лунин отправился на кухню, чтобы по старой привычке выпить чаю. Уже зажигая конфорку, он подумал, не связано ли это с завтрашней встречей у Генерала. Да, похоже, так оно и есть. Его просили куда-то приехать. Не к Генералу, не к Лиде… Николай сел на стул, слушая гудение чайника, и вдруг перед его глазами встала огромная поляна, посреди которой стоял старый деревянный дом. Из трубы шел легкий дымок, вокруг лежал белый чистый снег…
Все стало ясно. Николай даже удивился, почему не вспомнил сразу. Его сбил с толку снег – в последний раз он видел эту поляну летом, когда все было покрыто высокой некошеной травой, а вокруг стояла зеленая стена леса…
Конечно, это казалось нелепостью – из-за полузабытого сна срываться с места и ехать в глушь, куда даже электричка добирается не один час. Но он часто за последний год совершал нелепые поступки. Кроме того, Лунин был совершенно свободен, а завтра предстоял трудный день. Пустой зимний лес, ослепительно-белый снег, чистый, не отравленный дыханием города воздух… В любом случае это была неплохая идея.
Он заварил кофе в небольшом термосе, кинул его в старую сумку и вдруг сообразил, что по заснеженному лесу идти будет нелегко. Впрочем, это тоже решалось. Стараясь не шуметь, Лунин снял с антресолей старые лыжи, на которых не ходил уже года четыре.
…Перед тем как уйти, он заглянул к Ольге. Девушка спала, и бледно-желтый свет фонарей падал на ее спокойное лицо. Николай положил рядом записку, в которой сообщал, что вернется к вечеру, и аккуратно прикрыл скрипящую дверь. Уже в прихожей он вспомнил, что забыл одну важную вещь. Вернувшись, Лунин положил в сумку темные очки – глаза, плохо переносившие дневной свет, не выдержали бы снежной белизны.

На вокзал он попал быстро: подвернулось такси, и Келюс успел на шестичасовую электричку. Пассажиров было мало, Николай забился в угол и задремал. Проснулся он от рези в глазах – позднее солнце уже успело встать над снежно-белым горизонтом. Лунин надел темные очки, посмотрел на часы и понял, что скоро будет на месте.
Конечная станция, оживленная только в летние дни, теперь, этим зимним утром, была совершенно пуста. Никто не обратил внимания на Николая, разве что заспанная кассирша бросила беглый взгляд, приняв его за чудака-туриста. Лунин долго возился с креплениями, наконец, удовлетворенно вздохнув, оттолкнулся палками и не спеша двинулся по лесной просеке.
Поначалу идти было трудно, ночью выпал снег, и узкие лыжи тонули в белой целине. Но постепенно Келюс приспособился и пошел быстрым шагом, вспомнив полузабытые навыки воскресных лыжных походов. Ему совсем не было холодно, хотя мороз стоял немалый, даже ветви деревьев негромко потрескивали, будто жалуясь на стужу. Николай, сняв рукавицу, взял в руку горсть снега. Ладонь ничего не почувствовал, словно поднял с земли комок белой ваты…
Он бросил комок снега, натянул рукавицу, хотя в этом не было ни малейшей нужды, и вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Лунин обернулся – утренний лес был пуст, даже птицы исчезли, прячась от мороза. Келюс удивленно пожал плечами – и вдруг услыхал Голос. Николай сразу узнал его, только в далекую уже летнюю ночь слова доносились откуда-то из темноты, теперь же Голос звучал прямо в его сознании.
– Теперь ты такой же, как твои враги, твой Знак на груди мертв…
– Не такой, – беззвучно ответил Келюс, понимая, что его услышат и так. – И вообще, невежливо влезать в чужие мысли…
– Я здесь хозяин. Когда-то без моей воли сюда не могли заходить ни звери, ни люди, ни дхары… Я помог тебе в ту ночь…
– Ну спасибо!
Келюс вновь оглянулся, но вокруг было так же пусто, только вдали, над деревьями, бесшумно промелькнула большая черная птица.
– Хоть представьтесь, а то неудобно.
– Тебе, забывшему веру отцов и предания прадедов, мое имя ничего уже не скажет. У людей я носил имя Ирий. Прощай!..
– Ирий…
Странное имя ни о чем не говорило. По-гречески «Ирий» означало «мир», но боги Эллады никогда не почитались в северных лесах.
Дорога оказалась неожиданно длинной, и Келюс уже начал опасаться, что перепутал тропинку, когда внезапно лес расступился, и он вышел на поляну. Все было точно так, как он видел во сне: ровный, ничем не порушенный снег, изба с легким дымком над трубой – и никого вокруг.
Уже с края поляны было заметно, что старый дом приведен в порядок. Чьи-то руки починили крыльцо, ровно висела дверь, окна поблескивали стеклами. Правда, подойдя ближе, Лунин с удивлением понял, что в рамы вставлено не стекло, а что-то другое – почти не прозрачное, с тонкими белыми прожилками. Уже у самого дома он сообразил: слюда! Тот, кто сделал это, явно был поклонником старины.
Николай прислонил лыжи к крыльцу, подумав о том, что скажет хозяевам. В доме кто-то жил, и появление непрошеного гостя следовало как-то объяснить. В конце концов, решив представиться заблудившимся туристом, Келюс легко взбежал на крыльцо и в нерешительности остановился у двери, заметив, что снег у входа не тронут. Тот, кто жил здесь, не покидал дом с прошлой ночи. Николай постучал, подождал минуту, а затем легко нажал на ручку. Дверь отворилась сразу, даже не заскрипев – петли оказались смазаны. Николай громко окликнул хозяев, вошел внутрь и удивленно остановился. Здесь все осталось почти таким, как в то утро, когда он уезжал в Столицу. Даже еловые ветки, на которых он лежал, оказались на месте, но Лунин понял, что какие-то перемены все-таки произошли. Пол был подметен, у горящей печи аккуратно высилась поленица сухих дров, но изменилось еще что-то… Николай взглянул в красный угол и понял. В прошлый раз там было пусто, только неровные светлые пятна обозначали место давно унесенных икон. Теперь на их месте висела новая – большая, сияющая позолотой, странно смотрящаяся здесь, в убогой избе.
Келюс еще раз окликнул неведомо куда исчезнувших постояльцев, положил сумку на пол и подошел к иконе. Бросив на нее беглый взгляд, он удивился и всмотрелся внимательнее. Вначале показалось, что это современная работа, грубо копирующая давних мастеров, но вскоре Лунин понял, что икона старая, лишь краски отчего-то блестели так, словно положены вчера. Неведомый мастер явно знал какой-то секрет.
Николай мало понимал в иконописи, но сразу сообразил, кто изображен здесь – Сергий Радонежский, о подвигах которого он рассказывал как-то молодому послушнику. Да, это был Сергий, но композиция сразу же удивила. Святой был не один, его окружало множество фигур, мужских и женских: монахи и миряне, люди в сверкающих доспехах и мужицких рубахах. Николай никогда не видел прежде подобного и теперь, не имея другого занятия, принялся с интересом изучать икону.
Неведомый мастер разделил пространство надвое. В верхнем ряду стояли люди в светлых одеждах, их лики были суровы и просветленны, как будто они уже вознеслись над этим миром. Ниже стояли другие, их было значительно больше, весь их вид говорил о решимости и непреклонности, словно им предстоял тяжелый бой. Высокая фигура Святого в темном монашеском плаще поверх светлой рубахи со свитком в левой руке и с благословляющей правой соединяла оба ряда. Лунин понял, что прав в своей догадке – те, кто был наверху, уже выполнили свой земной долг, но стоящие внизу шли им на смену.
Темные очки мешали, Лунин сунул их в карман куртки и всмотрелся. Лицо Сергия казалось суровым и надмирным, словно великий заступник Руси гневался на своих неразумных потомков. Сергий, основатель Троицкой Лавры, отрок Варфоломей, сын ростовского боярина Кирилла, переселенного в Радонеж волею Ивана Калиты…
И вдруг Келюс понял, что темные очки подвели его. Лицо Сергия не было гневным. Серые, близко посаженные глаза смотрели с чуть заметной знакомой улыбкой, благословляющие персты правой руки, казалось, готовы дрогнуть, а губы – шевельнуться, произнося такое знакомое: «Не бойся, воин Николай!» Варфоломей Кириллович глядел на него, и Келюсу показалось, что на Святом уже не монашеская риза, а обыкновенный светлый плащ, и за ним не золотое сияние, а грубо окрашенная стена Белого Дома… Николай, боясь вздохнуть, осторожно перевел взгляд вправо, где плечом к плечу стоял сонм почивших праведников. Лики стали оживать под его взглядом, и Келюс понял, что узнает их всех.
…Впереди, в червленом плаще и высокой княжеской шапке стоял Фрол, и лицо его было не строгим, как показалось вначале, а обыкновенным, улыбающимся, только улыбка казалась непривычной, грустной. Чуть дальше были два воина в сверкающих кольчугах, два Михаила, прадед и правнук, и Келюс вдруг понял, насколько похожи лица Михаила Корфа и Мика Плотникова. За плечом барона стояла красивая девушка в темном платке, из-под которого выбивались белокурые пряди. Таня Корнева – Кора смотрела на Николая с тайной тревогой, и на груди ее сверкал серебряный крест.
Чуть дальше Николай увидел лицо, показавшееся вначале незнакомым. Красивый юноша в богатой ферязи стоял в стороне от остальных, и его смуглое лицо было полно боли и муки. Келюс уловил отчаянный, словно зовущий на помощь, взгляд и вспомнил Максима Кравца. За ними шел еще один ряд, терявшийся в легкой золотистой дымке, но Николай понял, что узнает высокого рыжего парня в легких кожаных доспехах. Только теперь через плечо Сержа был перекинут не автомат, а длинный тонкий лук. А возле него стоял тот, кого Келюс меньше всего ожидал увидеть на иконе – Николай Лунин-старший, комиссар гражданской, и был на нем серый плащ, похожий на те, что когда-то носили большевистские наркомы…
Лунин перевел взгляд ниже и увидел тех, кто ждал его в Столице. В первом ряду стояли Ухтомский и Алексей в красных плащах поверх блестящих лат, слева от Виктора была Лидия в белом платье с серебряным шитьем, во втором ряду застыли дхары в странных, никогда не виденных Келюсом одеяниях, и на голове каждого был легкий кожаный шлем. А дальше – люди, незнакомые и случайно встреченные, их было много, десятки, их ряды терялись в золотистой дымке фона.
…Ольга стояла в центре, и была на ней маленькая золотая корона, такая же, как и той ночью, у призрачной башни замка ди Гуаско…
Впереди всех, чуть отступив от первого ряда, художник поместил невысокого воина в светлых одеждах, его меч покоился в ножнах, а в руке желтел небольшой сверток с монограммой Христа. На голове того, кто возглавлял воинство Сергия, не было шлема, короткие волосы казались странными, почти белыми, и Николай понял, что молодой воин совершенно седой. Лицо его было чистым и спокойным, словно он уже все решил для себя и теперь готов вести остальных в бой.
Келюс всмотрелся в того, кто должен возглавить их всех, и вдруг понял, что узнает седого вождя. Это был он сам, безработный историк Николай Андреевич Лунин, отставной демократ и вечный неудачник. И Келюс почувствовал жгучий стыд, будто он сам посмел поместить себя среди сонма бойцов и праведников…
Николай закрыл глаза, помотал головой и поспешно надел темные очки. Золотистое свечение померкло, и он облегченно вздохнул – икона сразу же приобрела прежний вид, лица тех, кто стоял рядом с суровым Сергием, который теперь ничем не походил на Варфоломея Кирилловича, были совершенно незнакомы. Просто икона, наверняка редкая, неизвестно почему попавшая в эту заброшенную избу…
Он отошел в сторону, хотел закурить, но одернул себя – курить в чужом доме было неудобно. Николай вытащил сигарету и уже собирался выйти на крыльцо, когда услыхал стук. Кто-то рубил дрова, и этот кто-то был совсем рядом. Келюс смутился. Очевидно, вернулся хозяин, и теперь придется объясняться по поводу непрошеного вторжения. Он еще раз вспомнил заранее приготовленную версию о заблудившемся туристе и открыл дверь.
От леса к крыльцу вела небольшая тропинка, кончавшаяся неподалеку от дома. Там, на очищенном от снега пятачке, высокий человек в старом латаном тулупчике колол дрова. Тяжелый топор-колун раз за разом взлетал вверх, толстые поленья послушно распадались от первого же удара. Только по чуть сутулой спине и седым волосам, выбивающимся из-под шапки, можно было понять, что человек очень стар.
Лунин хотел окликнуть хозяина, но тот оглянулся сам.
– Здрав будь, Николай Андреев, сын Лунин!
Варфоломей Кириллович улыбнулся, аккуратно прислонил топор к крыльцу и принялся отряхивать снег с рукавиц.
– Согрелся ли в избе, воин Николай? Я с вечера топил…
– Здравствуйте, Варфоломей Кириллович! – пробормотал Келюс, все еще не веря своим глазам. – Как вы здесь? Откуда?
– Дивного тут, воин Николай, нет ничего. Избу сию я осенью нашел, подладил малость да и захожу порой. Место сие приметное. Тут в давние годы иная изба стояла, в которой сам Сергий бывал. В одном житии прочел я, что именно тут он свою судьбу выбрал. Будто, отроком еще, встретив здесь некоего раненого воина, излечил его, и было сие первым чудом Святого мужа. А воин тот поведал про некоего старца, в лесах спасавшегося, и решил отрок Варфоломей тому старцу наследовать. Даже имя его принял, как иноком стал.
Келюс вспомнил то, что случилось летом, и совсем растерялся. Он хотел рассказать об этом старику, но вовремя сдержался. Такому даже Варфоломей Кириллович не поверит!
– Не то дивно, что я здесь, – продолжал тот, – дивно, как ты от своих хором столичных сюда путь нашел.
– А я тут тоже бывал. На вылазке как-то, ну и потом… Икона здесь красивая!..
– Не красота в иконе важна. Но икона и в самом деле знатная. Века три ей, а то и больше.
– А там Сергий на вас похож, – решился Келюс. – То есть, мне показалось, что похож. Вначале… Вы ведь его полный тезка, как это я с самого начала не сообразил? Ведь у Нестерова есть картина про отрока Варфоломея…
– Сие совпадение суть, – проговорил старик столь серьезно, что Николаю вдруг показалось, что над ним слегка подтрунивают. – Наука мирская сии совпадения в расчет не берет. Не так ли?
– Ну вот и вы, – обиделся Келюс. – Сейчас все, бином, за науку взялись, все верующими стали! Крестики носят. Модно, видите ли…
– Отрадно зреть, сколь ты за истинную веру болеешь, – улыбнулся Варфоломей Кириллович. – Отринь сомнения, воин! Крест на неверующем мертв, и не умалится от того слава Страдавшего… Пойдем в избу, воин Николай. Зря, что ль, топлено…
Зайдя в дом, Лунин помог подкинуть дрова в печь, затем они со стариком уселись за стол, и Келюс извлек из сумки термос. Кофе досталось каждому всего по глотку, но любимый напиток слегка подбодрил и успокоил. Николай попросил разрешения закурить и коротко поведал о том, что случилось за эти месяцы. Временами Келюсу казалось, что даже Варфоломей Кириллович не поверит такому, но странный старик слушал серьезно, не перебивая.
– Утешать не буду, – вздохнул он, дослушав до конца, – друзей не воротишь… Выходит, тебе, воин, доведется до конца достоять. Ежели не устал, конечно…
– Я не устал! – Келюс отвернулся. – Только толку с меня… Температура – тридцать два градуса… Я ведь попросту нелюдь, ярт!
Старик покачал головой:
– Не станешь им, если не сдашься. Иначе нельзя, не только свое дело на плечах несешь…
– И вы тоже! Нашли вождя! Мне уже самому чудится… На иконе себя увидел.
– На той? – Варфоломей Кириллович улыбнулся и кивнул в красный угол. – Где я с Сергием схож? Не верь искушению лженаучному! Того быть не может, ибо не может быть никогда. Так ли реку, воин?
– Можете не намекать, – устало вздохнул Келюс. – Но тогда… Объясните! Кто вы? Что все это значит?
Старик сочувственно поглядел на Николая:
– Не стану, воин, не обижайся. Объясню – не поймешь, а поймешь – не поверишь. Сам до всего дойдешь… Ты и сейчас служишь Тому, от Кого отрекаешься. Не торопись, все узнаешь.
Келюс не стал спорить. Вспомнился странный Голос, слышанный в лесу, и Николай решил спросить о нем у всезнающего Варфоломея Кирилловича.
– Ирий? – ничуть не удивился тот. – Будь спокоен, Николай, не бесы тебя кликали. Только прав сей Голос: забыли люди то, что пращуры знали. Ты, почитай, угадал: «ирий» – не только по-гречески «мир». Спроси у дхаров, они помнят. По-дхарски Его имя «Эрво-мвэри»…
– Ну вот, объяснили! – Келюс огорченно вздохнул, и тут его взгляд упал на часы. Время подходило к двум, короткий зимний день близился к концу, и Келюс понял, что простоял перед странной иконой куда дольше, чем думал.
– Пора тебе, – кивнул старик. – Скоро темнеть станет.
Николаю вдруг захотелось спросить Варфоломея Кирилловича о чем-то важном, может быть самом главном, но слова не шли. Он вздохнул, закинул на плечо сумку.
– Не бойся, воин Николай, – улыбнулся тот, кто был так схож с Сергием. – Все еще успеешь. А сейчас – спеши. Именем Того, Кого тебе еще предстоит узнать, благословляю тебя, воин!..
И Варфоломей Кириллович осенил растерянного Николая широким крестом.
…Уже у края поляны Келюс оглянулся. Старик стоял у крыльца, и Николаю почудилось, что вокруг него струится золотое свечение. Наверное, виной было закатное солнце, медленно опускавшееся к вершинам припорошенных снегом старых деревьев…

…А далеко на востоке уже наступила ночь, и тьма окутала громады закованных в ледяной панцирь горы. Шекар-Гомп утонул в черноте, словно древний монастырь вымер и опустел. Но смотреть на старые стены и высокие квадратные башни было некому. Уже многие годы путь сюда был закрыт, и даже всевидящие глаза спутников слепли, не в силах разглядеть недоступную тайну. 
Но Шекар-Гомп – Страж Раны – не вымер. Над башнями бесшумно вращались решетчатые уши локаторов, ввысь вздымались гигантские антенны, а где-то в глубине, укрытые камнем и металлом, их хозяева чутко следили за подвластной им страной. Невидимые волны могучего излучения неслись на северо-запад, подавляя непокорных и укрепляя волю послушных. Око Силы застыло в покое, но покой был лишь кажущимся. В любую секунду невидимая мощь готова была всколыхнуться и смертельной тяжестью обрушиться на мятежников. 
Однако сегодня этот покой, покой силы, оказался нарушен. Слепли локаторы, излучение терялось в пространстве, и покорная долгие десятилетия страна выходила из-под привычной власти. Могучая мысль, отвыкшая от сопротивления, металась в поисках выхода. Укрывшиеся за стенами Шекар-Гомпа знали, как надо усмирять непокорных, но теперь прежняя уверенность исчезала. Редкие сигналы, долетавшие сюда, говорили о самом страшном – вдали, где-то посреди заснеженной, замерзающей страны, обреченной, казалось, на гибель, неспешно и неодолимо собиралась другая Сила, способная сокрушить мощь безымянных властелинов. 
Шекар-Гомп не думал о поражении. Имена ослушников были известны, приговоры – подписаны. Око Силы готовило сокрушительное возмездие. 
Наступал Год Черного Петуха, от Рождества же Христова 1993-й… 

Конец третьей трилогии 
1992 г. 

Маленькое авторское послесловие

Готовя «Око Силы» к публикации, автор столкнулся с непростой проблемой. Поскольку четвертая, заключительная трилогия романа едва ли будет написана, имелся соблазн слегка изменить текст, дабы «закруглить» повествование, рассказав о том, что случилось с героями первых книг. Сделать это тем более легко, что некоторые из них незримо для читателей присутствуют в третьей трилогии, достаточно было их назвать и вывести на свет: персональный пенсионер Карабаев вместе с Луниным-дедом отвечает за убежище-«Карман», в далеком Абердине профессор Арцеулов берет в руки телефонную трубку, чтобы позвонить Виктору Ухтомскому, эфирный корабль «Командор Лебедев» под командованием Семена Богораза выходит на околоземную орбиту. Да и поквитаться с Агасфером-Вечным было бы совсем не лишним. Сколь славно, по примеру моих коллег, собрать героев-победителей, усадить вместе с их прекрасными подругами под цветущую алычу и напоить марочным шампанским!
Автор, однако, не стал этого делать. Текст, написанный и опубликованный, живет своей жизнью, и в его незаконченности имеется свой высший смысл. Несколько лет назад, когда писался роман, автор еще верил если не в обед победителей под сенью алычи, то по крайней мере в то, что даже неравная борьба без шансов не успех способна задержать Аргмагеддон. Жизнь показала всю наивность подобных надежд. Посему «Око Силы» останется незаконченным и незавершенным, остановившись на пороге года от Рождества Христова 1993-го, развеявшего мечты поколения, защищавшего Белый Дом.

Андрей Валентинов. Январь 2001 года.